— Верочка, приезжай, пожалуйста. Что-то мне совсем плохо стало.
Голос Светы в трубке звучал глухо, будто она говорила через подушку. Вера выключила звук телевизора и выпрямилась на диване. Рядом Денис щёлкал пультом, перебирая каналы.
— Свет, что случилось? Опять давление?
— Не знаю. Дышать тяжело. И руки немеют. Я детей уложила, не хочу их пугать.
— Скорую вызвала?
— Нет ещё. Может, пройдёт. Просто приезжай, ладно? Я одна тут, а если что...
Вера уже шла в прихожую, натягивая куртку. Денис обернулся с дивана.
— Ты куда на ночь глядя?
— К Свете. Ей плохо.
— Опять? Она каждый месяц жалуется. Два часа до её Ольховки, ты серьёзно?
— Поехали со мной, вдвоём проще, я за рулём устану.
Денис откинулся на спинку дивана и покачал головой.
— Нет. Я с пяти утра на ногах. Если каждый раз срываться по звонку...
Вера застегнула молнию, взяла ключи от машины со столика в прихожей.
— Ладно. Не жди.
Дорога тянулась тёмной лентой через осенний лес. Фары выхватывали мокрый асфальт, жёлтые листья на обочинах. Вера сжимала руль и думала о том, что Света жаловалась на здоровье ещё летом. Говорила — устаю, голова кружится, сердце колотится по ночам. Вера тогда настаивала: сходи к кардиологу, сдай анализы. Света отмахивалась — некогда, район без ветеринара останется, у Тимы школа, Полине в садик, коровы не ждут. Три года одна после гибели мужа, ни выходных, ни отпуска. И всё на своих ногах, всё сама.
Когда Вера свернула на грунтовку к Ольховке, у дома Светы уже стояла машина скорой. Жёлтые огни мигали, бросая рыжие пятна на мокрый забор. Калитка была распахнута.
Вера вбежала в дом. Двухэтажный, крепкий когда-то — муж Светы строил на совесть, но три года без мужских рук сделали своё. Крыльцо шаталось, перила отошли, штукатурка на фасаде пошла трещинами. Внутри пахло валокордином. Двое фельдшеров склонились над Светой — та лежала на диване в гостиной, бледная, с кислородной маской на лице. Глаза открыты, но взгляд плыл куда-то мимо.
— Вы родственница? — спросил фельдшер, не оборачиваясь.
— Подруга. Я Вера. Она мне позвонила.
— Госпитализация. Сердечная недостаточность, острая. Поедем в областную.
Света потянула руку, стащила маску с подбородка.
— Вер...
Вера присела рядом, взяла её за пальцы. Ладонь была холодной и влажной.
— Тише, тише. Я здесь.
— Вер, присмотри за ними, пока меня не будет. Мало ли что, вдруг надолго положат.
В дверях комнаты стояли Тима и Полина в пижамах, босиком на холодном полу. Тима прижимал к себе сестру, оба смотрели на маму на носилках, не понимая, что происходит.
— Конечно, Свет. Не переживай, я с ними побуду. Ты только лечись и возвращайся.
— Пообещай, — Света сжала её пальцы с неожиданной силой. — Пообещай, что не оставишь их одних.
— Обещаю. Давай, не думай сейчас об этом.
Фельдшер мягко, но настойчиво вернул маску на место. Свету переложили на носилки. В дверях она ещё раз повернула голову, нашла глазами Веру. Потом двери скорой захлопнулись, и машина выехала со двора, оставив после себя мокрые следы на траве.
Вера стояла на крыльце, слушая, как затихает сирена. Октябрьский ветер трепал волосы, забирался под куртку. Она вернулась в дом, прикрыла дверь. Тима и Полина стояли в коридоре, там же, где и минуту назад. Полина тёрла глаза кулачком, Тима молча смотрел на входную дверь, будто ждал, что мама сейчас вернётся.
— Пойдёмте спать, поздно уже, — сказала Вера, стараясь улыбнуться. — Маму повезли к доктору, полечат и привезут обратно. Всё будет хорошо.
