Вечерний чай в просторной кухне пахнет мятой и тишиной. Такая тишина бывает только перед грозой. Ольга перебирала край салфетки, глядя в окно на темнеющий двор, где зажигались редкие окна. Она чувствовала, как подступившая к горлу дрожь вот-вот прорвется наружу. Слова, которые она носила в себе весь день, требовали выхода, тяжелые и острые, как булыжники.
— Алексей, нам нужно поговорить.
Ее муж, высокий, уставший после смены инженер, оторвался от экрана ноутбука. В его взгляде — привычная готовность к мелкой бытовой проблеме: сломался кран, надо вызвать сантехника, в субботу приедут родители.
— Говори, я слушаю. Только если про поездку к твоей маме на дачу, то я в эти выходные…
— Это не про дачу, — Ольга резко перебила его. Она сделала глубокий вдох, чтобы голос не дрогнул. — Твоя мама. Лидия Петровна. Она продала квартиру.
Алексей медленно закрыл крышку ноутбука. Щелчок прозвучал неожиданно громко.
— Какую квартиру? Ту, однушку на Ленина? С чего ты взяла?
— Я не «взяла», я знаю. Она продала ее две недели назад. Агентство «Этаж» вывесило табличку «Продано». Я сегодня специально ездила, проверяла.
В кухне повисла пауза. Алексей потер переносицу, его лицо выражало лишь легкое недоумение, будто жена сообщила ему о странном, но незначительном поступке его матери.
— Ну, продала. Ей там одной уже тяжело, пятый этаж без лифта. Наверное, хочет доплатить и взять что-то поменьше, но в новом районе. Она как-то говорила…
— Она не будет ничего брать! — голос Ольги сорвался, став выше и острее. — Все деньги. Всю выручку. Три миллиона шестьсот тысяч рублей. Она отдала их Ирине. Всё. До копейки.
Это прозвучало как приговор. Тишина после этих слов была уже иной — густой, звенящей, полной невысказанного.
Алексей несколько секунд молчал, переваривая информацию. Потом неуверенно покачал головой.
— Оля, ты что-то путаешь. Не может быть. Мама могла дать Ире какую-то часть, помочь, конечно. Сестра одна с двумя детьми, муж у нее тот еще… Но все? Это бред.
— Это правда, — Ольга говорила теперь тихо, но каждое слово било точно в цель. — Ирина сама похвасталась своей соседке Кате, а Катина сестра работает с моей коллегой Светой. Цепочка прямая. Деньги уже на счету у Иры. Вся сумма. Квартира продана, мама временно переехала к ней, «пока не определится». Но определилась она уже, Леш. Определилась в пользу одной дочери.
Она увидела, как по лицу мужа проползла тень сомнения, сменившаяся растерянностью, а затем — первой искоркой гнева. Но гнев этот был направлен не туда, куда ждала Ольга.
— И что, теперь ты собираешь сплетни по всему городу? Выстраиваешь цепочки из соседок? Может, сначала спросили бы у мамы? Или у меня?!
— А ты бы что ответил? — холодно парировала Ольга. — Как всегда: «Мама имеет право», «Это ее деньги», «Не наше дело»? Так вот, теперь это наше дело напрямую. По твоей логике, раз Ира получила все наследство при жизни матери, то теперь все заботы о Лидии Петровне должны лежать на ней. Полностью. Мы отходим в сторону. Финансово, морально, физически. Я не буду больше каждые выходные ездить к ней с продуктами, лекарствами, водить по врачам. Не буду оплачивать ее лечение в санатории, как делала это в прошлом году. Не буду за свой счет нанимать ей сиделку, если вдруг что. У нее теперь есть любимая дочь с тремя миллионами. Пусть она и занимается.
Ольга выпалила это на одном дыхании. В ее словах копились годы молчаливой обиды: бесконечные просьбы свекрови, которые всегда ложились на их плечи, пока Ирина жила «своей сложной жизнью», их отпуска, потраченные на ремонт в той самой однушке, их деньги, вложенные в новые окна и балкон. И вечное, терпкое, как полынь, чувство, что ее труд, ее забота ничего не стоят в глазах этой семьи.
Алексей встал. Он был выше ее на голову, но сейчас Ольга не чувствовала себя маленькой.
— Ты понимаешь, что несешь? Это моя мать! Ты предлагаешь бросить ее на произвол судьбы?
— Я предлагаю справедливость! — всплеснула она руками. — Я десять лет в этой семье. Десять лет я помогаю, поддерживаю, бегаю, решаю! А Ирина? Ирина приезжает на день рождения с дешевым тортом, осыпает маму комплиментами и уезжает, оставляя груду грязной посуды. И получает все! Все, Леха! И мы с тобой, выходит, полные идиоты?
— Никто не называл вас идиотами, — раздался сдавленный голос. Алексей отвернулся, глядя в черный квадрат окна. — Мама, наверное, просто хочет помочь ей встать на ноги… У Иры дети, ипотека…
— А у нас что, розовые пони? У нас своя ипотека, которую мы платим вдвоем! У нас планы на расширение, на детей, в конце концов! Но мы же «хорошо стоим», да? Мы «справляемся». Так вот, с сегодняшнего дня мы перестаем справляться. Пусть справляется та, у кого теперь все капиталы.
Его молчание было хуже крика. Ольга видела, как напряглась его спина, как сжались кулаки. Он не знал, что ответить. Его мужская логика, его сыновья долг и его здравый смысл вели войну где-то внутри, и он проигрывал на всех фронтах.
— Я завтра позвоню маме, поговорю, — наконец пробурчал он, но уже без прежней уверенности.
— Говори, — Ольга взяла свою чашку и понесла к раковине. Ее движения были резкими, отрывистыми. — А я тем временем начну действовать.
Она обернулась и посмотрела ему прямо в глаза. В ее взгляде не было ни злости, ни истерики. Только холодная, железная решимость.
— Хочешь мира в этой семье? Готовься к войне. Я начинаю.
Она вышла из кухни, оставив его одного в наступающих сумерках. В спальне, прикрыв дверь, она достала телефон. Дрожащие пальцы долго искали в списке контактов нужный номер. Подруга Наташа, юрист в хорошей фирме. Она набрала его и, услышав в трубке бодрое «Алло!», сделала еще один глубокий вдох.
— Наташ, привет. Это Оля. Извини, что поздно… Мне срочно нужна консультация. Не по телефону, лично. Завтра, если можно. — Она прикусила губу, подбирая слова, которые звучали бы не как жалоба, а как четкий запрос. — Вопрос такой: что в нашем законодательстве считается моральным давлением на пожилого человека при оформлении крупного дарения? И как доказать, что такое давление было?
В трубке повисло короткое, полное понимания молчание.
— Завтра в четыре у меня окно. Приезжай, — просто сказала Наташа. — И, Оль… Держись.
Ольга положила телефон на тумбочку. За стеной в кухне было тихо. Алексей не шел мириться. И слава богу. Мир сейчас был ей не нужен. Ей нужна была правда. И, возможно, справедливость. Такая же твердая и беспощадная, как тот камень, что теперь лежал у нее на сердце.
Ночь прошла в ледяном молчании. Алексей спал на диване в гостиной, а Ольга ворочалась в постели, прокручивая в голове будущий разговор снова и снова. Утром они молча выпили кофе в разных комнатах, а потом он, не глядя на нее, сказал:
— Я договорился. Вечером все приедут к маме.
Его голос был глухим, лишенным интонаций. Ольга лишь кивнула.
В половине шестого они подъезжали к пятиэтажке, где Лидия Петровна теперь гостила у дочери. Подъезд был чистым, с недавно вымытыми стеклами на дверях. Ольга, сжимая в руке папку с чеками и квитанциями за последние пять лет, чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.
Ирина открыла дверь почти сразу, будто ждала за ней. Она была одета в новые, дорогие спортивные брюки и шелковистую блузку. На руке поблескивало то самое колье с бриллиантами, которое Ольга видела в ювелирном салоне месяц назад.