Она уложила обоих на втором этаже, посидела рядом, пока Полина не уснула, вцепившись в плюшевого зайца. Тима лежал с открытыми глазами, но молчал. Вера погладила его по голове и вышла.
На кухне она включила чайник. На столе стояла жёлтая кружка — Светина, с облупившимися подсолнухами на боку. Рядом лежал листок с расписанием: «Тима — школа 8:00, Полина — садик 8:30, вызов к Митричу (корова), вечером — анализы???». Последнее слово было подчёркнуто и обведено, рядом стоял вопросительный знак. Анализы, до которых она так и не доехала.
Вера просидела на кухне до рассвета. Звонила в больницу дважды — говорили, что состояние тяжёлое, стабильное. Утром позвонила на работу, объяснила ситуацию, попросила несколько дней за свой счёт. Управляющий помолчал и сказал — ладно, но не затягивай. Потом позвонил Денис.
— Ну как она? Доехала нормально?
— В областную увезли. Сердце, Денис. Серьёзно всё.
— Ясно. А ты когда обратно? У нас в субботу к Лёхе собирались.
Вера потёрла переносицу.
— Мне сейчас не до Лёхи. Тут двое детей, их кормить надо, в школу водить. Больше реально некому.
— Вер, ну ты же не нянька им. Есть же соседи, родственники какие-нибудь...
— Нет у неё никого. Ты это знаешь.
Денис помолчал. Было слышно, как он щёлкает зажигалкой.
— Ладно. Звони, если что.
Вера отвела Тиму в школу, Полину в садик. Обоим сказала одно и то же: мама лечится, скоро вернётся. Полина кивнула и побежала к ребятам. Тима посмотрел на неё долгим, взрослым взглядом и ничего не спросил.
Четыре дня Вера жила в доме Светы. Готовила завтраки, водила детей в школу и садик, кормила кота, отвечала на звонки соседей. Каждый вечер набирала больницу. На пятое утро ей позвонили сами.
Голос врача был ровным, профессионально мягким. Повторный приступ ночью. Обширный. Организм, подорванный годами работы без отдыха, не справился.
Вера положила трубку на стол и долго смотрела на жёлтую кружку с подсолнухами. За окном начинался дождь. Тима и Полина ещё спали наверху, и у неё оставалось немного тишины, чтобы собраться, прежде чем найти правильные слова.
За завтраком она налила Полине какао в Светину кружку — девочка всегда тянулась именно к ней. Тима ковырял кашу ложкой, не поднимая глаз.
— Ребят, мне нужно вам кое-что сказать.
Тима отставил чашку. Полина болтала ногами под стулом.
— Мама очень сильно болела. Врачи делали всё, что могли, но... — Вера сглотнула, — её сердце устало. Оно больше не смогло работать.
Тима не шевельнулся. Только опустил ложку и уставился в стол.
— Это значит, она не вернётся? — спросил он тихо.
— Да, Тим. Не вернётся.
Полина перестала болтать ногами. Посмотрела на брата, потом на Веру. Молча слезла со стула, подошла и вцепилась в Верину руку обеими ладошками. Не плакала. Просто держалась.
— А мы теперь куда? — спросил Тима тем же тихим голосом.
— Никуда. Вы останетесь со мной. Я обещала вашей маме.
Тима кивнул, встал из-за стола и ушёл наверх. Через минуту Вера услышала, как тихо скрипнула дверь его комнаты. Полина по-прежнему не отпускала её руку.
Вера сидела, гладила девочку по волосам и думала о том, что сама до десяти лет росла в детдоме, пока тётка не забрала. Помнила казённые простыни, очередь в умывальник и воспитательницу, которая говорила: «Ничьи вы дети, никому не нужные». Никто тогда не сказал ей «останешься со мной». Теперь она могла сказать это сама.
Через два дня после похорон Вера собрала детей и поехала в город. Нужно было забрать вещи, решить с работой, поговорить с Денисом. Всю дорогу Тима смотрел в окно, не произнося ни слова. С того утра на кухне он почти перестал разговаривать — отвечал кивком или пожатием плеч, а по ночам Вера слышала, как он ворочается за стенкой. Полина, наоборот, ходила за ней тенью, хватала за руку, за подол, за рукав — будто боялась, что и Вера исчезнет, если отпустить.