— Заходите, не стесняйтесь, — сказала Ирина, широко улыбаясь. Ее голос звучал сладко и неестественно громко. — Мама в гостиной, волнуется.
Лидия Петровна сидела в большом кресле, словно уменьшившись в размерах. Она нервно теребила край халата и не поднимала глаз.
— Мам, — Алексей подошел и обнял ее за плечи. — Как ты?
— Ничего, сынок, ничего… Все собрались, вот и хорошо.
В дверном проеме появился муж Ирины, Олег. Крупный, мясистый мужчина в майке, обтягивающей живот. Он держал в руке банку пива.
— О, семейный сбор! — хрипло провозгласил он, присаживаясь на подоконник. — Давно не виделись. Только без истерик, а? А то у меня после работы голова болит.
Ольга почувствовала, как у нее сводит скулы. Она села напротив свекрови, положив папку на колени.
— Лидия Петровна, мы пришли, чтобы обсудить одну важную тему. Речь о вашей квартире.
В комнате резко похолодало. Ирина перестала улыбаться.
— Какая еще тема? — насупился Олег, отхлебывая пива. — Квартира продана, деньги получены. Тема закрыта.
— Для вас — возможно, — не оборачиваясь к нему, сказала Ольга, глядя на свекровь. — Для нас — нет. Лидия Петровна, вы отдали Ирине три миллиона шестьсот тысяч рублей. Это все ваши сбережения, все, что у вас было.
Свекровь заморгала, ее глаза стали влажными.
— Я… Я хотела помочь Ирочке. У нее дети, трудности… А вы с Лёшенькой самостоятельные, у вас все есть…
— Что у нас есть, мама? — не выдержал Алексей. Его голос дрогнул. — У нас ипотека на пятнадцать лет! У нас планы, которые мы откладываем годами! А ты даже не спросила, не нужна ли нам помощь!
— Вам помощь? — фыркнула Ирина, скрестив руки на груди. — Вы и так прекрасно живете! У вас машина, вы каждый год отдыхаете!
— Мы работаем на двух работах, чтобы оплачивать эту «прекрасную» жизнь! — парировала Ольга, поворачиваясь к ней. — А когда мы последний раз отдыхали, ты не помнишь? Три года назад! Потому что все остальные отпуска и деньги уходили на помощь твоей матери!
Она резко открыла папку и вытащила стопку бумаг.
— Вот! Чек на сорок тысяч за санаторий для Лидии Петровны в прошлом году — оплатили мы. Квитанции на лекарства от давления, которые мы покупаем ежемесячно, — наши. Счет за ремонт балкона в той самой квартире, который делали, чтобы она не провалилась, — восемьдесят пять тысяч, наши! А ты, Ира? Что ты сделала? Привезла однажды дешевый торт и устроила фотосессию для «Инстаграма» о том, какая ты заботливая дочь!
— Как ты смеешь! — Ирина покраснела, ее глаза засверкали гневом. — Ты в семье десять лет, а уже все пытаешься контролировать! Мама имела полное право распорядиться своими деньгами так, как хочет! Она мне доверяет!
— Она тебе доверяет, потому что ты годами втираешь ей очки про свои «трудности»! — Ольга встала, ее уже не могло остановить. — Пока мы реально помогали, ты вила из матери веревки, играя на ее чувстве вины! Или ты сейчас скажешь, что три с половиной миллиона нужны тебе на хлеб с маслом?
— Олег, ты слышишь, как она со мной разговаривает? — взвизгнула Ирина, обращаясь к мужу.
Тот тяжело поднялся с подоконника, поставил банку с глухим стуком.
— Да заткнись ты уже, — буркнул он, но явно в адрес Ольги. — Деньги наши, дело законное. Какие тут могут быть разговоры? Вы, что, в суд на мать подадите? Ха! Посмешище.
Алексей, до этого момента сидевший сгорбившись, резко поднял голову.
— Олег, помолчи. Это разговор семьи.
— Я тебе не семья? Я зять! — тот повысил голос, делая шаг вперед. — И эти деньги нам очень кстати, я тебе прямо говорю. Так что ваши обиды можете при себе оставить.
Наступила тягучая пауза. Лидия Петровна тихо заплакала.
— Прекратите… Пожалуйста, не ссорьтесь из-за меня…
— Мама, мы не из-за тебя ссоримся, — тихо, но четко сказала Ольга. — Мы ссоримся из-за вопиющей несправедливости. Ты отдала все одной дочери, которая тебя годами игнорировала, и сделала это за спиной у сына, который тебе реально помогал. Ты поставила нас перед фактом. И теперь, по логике вещей, вся твоя дальнейшая жизнь — на совести Ирины. Все: врачи, лекарства, быт, уход. Мы снимаем с себя эту ответственность. Полностью.
— Что?! — ахнула Ирина. — То есть ты бросаешь маму?
— Я не бросаю! — закричала наконец Алексей, вскакивая. Его терпение лопнуло. — Мы требуем справедливости! Или верни часть денег, и тогда мы продолжим помогать наравне! Или бери все деньги и бери на себя все заботы! Третьего не дано!
— Ни копейки вы не получите! — прошипела Ирина. Ее милое лицо исказила злая гримаса. — Это мамины деньги, и она дала их мне! Потому что любит меня больше! Потому что я настоящая дочь, а не расчетливая приживалка, которая десять лет выслуживалась ради наследства!
Слова повисли в воздухе, острые и отравленные. Ольга побледнела. Она увидела, как Алексей вздрогнул, будто его ударили.
Лидия Петровна подняла заплаканное лицо.
— Ирочка, что ты говоришь… Оля хорошая…
— Хорошая? Да она тебя обобрать хочет! — Ирина указала пальцем на Ольгу. — Видишь, как она набросилась? Ей только деньги и нужны были!
Ольга больше не могла это слушать. Она собрала бумаги дрожащими руками, сунула их в папку. Посмотрела на Алексея. В его глазах стояла боль и растерянность. Посмотрела на всхлипывающую свекровь, которая не могла даже встать, чтобы их остановить. Посмотрела на торжествующее лицо Ирины и на пьющего пиво Олега.
— Все ясно, — сказала она ледяным тоном. — Вы сделали свой выбор. Мы сделаем выводы.
Она развернулась и вышла в коридор. За ней, тяжело дыша, вышел Алексей. Дверь в квартиру закрылась за ними с мягким щелчком, который прозвучал громче любого хлопка.
На лестничной площадке было темно и пахло сыростью. Ольга прислонилась лбом к холодному стеклу оконного блока.
— Ты слышал? Приживалка… — ее голос сорвался.
Алексей молча подошел, обнял ее за плечи и притянул к себе. Он дрожал.
— Прости… Я не знал, что она такая… — он прошептал в ее волосы.
— Теперь знаешь, — Ольга вытерла лицо. В ней не было слез, только пустота и холод. — Война, Леха, объявлена. И нам надо решить, на чьей мы стороне. На стороне семьи? Или на стороне справедливости? Потому что это теперь разные вещи.
Он ничего не ответил, лишь крепче сжал ее плечо. Они медленно пошли вниз по лестнице, в сумрак осеннего вечера, где их ждала машина и тишина, полная невысказанных решений. А за спиной, в ярко освещенной квартире, оставалась их прежняя семья. Разбитая на осколки алчности и обид.
Три дня в их квартире царило хрупкое перемирие. Алексей уходил на работу раньше обычного, возвращался поздно. Ольга чувствовала его молчаливую бурю, но не знала, как к ней подступиться. Он не был против нее, но и не был полностью на ее стороне. Он застрял где-то посередине, разрываясь между сыновним долгом и горьким осознанием несправедливости.
На четвертый день Ольга не выдержала. Ее визит к юристу Наташе придал направление мыслям. Наташа говорила о «злоупотреблении доверием» и «давлении на волю», но для начала требовались факты. Ольга начала с малого: позвонила той самой Свете, коллеге, через которую пришла первая новость.
— Свет, привет, это Оля. Извини за беспокойство… Ты не могла бы связать меня с той своей знакомой, сестрой соседки Ирины? Мне очень нужно уточнить одну деталь.