Съёмная однушка на третьем этаже встретила их запахом сигарет и немытой посуды в раковине. Денис сидел на кухне с ноутбуком. Посмотрел на детей, на сумки в коридоре, на Веру.
— Надолго вы?
— Мне нужно вещи собрать и с управляющим встретиться. Пару дней.
Денис кивнул, ничего не сказал. Первый вечер прошёл тихо. Полина рисовала на полу в комнате, Тима листал учебник, Денис ушёл к другу. На второй день к обеду он вернулся и застал Веру на кухне — она варила суп, Полина сидела на табуретке рядом, болтая ногами.
— Вер, нам надо поговорить, — он кивнул в сторону коридора.
Они вышли в прихожую. Денис прикрыл дверь на кухню.
— Ну и что дальше? Ты их сюда привезла, в однушку. И сколько это будет продолжаться?
— Пока не разберусь с документами. Мне нужно опекунство оформить.
— Какое опекунство? — Денис посмотрел на неё так, будто она сказала что-то на другом языке. — Вер, это чужие дети. Есть опека, есть государство, пусть они и занимаются.
— Я обещала Свете.
— Света... — он осёкся, потёр лоб. — Послушай, мне жаль, правда. Но мы с тобой планировали другое. Квартира, свадьба, свои дети когда-нибудь. А тут — двое чужих, посёлок какой-то, и ты хочешь всё бросить?
— Я не могу их отдать в приют. Не могу, Денис.
— Почему? Там нормальные условия, их пристроят...
— Потому что я сама в таком выросла! — Вера сказала это громче, чем хотела. Из кухни выглянула Полина. Вера взяла себя в руки, улыбнулась ей — иди, рисуй, всё нормально. Повернулась обратно к Денису и тихо добавила: — Я десять лет ждала, пока кто-нибудь скажет «ты нужна». Не дождалась. Тётка забрала из жалости. Я не отправлю их туда, где была сама.
Денис отступил на шаг, прислонился к стене.
— Это не мои дети, Вер. Воспитывать и кормить их я не собираюсь. Решай.
Вера посмотрела на него — долго, спокойно. Потом прошла в комнату, достала большую сумку и начала складывать свои вещи. Самое нужное — документы, одежда, пара книг. Остальное потом заберу.
— Ты серьёзно? — Денис стоял в дверях.
— Абсолютно.
Через час она загрузила сумку в машину, усадила детей на заднее сиденье и выехала из двора. В зеркало заднего вида видела, как Денис стоит у подъезда с сигаретой. Не окликнул, не попросил остаться.
По дороге в Ольховку Вера вспоминала, как они со Светой познакомились в пятом классе. Веру только перевели из детдома — тётка оформила документы, определила в районную школу. Новенькая, тихая, в казённой куртке не по размеру. Дети сразу почуяли чужую — шептались, хихикали. А Света просто села рядом в столовой и сказала: «Будешь компот? Я свой не хочу». С того дня они не расставались до выпускного. Потом Вера уехала в город, поступила в вуз на повара, устроилась в ресторан, доросла до шеф-повара. Света осталась в области, выучилась на ветеринара, вышла замуж, родила двоих. Созванивались, виделись по праздникам. А теперь вот так.
Полина уснула на заднем сиденье, прижав к себе зайца. Тима смотрел в окно на мелькающие деревья. Вдруг тихо сказал:
— Тёть Вер, а тот дядя — он злой?
Вера перехватила его взгляд в зеркале.
— Нет, Тим. Просто не все готовы к чужим трудностям. Это не твоя забота.
Мальчик кивнул и снова отвернулся к окну.
В Ольховке жизнь потихоньку собиралась в какое-то подобие порядка. Вера водила Тиму в школу, Полину в садик, готовила, стирала, разбиралась со Светиными бумагами. По вечерам Вера замечала, сколько мелочей накопилось без мужских рук — водосток на веранде оторвался и висел на одном гвозде, калитка закрывалась с третьей попытки, краска на наличниках облупилась, а ступенька на крыльце треснула и прогибалась под ногой. Мужских рук не хватало на каждом шагу.