Через час Ольга разговаривала с незнакомым женским голосом, который с готовностью делился сплетнями.
— Ну да, Катя, моя сестра, она с Ириной в одном подъезде живет. Та тараторила на всю улицу, когда у подъезда машину разгружала, новую стиралку. Говорит, мол, мамуля не забыла, теперь мы купаемся. А ее муж, Олег, тот вообще хвастался в гараже, что теперь все долги закрыл одним махом. Что, мол, теща — золотая.
— Долги? — насторожилась Ольга. — Какие долги?
— Да кто их знает. Карты, говорят, или лошадей. Он же вечный игрок. В прошлом году чуть на Volvo не подсел, отбился чудом. А тут, видимо, масштабнее было.
Ольга поблагодарила, положила трубку. Руки слегка дрожали, но уже не от обиды, а от азарта охотника. Это была первая зацепка. Она залезла в социальные сети. Ирина выкладывала фото с детьми в новом торговом центре, с дорогими игрушками. Олег месяц назад отметился в паблике, посвященном ставкам на спорт. В комментариях кто-то писал: «Олег, когда отдавать будешь?» На что тот дерзко отвечал: «Скоро всех засыплю, не рыпайтесь».
Ольга скопировала ссылки, сделала скриншоты. Потом позвонила еще одному старому знакомому, который работал в микрофинансовой организации. Разговор был деликатным, но она сумела выяснить главное: Олег действительно брал несколько крупных онлайн-займов полгода назад и по некоторым уже были просрочки.
Вечером она выложила все доказательства перед Алексеем, как карты на стол. Он молча смотрел на скриншоты, на распечатанные страницы с сайтов МФО, где были видны последние цифры номера телефона Олега.
— Ты видишь? — тихо спросила Ольга. — Это не «помощь дочери с ипотекой». Это спасение ее мужа-должника. Мама выкупила его из финансовой ямы. Нашими с тобой будущими деньгами.
Алексей взял в руки листок, смял его, разгладил. Его лицо было серым, усталым.
— Черт… Значит, она знала? Знала, на что шли деньги?
— Не знаю. Но сейчас это не главное. Главное — мотив. Если дарение совершено под давлением, чтобы спасти семью дочери от долговой ямы, его можно оспорить. Маму могли запугать, нагнать панику, сказать, что «Олега убьют коллекторы» или что-то в этом роде. Это и есть то самое давление на волю.
— Не может быть… Мама не настолько наивная.
— А ты давно с ней по душам говорил, Леша? Не о погоде и не о болях в спине? — Ольга села рядом с ним. — Она одна, ей страшно. Ирина могла сыграть на этом страхе. Мы должны с ней
поговорить. Только мы вдвоем. Без Ирины.
Алексей долго смотрел в окно на темнеющее небо. Потом кивнул.
— Завтра. Я позвоню, скажу, что заеду по пути с работы. Один.
— Мы заедем, — мягко, но настойчиво поправила Ольга. — Она должна видеть, что мы — вместе.
На следующий день после работы они молча ехали к дому Ирины. Алексей позвонил с утра, сказав, что привезет маме прописанные витамины. Ирина ответила неохотно, но препятствовать не стала.
Лидия Петровна открыла дверь сама. Она выглядела еще более смятой и потерянной, чем на семейном совете. В ее маленькой комнатке-гостиной пахло лекарствами и одиночеством.
— Заходите, садитесь… — прошептала она, усаживаясь в кресло. — Ира с детьми в кино ушли, Олег на работе.
— Мама, — Алексей сел на корточки перед ней, беря ее холодные руки в свои. — Мы не будем кричать и обвинять. Мы хотим понять. Почему ты отдала все деньги Ире? Только честно. Мы твоя семья.
Лидия Петровна отвела взгляд. Ее губы задрожали.
— Вы… Вы не поймете. Вы всегда были против Ирочки. Она слабая, ей тяжело…
— Тяжело из-за долгов Олега? — тихо, но четко спросила Ольга, оставаясь стоять.
Свекровь вздрогнула, словно ее ударили. Глаза ее наполнились паникой.
— Откуда вы… Кто вам сказал?..
— Значит, знала, — с горькой победоносностью выдохнул Алексей. — Мама, как ты могла? Отдать все сбережения, чтобы оплатить карточные долги зятя-игрока?
Вдруг Лидия Петровна вырвала руки и сжала голову ладонями. Из ее горла вырвался не крик, а тихий, отчаянный стон.
— А кто мне помогал, когда ваш отец пил? А?!
Ольга и Алексей замерли. Эта тема в семье была давно под запретом. Отец Алексея умер от цирроза, когда тому было двадцать. И всегда говорилось, что «он много работал и подорвал здоровье».
— Что… что ты имеешь в виду, мама? — медленно проговорил Алексей.
— Он пил! — выкрикнула она, и слезы наконец потекли по ее морщинистым щекам. — Он пил и бил меня. Не каждый день, но… регулярно. А ты, Лешенька, ты уходил. Ты учился, потом в институт поступил, жил в общаге, приезжал на выходные… А я оставалась с маленькой Ирочкой. И когда он приходил пьяный и начинался кошмар, она, семилетняя, выскальзывала из квартиры и бежала к соседям, звонила в милицию… Она за мной бегала, плакала, закрывала меня своим телом… А ты был далеко. Тебе было не до нас.
Алексей побледнел, словно вся кровь отхлынула от его лица. Он отшатнулся, сел на край дивана.
— Я… я не знал, что так серьезно… Ты никогда не говорила…
— А что я скажу? «Сынок, твой отец — скотина»? — она с рыданием вытерла лицо рукавом халата. — Ты его любил. И он, трезвый, был хорошим отцом. А Ирочка… Она все видела. Она выросла в этом страхе. И она потом все время искала сильного мужчину, который ее защитит. И нашла Олега. А он оказался… таким. Но когда он пришел, сказал, что ему грозят, что могут покалечить… Я увидела в глазах Ирочки тот же самый ужас, что был у нее в детстве. Я не могла. Я должна была их спасти. Как она когда-то спасала меня.
В комнате воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь сдавленными всхлипами старушки. Ольга смотрела на сгорбленную фигуру свекрови и понимала, что все ее построения о наглости и жадности рушились, обнажая куда более страшную и темную правду. Это была сделка, заключенная в аду общего прошлого.
— Почему ты не сказала нам? — прошептал Алексей. В его голосе звучала неподдельная боль. — Мы бы помогли. Мы бы нашли выход.
— Ты был занят своей жизнью. Своей семьей, — она посмотрела на Ольгу, и в ее взгляде мелькнуло что-то сложное: благодарность и ревность одновременно. — А Ира — моя девочка. Она всегда была со мной в самой черной дыре. Я ей должен. Это мой долг.
Ольга подошла к окну, глядя на детскую площадку во дворе. В ней бушевали противоречивые чувства. Жалость к этой сломленной женщине. Гнев из-за ее однобокой справедливости. Понимание, что Ирина, оказывается, тоже была жертвой, прежде чем стать хищницей.
— Лидия Петровна, — сказала Ольга, не оборачиваясь. — Вы заплатили старый долг. Своей дочери. А перед сыном? У него нет долга? Он все эти годы помогал вам не из чувства вины, а из любви. А вы его предали. Вы поставили его в положение дурака, который платит за все, а в конце остается с пустыми руками. И зачем? Чтобы Олег мог и дальше играть в карты?
— Ольга, хватит, — тихо сказал Алексей.
— Нет, не хватит! — обернулась она. — Мама, вы стали заложником их неблагополучной семьи! Ирина манипулирует вашим чувством вины, чтобы решать свои финансовые проблемы! А что будет, когда деньги кончатся? Они снова придут к вам. Но у вас уже ничего не будет. И придете вы к нам. И мы снова должны будем помочь. Но уже с какой стати?
Лидия Петровна смотрела на нее широко раскрытыми, полными слез глазами. Она, казалось, впервые услышала эту жесткую логику.
— Я… Я не думала…
— Потому что вами думала Ирина! — не сдержалась Ольга. — Она вас втянула в свою игру. И теперь у вас нет ни денег, ни квартиры. Вы полностью от нее зависите. Вы уверены, что она, когда рассчитается с долгами, будет так же заботиться о вас, как мы?
Алексей встал. Его лицо было строгим.
— Мама, Оля права в одном. Теперь твоя жизнь полностью в руках Ирины. Мы готовы помогать, но не как раньше. Не оплачивая все. Ты сделала свой выбор. Мы принимаем его. Но и ты прими наш: мы отдаляемся. Мы будем звонить, навещать изредка. Но все основное — на Ире.
Он говорил это с трудом, каждое слово давалось ему ценой огромных усилий. Лидия Петровна смотрела на сына, и в ее взгляде читался ужас осознания.
— Ты… ты меня бросаешь?
— Ты сама нас бросила, мама, — тихо ответил Алексей. — Когда отдала все, не сказав ни слова.
Он взял Ольгу за локоть, направляясь к выходу. На пороге он обернулся.
— Если Ирина будет вести себя по-человечески, мы всегда поможем. Если нет… у нас есть распечатки и скриншоты. Мы можем поговорить с ней на другом языке. Юридическом.
Они вышли, оставив Лидию Петровну одну в тишине комнаты, с ее долгами, страхами и запоздалым прозрением.
В машине Алексей долго молчал, уставившись в точку над рулем. Потом резко ударил ладонью по рулю.
— Черт! Черт возьми! Почему она ничего не сказала? Почему я ничего не видел?
— Потому что тебе было удобнее не видеть, — без упрека, констатируя факт, сказала Ольга. — Так спокойнее.
— А ты… Ты копала, выискивала… Ты рада, что нашла их грязное белье? — в его голосе прозвучала внезапная злоба, направленная на нее.
Ольга вздрогнула. Это было нечестно, и она это знала. Но и он был прав — в каком-то смысле. Ей почти стало легче, когда она нашла причину подлее, чем простая любовь к дочери.
— Я не рада, Алексей. Мне отвратительно. Но я предпочитаю смотреть правде в глаза, даже самой уродливой, чем жить в розовых очках. Твоя мать — жертва. Но она же и соучастница. А Ирина… Ирина просто перенесла игру из детства во взрослую жизнь. Только ставки теперь выше.
Он завел машину, и они поехали домой через ночной город. Пропасть между ними, казалось, немного сократилась, но на ее дне теперь лежало нечто новое: знание о семейном демоне, которого выпустили на волю, и горькое понимание, что простых решений не будет. Теперь в игре были не только деньги, но и призраки прошлого, которые оказались сильнее любых доводов рассудка.
Офис Наташи находился в новом бизнес-центре с зеркальными стеклами, которые холодно отражали хмурое осеннее небо. Дорога от парковки до лифта прошла в гнетущем молчании. Алексей шел, уставившись под ноги, руки глубоко засунуты в карманы куртки. Он согласился на этот визит, но всем видом показывал, что делает это против своей воли.
Наташа, подруга Ольги со времен университета, встретила их в небольшом, но стильном кабинете. На стене — дипломы, на столе — строгий порядок. Сама она в деловом костюме выглядела собранной и невозмутимой, резко контрастируя с их взвинченным состоянием.
— Садитесь, — она указала на два кресла перед столом. — Рассказывайте по порядку. Только факты, даты, суммы.
Ольга начала говорить. Четко, почти сухо, как отчитывалась бы на работе: продажа квартиры, сумма три миллиона шестьсот тысяч, передача всех средств дочери, долги зятя. Алексей сидел, откинувшись на спинку кресла, и лишь изредка односложно подтверждал ее слова или добавлял деталь. Он чувствовал себя предателем, и это съедало его изнутри.
Наташа слушала внимательно, делая пометки в блокноте. Когда Ольга закончила, юрист отложила ручку и сложила руки на столе.
— Хорошо. Ситуация, к сожалению, типовая. С юридической точки зрения, шансы есть, но путь будет сложным и грязным. Договор дарения денег, если он оформлен, оспорить крайне трудно. Но мы можем пойти двумя путями.
Она перечислила на пальцах.
— Первый — признать мать недееспособной или ограниченно дееспособной на момент сделки. Для этого нужна судебно-психиатрическая экспертиза. Основания: преклонный возраст, стресс, возможно, непонимание последствий. Риск: вы нанесете матери тяжелейшую психологическую травму, да и суд редко идет на это без явных медицинских показаний.
Алексей резко выпрямился.
— Какая экспертиза?! Мама в здравом уме! Она просто… запуталась.
— Юридически это называется «неспособность в полной мере осознавать значение своих действий», — спокойно парировала Наташа. — Второй путь — доказать, что дарение совершено под влиянием обмана, угроз или стечения тяжелых обстоятельств. Злоупотребление доверием. Статья 179 Гражданского кодекса. Вы упомянули долги зятя. Если мы докажем, что дочь и ее муж создали искусственную ситуацию давления — нагнали панику, солгали о масштабах угрозы, — сделка может быть признана недействительной. Нужны доказательства: переписка, записи разговоров, свидетельские показания о том, что они вынуждали мать продать квартиру и отдать деньги именно для покрытия их долгов.
— У нас есть скриншоты со страницы Олега, где он хвастается закрытием долгов, и разговор с соседкой, — оживилась Ольга.
— Это косвенные улики, — покачала головой Наташа. — Нужно что-то более весомое. Например, если бы ваша свекровь письменно обращалась к вам за помощью в связи с давлением со стороны дочери. Или если бы были свидетели угроз. Идеальный вариант — аудиозапись.
— Вы предлагаем нам записывать мать? Тайком? — с отвращением в голосе произнес Алексей.
— Я предлагаю вам все возможные с правовой точки зрения варианты, — холодно ответила юрист. — Вы должны понимать: суд — это не место для выяснения отношений. Это поле битвы, где нужны пушки, а не крики. Если вы решите идти до конца, будьте готовы к нескольким вещам.
Она снова перечислила по пунктам.
— Во-первых, это дорого. Мои услуги, судебные издержки, экспертизы. Во-вторых, это долго. Год, а то и больше. В-третьих, это навсегда расколет вашу семью. Обратной дороги не будет. Вы станете для матери и сестры врагами номер один. И в-четвертых, — она посмотрела прямо на Алексея, — даже в случае победы в суде, вы не вернете деньги. Вы добьетесь только признания дарения недействительным. Деньги придется взыскивать с Ирины отдельно. А если она их уже потратила и официально не работает, вы будете годами выбивать из нее копейки.
В кабинете повисла тяжелая тишина. Звонкий голос Наташи озвучил то, что они боялись признать сами: любая победа будет пирровой.
— Есть и другой сценарий, — продолжила юрист, смягчив тон. — Использовать эти аргументы не в суде, а как козырь для переговоров. Вы демонстрируете серьезность намерений, показываете собранные улики и предлагаете мировое соглашение. Например, возврат части суммы, пропорциональной вашим вложениям в мать за последние годы. Или письменное, нотариальное соглашение о разделе обязанностей по уходу и содержанию с учетом полученных средств.
— Они не согласятся, — мрачно сказала Ольга. — Ирина уже назвала меня приживалкой. Они считают деньги своими.
— Тогда ваш выбор: либо смириться и принять новые правила игры, либо идти на эскалацию. Но имейте в виду, — Наташа откинулась в кресле, — если вы начнете процесс и проиграете, вас могут обязать выплачивать алименты на содержание матери. Потому что она, лишившись жилья и денег, может быть признана нуждающейся. А ее официальная дочь, Ирина, может заявить, что не имеет достаточных средств. И тогда бремя ляжет на сына. То есть на вас.
Алексей вскочил с кресла, как будто его ударило током.
— Это что за цирк?! Мы же пытаемся восстановить справедливость!
— Закон часто имеет мало общего со справедливостью, — без улыбки констатировала Наташа. — Он оперирует фактами и доказательствами. Сейчас факты таковы: ваша мать добровольно, будучи вменяемой, подарила деньги дочери. Все остальное — домыслы. Ваша задача — превратить домыслы в доказательства. Или смириться.