Однажды утром, когда Вера стояла на табуретке и пыталась примотать оторванный водосток проволокой, в калитку постучали. За забором стоял мужчина в рабочей куртке с небольшим прицепом, гружённым досками.
— Здравствуйте. А Светлана Павловна дома? Она просила горбыль для забора привезти, я обещал после пилорамы.
Вера спустилась с табуретки, вытерла руки о джинсы.
— Светы больше нет. Она... не вернулась из больницы.
Мужчина снял кепку, помолчал. Видно было, что новость его задела, хотя знал он Свету, видимо, не так близко.
— Соболезную. Я только вчера от родителей вернулся, не знал. А вы?..
— Подруга. Осталась с её детьми.
Он посмотрел на оторванный водосток, на покосившееся крыльцо, на Веру с проволокой в руках.
— Горбыль я всё равно привёз. И водосток этот я вам нормально закреплю, а то он при первом ветре кому-нибудь по голове прилетит.
Починил водосток за полчаса, попутно заметил, что перила на крыльце держатся на честном слове, и подбил их тоже. Вера вынесла ему чай на веранду. Сели на ступеньках, пили молча. Потом он сказал:
— Я Степан, через три дома живу. Лесник, недавно перевели из Костромы. Если что по хозяйству — стучите, я обычно дома по вечерам.
— Спасибо, — Вера обхватила кружку ладонями. — Правда спасибо.
Он кивнул, забрал инструменты и ушёл. Ни лишних вопросов, ни сочувственных взглядов. Просто помог и ушёл.
Денис звонил каждый вечер. Вера не брала трубку. Приходили сообщения: «Давай поговорим нормально», «Ты ведёшь себя как ребёнок», «Перезвони». Она читала и откладывала телефон.
В субботу Вера попросила Степана заменить треснувшую ступеньку — Полина уже дважды чуть не подвернула ногу. Он пришёл днём, управился за час. Вера позвала его на кухню, налила чай, нарезала пирог. Сидели, разговаривали — он рассказывал, как его перевели из Костромы, она про ресторан в городе. Обычный разговор, ничего лишнего. Потом за окном хлопнула автомобильная дверь. Вера выглянула и замерла — у калитки стоял Денис.
Денис открыл калитку, поднялся по ступенькам и зашёл в дом без стука. Остановился в дверях кухни, увидел Степана за столом с кружкой чая, Веру напротив, тарелку с пирогом между ними. Лицо его вытянулось.
— Быстро ты, — сказал он, скрестив руки на груди. — Не успела уехать — уже нашла замену.
— Денис, это сосед. Он ступеньку починил, я чаем угостила.
— Ну да. Чай, пирог, уютно так.
Степан молча встал, кивнул Вере и вышел через заднюю дверь. Денис проводил его взглядом.
— Мы с тобой всё уже обсудили, — сказала Вера спокойно. — Ты сделал свой выбор, я — свой.
— А я, может, приехал прощения просить! Думал, одумалась, вернёшься. А тут... — он кивнул на вторую кружку на столе. — Ну-ну. Удачи с чужими детьми и новым мужиком.
Развернулся и вышел. Хлопнул дверью машины, газанул так, что из-под колёс полетел гравий.
Вера стояла на кухне и слушала, как стихает мотор. Из-за двери выглянул Тима.
— Тёть Вер, он больше не приедет?
— Не приедет, Тим.
Мальчик кивнул и впервые за две недели улыбнулся — коротко, одними уголками губ.
Через три дня в калитку постучали снова. На пороге стояла женщина в сером пальто с папкой в руках.
— Добрый день. Надежда Викторовна, служба опеки. Мне нужно поговорить о детях Светланы Павловны Карпенко.
Надежда Викторовна прошла в дом, осмотрела комнаты, заглянула в холодильник, задала десяток вопросов — где спят дети, кто водит в школу, есть ли доход. Вера отвечала спокойно, хотя внутри всё сжималось.
— Вы понимаете, что без оформления опекунства мы обязаны определить детей во временное учреждение? — инспектор раскрыла папку, достала бланк.