Ольга чувствовала, как по ее рукам пробегает мелкая дрожь. Она представляла себе эту войну: бесконечные заседания, допросы свидетелей, экспертизы, на которых мать Алексея будут осматривать, как подопытную, озлобленные лица Ирины и Олега в зале суда. И все это — без гарантии победы.
— Спасибо, Наташ, — тихо сказала она. — Нам нужно все обдумать.
— Конечно. Вот мои предварительные расчеты по стоимости ведения дела, если решитесь, — Наташа протянула Ольге листок. Цифра в нижней строке заставила Ольгу едва заметно ахнуть. — И подумайте о главном: ради чего вы это затеваете? Ради денег? Или чтобы доказать свою правоту? Потому что если ради денег, то, считая время, нервы и судебные издержки, вы, скорее всего, останетесь в минусе. Если ради принципа… Ну, принципы — самая дорогая вещь на свете.
Они вышли из офиса в давящей тишине. В лифте Алексей ударил кулаком по зеркальной стене, но беззвучно, почти без силы.
— Адвокат дьявола, — прошипел он. — Она на их стороне.
— Она ни на чьей стороне, — устало ответила Ольга, глядя на мигающие цифры этажей. — Она на стороне закона. А закон, как выясняется, к нашей ситуации абсолютно равнодушен.
В машине Алексей не завел мотор сразу. Он сидел, сжав руль так, что костяшки пальцев побелели.
— Ты слышала? Алименты! Мы, оказывается, еще и ей должны будем платить, если проиграем! Это же полный абсурд!
— Это логично с точки зрения государства, — сказала Ольга, глядя в окно. — У матери нет средств, у дочери, получившей наследство, возможно, тоже «нет». Значит, содержать должен тот, у кого есть официальный доход. Это ты. Все просто и цинично.
— И что ты предлагаешь? Идти на эту войну? Тратить последние деньги на суды, которые, скорее всего, проиграем, чтобы потом еще и платить алименты? Или смириться и продолжать помогать, как ни в чем не бывало, пока Ирина тратит мамины миллионы?
В его голосе звучала настоящая, животная боль от безысходности. Ольга повернулась к нему.
— Я предлагаю действовать так, как сказала Наташа. Использовать это как козырь. Мы приходим к Ирине не как обиженные родственники, а как люди, у которых на руках есть материалы для серьезного судебного иска. Мы говорим: «Или мы находим компромисс, или вы тратите следующие два года на суды, где ваши долги и ваше давление на мать станут достоянием общественности». Это язык, который они поймут.
— Шантаж, — мрачно констатировал Алексей.
— Нет, переговоры с позиции силы. У нас ее нет по закону, но мы можем ее создать из угрозы. Они — игроки. Они понимают ставки и риски.
Алексей наконец завел машину. Он молчал почти всю дорогу, обдумывая услышанное. Когда они уже подъезжали к дому, он сказал:
— Я не могу шантажировать собственную мать. Даже через Ирину.
— Тогда что ты предлагаешь? — в голосе Ольги прозвучало отчаяние. — Молча проглотить обиду? Пока Ирина покупает новую машину на мамины деньги, а мы будем экономить на своих будущих детях, чтобы оплачивать маме лекарства? Ты готов к такой роли? К роли вечного доброго дурака?
Он резко свернул к обочине и заглушил двигатель. В салоне стало тихо, слышно было только их неровное дыхание.
— Нет, — тихо, но четко сказал он. — Не готов. Но и воевать так, как предлагает твоя Наташа, я тоже не готов. Дай мне время подумать. День. Два.
Ольга хотела возразить, что времени нет, что Ирина уже, наверное, тратит деньги, что каждый день промедления — это их проигрыш. Но она увидела его лицо в свете уличного фонаря. Оно было изможденным, постаревшим за эти несколько дней. Она молча кивнула.
Дома, пока Алексей принимал душ, Ольга проверила телефон. Было одно новое сообщение в мессенджере. От незнакомого номера. Текст был коротким и буднично-угрожающим:
«Ольга, хватит рыскать по юристам. Не учи людей жить. Мама сама все решила. Не делай хуже. Ира».
Ольга замерла, ощутив ледяной холод в груди. Они знали. Они следили. Или Наташа? Нет, не может быть… Значит, свекровь сказала? Или они сами догадались? Неважно. Важно, что война, которой они еще не начали, уже шла. И противник сделал свой первый, предупреждающий ход.
Она медленно стерла сообщение. Дрожь в руках прошла, сменившись странным, ледяным спокойствием. Теперь выбора не было. Теперь нужно было или капитулировать, или идти до конца. И Ольга уже знала, что выберет.
Лежа в постели рядом с спящим Алексеем, Ольга до самого утра вглядывалась в потолок, прокручивая в голове короткое сообщение: «Не делай хуже». В этих трех словах сквозила не просто злость, а уверенность в своей безнаказанности. Ирина не просила, она приказывала. И этот приказ означал одно: они больше не родственники, они — противники.
Утром, за завтраком, Ольга показала Алексею сообщение. Он прочитал, и его лицо окаменело.
— Значит, мама ей все рассказала, — глухо заключил он. — Или они сами нас вчера выследили у бизнес-центра.
— Неважно, как, — отрезала Ольга. — Важно, что. Они показывают, что контролируют ситуацию. Что мама на их территории. И что они готовы к агрессии. Мы не можем больше ждать, Леша. Они уже начали.
Алексей молча кивнул, но в его глазах читалась все та же мучительная нерешительность. Он пил кофе, глядя в пустоту, будто надеясь, что из нее явится какое-то простое и правильное решение.
Решение пришло само, вечером того же дня. Ольга позвонила Лидии Петровне, чтобы спросить о ее самочувствии. Трубку взяла Ирина.
— Алло, мама сейчас отдыхать легла, не беспокойте ее, — прозвучал ее сладкий, фальшивый голос.
— Я позвоню позже, — сказала Ольга.
— Не стоит. Вы же знаете, как ваши звонки ее расстраивают. Лучше дайте ей успокоиться. Мы сами вам перезвоним, если что.
И связь прервалась. Ольга перезвонила через час — телефон был выключен. Звонок Алексею на работу дал тот же результат: «Абонент временно недоступен». Стало ясно: Лидию Петровну изолировали. Старый телефон, вероятно, отобрали или выключили, купив новый, номер которого детям не сообщали.
На следующий день в социальных сетях, на странице одной из общих знакомых, появился пост с невнятными намеками. Девушка, с которой они пересекались лишь пару раз на семейных праздниках, написала: «Иногда просто диву даешься, на что способны некоторые люди ради денег. Выкинуть старушку-мать на улицу в мыслях — это уже низко. А строить козни и угрожать судом — вообще за гранью. Берегите своих пожилых родителей, они беззащитны». Пост собрал десятки лайков и возмущенных комментариев. Прямых имен не было, но контекст был прозрачен для узкого круга.
Ольга, увидев это, онемела от бессильной ярости. Она показала пост Алексею, когда он вернулся с работы.
— Смотри. Началось. Черный пиар. Теперь мы в их историях — алчные монстры, которые хотят оставить старуху без крова.
Алексей, бледный, читал комментарии. «Ужас какие люди пошли», «Надо таких наказывать», «Бедная бабушка». Он швырнул телефон на диван.
— Кошмар… Это же клевета!
— Анонимная клевета. И мы ничего не сможем доказать. Она же не написала наши имена.
Истинный масштаб «заботы» Ирины о матери проявился через три дня. Поздно вечером в их дверь позвонили. На пороге стоял участковый, молодой, серьезный на вид мужчина в форме.
— Вечер добрый. Ко мне поступила информация от соседей о регулярных шумах, скандалах в вашей квартире. О семейных конфликтах. Это вас не касается?
Ольга и Алексей переглянулись в полном недоумении.
— Какие скандалы? — спросил Алексей. — Мы тихо живем. С соседями в хороших отношениях.
— Мне поступил конкретный сигнал, — настаивал участковый, заглядывая в квартиру. — Что тут пожилая женщина, мать одного из вас, подвергается давлению, на нее кричат, вымогают деньги. Вы не знаете, о чем речь?
Ледяная рука сжала сердце Ольги. Она все поняла.
— Это не здесь, — тихо сказала она. — Моя свекровь живет в другом районе, у своей дочери. И, кажется, именно оттуда и поступил этот «сигнал». Только подали его так, словно речь о нашей квартире. Чтобы вы пришли к нам.
Участковый нахмурился, перелистав блокнот.
— Адрес не указан был, звонок анонимный. Но ситуация описана подробно. Вы в конфликте с родственниками из-за денег?
— Да, — честно ответил Алексей. — Но мы ни на кого не кричим и не угрожаем. Наоборот, нам угрожают и порочат наше имя в соцсетях.
— Это уже не моя компетенция, — участковый закрыл блокнот. — Моя задача — проверить сигнал о нарушении общественного порядка. Раз у вас все тихо, претензий нет. Но советую вам урегулировать семейные вопросы мирным путем. Такие истории до добра не доводят.
Проводив участкового, Ольга прислонилась к закрытой двери. Ее колени слегка дрожали — не от страха, а от лютого, белого гнева.
— Видишь? Они не просто защищаются. Они нападают. Они уже вовсю ведут информационную войну. Соседи, соцсети, теперь полиция. Следующий шаг — моя работа? Твоя? Они хотят нас уничтожить морально, выставить сумасшедшими и алчными, чтобы любой наш шаг, даже законный, воспринимался как подтверждение их правоты.
Алексей молчал, сжимая кулаки. В его глазах наконец-то появилась не растерянность, а решимость. Пусть и отчаяная.
— Хватит, — выдохнул он. — Завтра же еду туда и забираю маму. Хоть на время. Пусть поживет у нас.
Но мать забрать не удалось. Когда на следующий день Алексей приехал к Ирине, ему открыла сама Лидия Петровна. Она выглядела еще более потерянной и постаревшей, но на порог его не пустила.
— Сынок, не надо. Ирочка сказала, что вы теперь на нас в суд подаете… Я не могу… Мне и здесь неплохо.
— Мама, это ложь! Мы не подаем в суд! Мы хотим тебя забрать, пожить у нас, отдохнуть от этой суеты!
— Нет, нет… — она беспокойно оглянулась в глубь квартиры. — Здесь мне спокойнее. Ириша за мной ухаживает. И Олежку жалко, у него нервы… Вы только не деритесь, ради бога. Лучше не приезжайте пока.
И она тихо закрыла дверь. Алексей простоял перед ней несколько минут, ощущая полную, абсолютную беспомощность. Его собственная мать, запуганная и обработанная, боялась его.
Тайное свидание состоялось через день, но иначе. Ольга, выведенная из себя, позвонила с незнакомого номера. Свекровь, не глядя, взяла трубку.
— Лидия Петровна, это Ольга. Не вешайте трубку. Говорите тихо. Вам плохо?
В трубке послышались тихие всхлипы.
— Олечка… Я не знаю… Они ссорятся. Олег опять куда-то пропадает, Ира кричит на него, потом на детей… А мне говорят, что это из-за вас, из-за ваших угроз. Я не могу спать…
— Вы можете уехать. Сейчас. Мы приедем, заберем вас.
— Не могу… — шепот свекрови был полон страха. — Ира скажет, что я ее предала… А куда я денусь? Квартиры-то у меня нет…
Это было самое страшное признание. Она понимала свою зависимость, осознавала, что попала в ловушку, но боялась вырваться больше, чем остаться. Она была заложником не только обстоятельств, но и своих собственных страхов и чувства вины.
— Они вас используют, — тихо, но жестко сказала Ольга. — И будут использовать, пока есть что брать. А когда деньги кончатся, они на вас же и вымещают зло. Вы это чувствуете?
В ответ раздался лишь тихий, несчастный плач.
— Подумайте, — сказала Ольга и положила трубку.
Она рассказала об этом разговоре Алексею вечером. Он слушал, опустив голову на руки. Когда она закончила, он долго молчал.
— Значит, она все понимает. Но ничего не меняет. Предпочитает быть жертвой в их доме, чем… чем что? Чем принять нашу помощь?
— Потому что наша помощь теперь для нее — унижение, — сказала Ольга. — Она совершила плохой поступок по отношению к нам. И теперь принять от нас помощь — значит признать этот поступок и признать себя виноватой. А жить с чувством вины у Ирины ей проще. Там она — мученица, страдающая за любимую дочь. У нас же она стала бы просто старухой, которая ошиблась и теперь зависит от тех, кого обидела.
— Это больная логика.
— Это логика человека, который сломлен. И твоя сестра этим мастерски пользуется.
В ту ночь они снова спали врозь. Напряжение в доме достигло точки кипения. На следующий день Алексей, вернувшись с работы, застал Ольгу за составлением какого-то документа. Он заглянул через плечо — это была подробная хронология событий с датами, суммами, приложением копий чеков и скриншотов.
— Что это? — спросил он устало.
— Досье, — без эмоций ответила Ольга. — Если они решатся идти дальше — в суд, к участковому с официальным заявлением, в органы опеки с жалобой на наше «давление» — у нас будет готов полный пакет с нашей версией событий. И доказательствами.
— Ты уже не думаешь о примирении, да? — в голосе Алексея прозвучала горечь.
Ольга отложила ручку и обернулась к нему. Ее лицо было спокойным и страшным в этом спокойствии.
— Примирение возможно между равными, которые уважают друг друга. Между нами и твоей сестрой — война. А на войне есть только победа или поражение. Третьего не дано. И если ты до сих пор этого не понял, то мне тебя жаль.
Она встала и прошла в спальню, оставив его одного с ее досье, с ее холодной, неумолимой правдой. Алексей сел на стул и закрыл лицо ладонями. Он чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Жена, с которой он строил жизнь, превращалась в холодного, расчетливого стратега. Мать, которую он любил, стала слабой и манипулируемой жертвой. Сестра, с которой они росли, оказалась беспринципным врагом. Все рушилось. Все связи рвались одна за другой.
Он поднял голову и тихо проговорил в пустоту кухни:
— И что же нам делать? Что мне делать?
Ответа не было. Только тиканье часов на стене отсчитывало время, которое работало против них. И против их когда-то большой, а теперь расколотой на мелкие, острые осколки семьи.
Прошла неделя. Наступило хрупкое, мучительное затишье. Ирина прекратила открытые атаки в соцсетях, звонки от участкового больше не поступали. Ольга дописала свое «досье» и отправила копию Наташе. Алексей жил как в тумане, автоматически ходил на работу и молчал дома. Он несколько раз пытался дозвониться до матери, но трубку брала Ирина и, ссылаясь на ее плохое самочувствие, вежливо, но твердо обрывала разговор.
Ольга уже начала обдумывать следующий шаг — возможно, официальное письмо от юриста с изложением позиции, — когда в их жизнь ворвалось нечто совершенно непредвиденное.
Ранним субботним утром раздался звонок на домашний телефон, что само по себе было странно. Звонил Алексей. Голос его был сдавленным, неестественным.
— Тетя Галя умерла.
Ольге потребовалось несколько секунд, чтобы понять, о ком речь. Тетя Галя — дальняя родственница, старшая сестра отца Алексея. Они виделись с ней раз в несколько лет на крупных семейных праздниках, помогали как-то с ремонтом крыльца на ее старой даче лет десять назад. Женщина была одинокой, тихой и, как все считали, бедной.
— Что? Как? — спросила Ольга, больше из вежливости.
— Инсульт. Соседи нашли ее через два дня. Похороны послезавтра. Мама звонила… с чужого номера. Просила приехать.
В голосе Алексея не было скорби, лишь усталое недоумение. Смерть далекой, почти чужой тетки казалась еще одной каплей в море их семейных несчастий.