— Никакого учреждения, — Вера сказала это так, что женщина подняла глаза от бумаг. — Я оформлю опекунство. Скажите, какие документы нужны, я всё соберу.
Надежда Викторовна посмотрела на неё долгим оценивающим взглядом. Потом на кухню заглянула Полина, подошла к Вере и привычно взяла её за руку. Инспектор проследила за этим жестом.
— Хорошо. Вот список. Справка о доходах, медицинское заключение, характеристика с места жительства. Сроки — месяц. Я приеду с повторной проверкой.
Она оставила бумаги на столе и ушла. Вера перечитала список трижды. Двадцать три пункта. Справки, печати, комиссии. Но это были просто бумаги, а бумаги — дело решаемое.
Степан стал заходить каждые два-три дня. То забор подправить, то петлю на калитке поменять, то дров наколоть на зиму. Однажды в воскресенье он появился с удочками.
— Тима, рыбу ловить умеешь?
Мальчик стоял на пороге, засунув руки в карманы.
— Не-а. Папа обещал научить, но... — он осёкся и опустил глаза.
— Ну вот и научу. Одевайся, речка ждать не будет.
Тима посмотрел на Веру — та кивнула. Он обулся и вышел за Степаном. Вернулись через четыре часа — грязные, замёрзшие, с ведром плотвы. Тима говорил без остановки: про то, как подсекать, про цаплю на берегу, про бобровую плотину выше по течению. Вера слушала и не верила — две недели из мальчика слова нельзя было вытянуть, а тут его прорвало.
— Дядя Степан сказал, что в следующий раз на обход возьмёт, — выпалил Тима, стаскивая мокрые кроссовки. — Можно?
— Можно, — Вера улыбнулась и посмотрела на Степана поверх Тиминой головы. Он стоял у калитки, тоже грязный, и просто кивнул — мол, всё нормально, пацану надо.
Вера накормила их всех обедом. Степан ел и молчал, потом отложил ложку.
— Это самые вкусные щи, которые я пробовал. Без шуток.
— Я же тебе рассказывала, шеф-поваром в городе работала. Забыл что ли?
— Не забыл. Вот к этому и веду. Слушай, Вер... тут в посёлке работы нормальной нет, ты сама знаешь. А у тебя руки золотые. Что если полуфабрикаты начать делать? Пельмени, вареники, котлеты. Люди тут покупают всякую дрянь в райцентре, а ты бы настоящее делала. Я с реализацией помогу, машина есть, по сёлам развозить можно.
Вера хотела отмахнуться, но задумалась. Деньги заканчивались, на работу в город она не вернулась — оставить детей не на кого. А готовить она умела лучше всего на свете.
— Давай попробуем, — сказала она.
На следующий день Вера оформила самозанятость, чтобы официально принимать оплату и показать доход для опеки.
Начали с пельменей. Вера лепила по вечерам, когда дети засыпали. Тесто, фарш, специи — руки помнили всё. Степан развозил по соседним деревням, оставлял в двух магазинах в райцентре. Через неделю позвонила продавщица: «Привози ещё, разобрали за день». Потом добавились вареники с картошкой, котлеты, голубцы. Полина помогала раскатывать тесто — получалось криво, но она сияла от гордости. Тима подписывал этикетки ровным школьным почерком.
Зима прошла в работе. Степан приходил каждый день, оставался всё дольше. Сначала до ужина, потом до вечера. Однажды допоздна возился с проводкой на втором этаже — старые провода грелись, тянуть было опасно. Закончил за полночь, Вера сказала — оставайся, куда на ночь глядя. Так и остался. Через неделю привёз свои вещи — два баула и ящик с инструментами. Дети приняли это как само собой разумеющееся — Тима за ужином просто подвинул свою тарелку, освобождая место, а Полина спросила: «Дядь Степ, а ты теперь всегда с нами будешь?» Он посмотрел на Веру. Та кивнула. «Буду», — сказал он.
К весне опекунство оформили — комиссия приехала, увидела чистый дом, спокойных детей, стабильный доход. Вопросов почти не задавали.