Похороны прошли тихо и быстро. На кладбище, кроме них с Алексеем, Лидии Петровны, Ирины с Олегом и еще пары старых соседок, была лишь одна женщина — тетя Маша, вторая сестра отца Алексея, жившая в соседнем городе. Она приехала со своим сыном Сергеем, полным, молчаливым мужчиной лет сорока.
После церемонии все поехали к нотариусу для вскрытия завещания. Ольга уговорила Алексея поехать вместе, из какого-то смутного чувства, что в их ситуации лучше быть в курсе всего. Лидия Петровна, сидевшая в машине Ирины, выглядела постаревшей на десять лет и избегала смотреть на сына.
Кабинет нотариуса был обшарпанным, пахло пылью и старыми бумагами. Нотариус, пожилая женщина в очках, зачитала короткий документ. Завещание было оформлено много лет назад и было простым до предела: все свое имущество тетя Галя завещала в равных долях двум сестрам — Лидии Петровне и Марии Петровне (тете Маше).
— Какое имущество? — равнодушно спросила Ирина. — Старый диван да шкаф?
Нотариус поправила очки.
— По данным Росреестра, на имя умершей зарегистрирован жилой дом с земельным участком. Кадастровый номер такой-то. Адрес: поселок Солнечное, улица Садовая, дом 12.
В комнате воцарилась тишина.
— Дом? — недоверчиво переспросил Олег. — У тетки Гали был дом? Да он, наверное, развалился давно.
— Состояние объекта в мою компетенцию не входит, — сухо ответила нотариус. — Вы являетесь наследниками первой очереди в равных долях — по одной второй каждой. Для вступления в права необходимо…
Но ее уже не слушали. Ольга видела, как в глазах Ирины и Олега зажглись знакомые огоньки — алчный, живой интерес. Даже Алексей выпрямился в кресле.
— Поселок Солнечное… — задумчиво проговорил Сергей, сын тети Маши, первый раз за весь день. — Это теперь почти в городской черте. Земля там дорогая.
Дом, как выяснилось в течение следующих нескольких дней, был действительно старым, ветхим барачного типа, но стоял он на участке в восемь соток в перспективном районе, куда уже подходила городская застройка. Ориентировочная стоимость земли, по самым скромным прикидкам риэлторов, составляла около пяти миллионов рублей. Сам дом в расчет можно было не брать — только сносить.
Это известие всколыхнуло затихший было конфликт с новой, невиданной силой.
Первой позвонила тетя Маша. Голос у нее был простуженным и жестким, как проволока.
— Алешенька, нужно встречаться. Обсуждать, что с этим наследством делать. Дом надо продавать, он же разваливается. Давайте без лишних глаз, а то я знаю, у вас там со свекровью нелады. Приезжайте с женой ко мне завтра.
Встреча происходила в тесной, заставленной хрусталем и керамическими слониками гостиной тети Маши. Сама она, худая, с острым взглядом, держалась как предводительница осажденной крепости. Ее сын Сергей молча сидел в углу, изучая их оценивающим взглядом.
— Я все знаю про ваши разборки, — начала тетя Маша без предисловий. — Лиду свою сестру я знаю шестьдесят лет. Дура дурой, всегда была. Отдала все деньги одной дочке? Ну, конечно. Так она и в молодости была — кого любит, того и кормит с ложки, а остальные пусть с голоду подыхают. Теперь у нее из имущества только половина развалюхи. И я свою половину продать хочу. Мне деньги нужны, Сергею на бизнес.
— Мы тоже не против продажи, — осторожно сказал Алексей. — Маме деньги лишними не будут.
— Вот-вот, — тетя Маша хитро прищурилась. — Но чтобы продать, нужно согласие двух собственников. А с Лидой теперь как договоришься? Она же у дочки в кармане сидит. Та будет вертеть ей, как захочет. Ирина, говорите, баба продувная.
— Вы к чему ведете? — спросила Ольга, чувствуя подвох.
— А к тому, что нам с вами нужно объединиться. Вы — чтобы свою долю от мамы получить или хотя бы продать и деньги ей вернуть, чтобы не пропали. Я — чтобы быстрее и дороже продать. Моя позиция: продаем участок вместе. Быстро, пока он не сгнил совсем. Но ваша мамаша, а вернее — ее дочка, может начать торговаться, тянуть время, цены задирать. Этого нельзя допустить.
— Что вы предлагаете? — спросил Алексей.
— Я предлагаю оказать легкое давление, — тетя Маша отхлебнула чаю. — Мы с вами выступаем единым фронтом. Говорим Лиде, что дом аварийный, что на налоги и содержание нужны деньги, которых у нее нет. Что если быстро не продать, ее могут обязать платить за капремонт (это я времечко, но она не знает). Пусть испугается. А мы в это время находим покупателя на наши условия. Я уже присмотрела одного, он готов взять быстро, но за пять процентов ниже рыночной цены. Зато наличными и без проволочек.
Ольга с Алексем переглянулись. В словах тети Маши сквозила та же беспринципность, что и в поступках Ирины, только облаченная в псевдорациональные одежды.
— Вы хотите, чтобы мы помогли вам продать мамину долю за бесценок? — уточнил Алексей, и в его голосе впервые зазвучали нотки холодного гнева.
— Не за бесценок, а по выгодной цене! И быстро! — поправила тетя Маша. — А то ваша сестрица найдет какого-нибудь жулика, который ей втюрит, что продаст за десять миллионов, а сам с деньгами сбежит. Или того хуже — она уговорит мать не продавать вовсе, будет тянуть, а дом рухнет, и землю отнимут как бесхозную. Вам это надо?
Ольга понимала, что в ее словах была своя, уродливая логика. Но играть в эту игру на стороне тети Маши они не могли.
— Нам нужно подумать, — сказала Ольга, вставая.
— Думайте, но быстро, — бросила им вслед тетя Маша. — А то я сама с Ириной договорюсь. Думаю, мы с ней найдем общий язык.
Эта последняя фраза заставила их насторожиться. И не зря.
Через два дня Лидия Петровна, в истерике, позвонила Алексею с неизвестного номера. Она рыдала так, что сначала нельзя было разобрать слов.
— Мама, успокойся! Что случилось?
— Она… Она продает меня! — выкрикнула свекровь. — Иришка! Она встретилась с тетей Машей и Сергеем! Они хотят… хотят заставить меня продать мою половину дома им за какие-то гроши! Говорят, что я все равно не смогу содержать, что налоги огромные… А Ириша… она их поддерживает! Она сказала, что это выгодная сделка, что ей тоже нужны сейчас деньги! Она меня предала! Сговорилась с ними!
Алексей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он знал, что Ирина амбициозна и алчна, но чтобы она так быстро предала мать, которая ради нее лишилась всего…
— Где ты? Дома? С ними?
— Нет, я… я в магазине, сказала, за хлебом. Они там, в квартире, все трое, обсуждают, как меня уговорить… Олежка, я боюсь возвращаться! — в ее голосе звучала паника настоящего, животного страха.
— Не возвращайся. Сядь на любую маршрутку и приезжай к нам. Сейчас же. Слышишь?
— А куда я денусь? У меня же ничего нет… — в ее голосе вновь зазвучало то самое жалкое отчаяние, что так бесило Ольгу.
— Мама, — сказал Алексей с металлом в голосе. — Или ты сейчас идеешь к нашей подъезду, и мы тебя встречаем, или ты возвращаешься к ним, и дальше мы ничем не можем тебе помочь. Выбирай.
Пауза в трубке затянулась. Потом послышались всхлипы.
— Я еду.
Час спустя они впускали в квартиру съежившуюся, дрожащую Лидию Петровну с маленькой потрепанной сумкой. Она выглядела абсолютно раздавленной. Предательство любимой дочери, похоже, сломало в ней что-то окончательно.
Она молча села на табурет в прихожей, не снимая пальто, и просто смотрела в пол.
Ольга налила ей горячего чаю и сидела напротив, глядя на эту сломленную женщину. Все обиды, вся злость вдруг отступили, сменившись усталой жалостью. Это была не свекровь, отдавшая деньги. Это была просто несчастная, запуганная старуха, которую все использовали, а потом выбросили, как ненужную вещь.