Летом Степан привёз от бабушки с дедушкой своего сына Кирилла — семь лет, вихрастый, молчаливый, как отец. Тима взял его за руку и повёл показывать бобровую плотину. К вечеру они вернулись лучшими друзьями. Кирилл прижился за считанные дни. С Тимой они были не разлей вода, Полину опекал как старший, а Вере на третий день сам принёс тарелки на кухню и спросил: «Тёть Вер, а что на ужин?» — и она ловила себя на мысли, что этот дом больше не кажется чужим никому из них.
Осенью, ровно через год, Вера пошла на кладбище. Листья на берёзах уже пожелтели, как тогда, в ту ночь. Положила на могилу Светы букет астр, села на скамейку рядом.
— Год уже, Свет, — сказала она тихо. — Тима в школе хорошо учится, по математике пятёрки. Полина рисует, целые альбомы изводит. Я обещала тебе — и держу слово. Ты бы порадовалась за них.
Посидела ещё немного, слушая птиц, и пошла домой.
Дома, разбирая антресоль, она наткнулась на старую тетрадку в клеточку. Открыла — и у неё перехватило дыхание. Светиным почерком, аккуратно, с пометками на полях, были записаны рецепты. Её, Верины рецепты. Щи с квашеной капустой, пельмени с бульоном, пирог с яблоками, котлеты по-домашнему. Света записывала за ней, когда Вера приезжала в гости и готовила на всех. На первой странице было написано: «Верочкины рецепты. Чтобы не забыть».
Вера прижала тетрадку к груди и долго стояла так, закрыв глаза. Не плакала. Просто прокручивала в голове все годы, что они дружили — школьную столовую, компот, выпускной, редкие приезды в Ольховку, когда готовили вместе на большой кухне и хохотали до слёз. Было больно и в ту же минуту тепло на душе.
За ужином Вера смотрела на полный стол — Тима рассказывал Кириллу про школу, Полина рисовала что-то на салфетке, Степан резал хлеб. Пять тарелок, пять кружек, и на полке всё та же жёлтая Светина кружка с облупившимися подсолнухами.
Полина подняла голову от рисунка, протянула салфетку.
— Мама, смотри, это наш дом.
Вера замерла с кастрюлей в руках. Слово повисло в воздухе, тёплое и лёгкое. Полина смотрела на неё снизу вверх и ждала. Степан перестал резать хлеб. Тима с Кириллом притихли.
— Красивый дом, — Вера поставила кастрюлю, взяла салфетку. На рисунке стоял большой двухэтажный дом, рядом пять фигурок разного роста и одна маленькая — кот. — Очень красивый, Полин.
Девочка улыбнулась и снова взялась за карандаш. А Вера всё стояла с салфеткой в руках. Мама. Её назвали мамой. Она отвернулась к плите, чтобы никто не увидел, как у неё задрожали губы.
Вечером, когда дети уснули на втором этаже, Вера сидела на крыльце. Степан вышел, сел рядом.
— Ты чего не спишь?
— Полина сегодня назвала меня мамой, — сказала Вера тихо.
— Я слышал.
Помолчали. Потом Вера взяла его за руку и положила себе на живот.
— И ещё кое-что, — она посмотрела на него. — Нас скоро будет шестеро.
Степан замер. Посмотрел на неё, потом на её руку на животе, потом снова на неё.
— Ты... ты серьёзно?
— Сегодня тест сделала. Положительный.
— Подожди, — он встал, прошёлся по крыльцу, остановился, развернулся. — То есть ты... мы...
— Мы, — Вера кивнула и засмеялась — от его лица, от того, как он не мог подобрать слов, от всего сразу.
Степан сел обратно, обнял её так крепко, как никогда раньше, уткнулся лицом в её волосы и тихо сказал:
— Господи, Вер. Это же... Это лучшее, что ты могла мне сказать.
На крыльце было тихо. Пахло свежим деревом от новых ступенек и прелой листвой из палисадника. Где-то далеко, за лесом, кричала сова. Вера смотрела на тёмный силуэт деревьев и впервые за очень долгое время не пыталась загадывать наперёд. Всё, что ей было нужно, уже было здесь — в этом доме, на этом крыльце, в тёплой руке на её животе.