— Лидия Петровна, — тихо начала Ольга. — Вы понимаете, что произошло? Ирина выбрала деньги. Сначала ваши, а теперь — возможность получить часть от продажи вашей доли. Она продала вас. Буквально.
Свекровь кивнула, и по ее морщинистым щекам покатились крупные, редкие слезы.
— Я все испортила… — прошептала она. — Все. Сына потеряла… Дочь… теперь она… Я одна. Совсем одна.
Алексей подошел, опустился перед ней на колени и взял ее руки. Они были ледяными.
— Не одна, мама. Ты с нами. Но это ненадолго. Пока не решим вопрос с этим домом. И решить его надо быстро и правильно. Чтобы и тебе справедливо, и чтобы эти… — он с трудом подобрал слово, — …эти акулы не отгрызли свой кусок.
Он поднял взгляд на Ольгу. В его глазах она прочитала то же, что созревало и в ней самой: время пассивности и обиженного ожидания закончилось. Настало время решительных, даже жестоких действий. У них появился не только моральный перевес — у них появился рычаг. Испуганная, загнанная в угол Лидия Петровна, наконец-то готовая слушать. И ее доля в наследстве, которое так жаждали заполучит Ирина и тетя Маша.
Война вступила в новую фазу. И на этот раз у них появился реальный актив. И общий враг, сплотивший, как это ни цинично звучало, три поколения этой семьи против четвертого. Ольга, Алексей и Лидия Петровна против Ирины, Олега, тети Маши и Сергея. Исход этого противостояния теперь зависел не только от эмоций, но и от хладнокровия, расчета и умения играть на жадности противника.
Ольга поймала на себе взгляд свекрови. В нем не было прежней враждебности или манипуляции. Был лишь вопрос и слабая, едва теплящаяся надежда.
— Я не знаю, что делать… — призналась Лидия Петровна.
— А мы знаем, — твердо сказала Ольга. — Но для этого вам придется нам довериться. И сделать так, как мы скажем. Без вопросов. Согласны?
И свекровь, после долгой паузы, кивнула. Это была капитуляция. И, возможно, единственный шанс на спасение.
Первые сутки под их крышей Лидия Петровна провела как во сне. Она почти не разговаривала, вздрагивала от телефонных звонков и тихо плакала, глядя в окно. Алексей взял неделю отпуска за свой счет, Ольга работала из дома. Они молчаливо договорились о круглосуточном дежурстве.
На второй день, за завтраком, свекровь наконец заговорила.
— Что теперь будет? — спросила она, не глядя на них, ворочая кашу в тарелке.
— Теперь будет тихая, жесткая война, — спокойно ответила Ольга. Она поставила перед свекровью диктофон, небольшой, черный. — И вам в ней предстоит сыграть главную роль. Вернее, не роль, а быть собой. Но с нашими подсказками.
— Что это? — с опаской посмотрела Лидия Петровна на устройство.
— Страховка, — сказал Алексей. Его голос был мягким, но твердым. — Мама, ты теперь на нашей стороне. Но мы должны защитить и тебя, и себя от них. Ирина и тетя Маша хотят тебя запугать, чтобы ты продала долю за копейки. Мы дадим им такую возможность. Ты позвонишь Ирине. Скажешь, что сожалеешь о своей панике, что тебе страшно одной, и ты думаешь над их предложением о продаже. Но боишься Алексея и Ольги. Нужно все записать. Мы должны услышать, как они будут тебя обрабатывать.
Свекровь побледнела.
— Я не могу… Она же поймет…
— Она уже все поняла, когда ты сбежала, — парировала Ольга. — Сейчас в ее глазах ты — предательница, которая переметнулась к сыну. Она будет зла, и в этом гневе проговаривается. Нам нужны ее слова. Слова о том, что это выгодно ей, что она договорилась с тетей Машей. Это наша пуля.
Долгие уговоры не понадобились. Страх перед возвращением к Ирине и полное банкротство собственной воли сделали свое дело. Вечером, под их присмотром, Лидия Петровна набрала номер дочери. Включился громкая связь и диктофон.
Ирина сняла трубку после второго гудка. Ее голос был ледяным.
— Ну, мамаша, нагулялась у предателей?
— Ирочка… я… я не знаю, что делать… Мне тут говорят, что я все неправильно сделала… Я боюсь…
— А чего бояться-то? — ядовито спросила Ирина. — Ты уже все сделала — сбежала к тем, кто на тебя в суд подать хочет. Теперь сиди там.
— Они… они не подадут, если я соглашусь продать дом… как вы с тетей Машей говорили… — Лидия Петровна говорила монотонно, как выученный урок, и в этом была своя убедительность.
В трубке послышалось короткое молчание, затем фоновый шум — Ирина, видимо, закрылась в другой комнате.
— Так ты уже и про тетю Машу знаешь? Ну что ж, тем лучше. Да, мы с ней договорились. Она хочет продать быстро и не париться. Сергей, ее сын, покупателя нашел. Дают за твою половину полтора миллиона. Наличными. Это хорошие деньги, мама. Особенно учитывая, что у тебя вообще никаких нет.
— Но… но мне говорили, что земля стоит дороже…
— Кто тебе говорил? Ольга? Так она же тебя ободрать хочет, как липку! — голос Ирины стал резким, проникновенным. — Она тебя накручивает, чтобы ты не продавала, а потом через суд у тебя долю отберет! Я твоя дочь! Я о тебе забочусь! Полтора миллиона — это твои деньги на старость. Ты их получишь и будешь жить спокойно. А если станешь слушать этих, останешься ни с чем. Они же тебя в психушку упекут, чтобы признать недееспособной! Ты же сама видела, как они к тебе относятся!
Алексей, слушавший разговор, сжал кулаки. Ольга положила руку ему на предплечье, призывая к тишине.
— А как же… Олежке долги? — тихо спросила Лидия Петровна, следуя очередной подсказке Ольги, написанной на листке перед ней.
— Какие долги? — мгновенно отрезала Ирина, но в ее голосе мелькнула нотка паники. — Это все сплетни! Да, были небольшие проблемы, но они уже решены. И решены благодаря тебе, мам. Ты нам помогла, а теперь мы поможем тебе. Все просто. Ты подписываешь бумаги, получаешь деньги и живешь у нас. Мы тебя не бросим.
— Но тетя Маша… Она же хочет все сразу…
— Тетя Маша хочет денег. И мы с ней договорились. Мы с Олегом тоже с этой продажи получим свою комиссию, нам тоже жить надо. Так что не тяни. Соглашайся. Иначе останешься на улице. Алексей с Ольгой тебя долго содержать не станут, поверь мне.
Разговор длился еще десять минут. Ирина давила, смешивая угрозы, манипуляции и псевдозаботу. Когда Лидия Петровна, окончательно расстроенная, положила трубку, в комнате повисла тяжелая тишина. Запись удалась. У них в руках был козырь.
На следующий день Ольга отправила три одинаковых СМС: Ирине, Олегу и тете Маше. Коротко и ясно: «Есть аудиозапись вашего разговора с Лидией Петровной от вчерашнего числа. Предлагаем встретиться для обсуждения дальнейших действий. Сегодня, 18:00, кафе «Улитка» на Вокзальной. Только вы трое и мы двое. Без свидетелей».
Кафе было выбрано нейтральное, публичное, с полупустым залом на втором этаже. Они пришли заранее, уселись в дальний угол. Лидия Петровна осталась дома под предлогом плохого самочувствия — ее нервная система была на пределе.
Ирина, Олег и тетя Маша пришли вместе, что было показательно. Они подошли к столу с видом победителей, но в их глазах читалось напряжение. Тетя Маша села первой, положив на стол огромную сумку.
— Ну, что у вас там за запись? Бабьи сплетни? — начала она, не здороваясь.
Ольга включила диктофон, поставила громкость на минимум, достала наушники и протянула их через стол Ирине.
— Послушай для начала. Отрезок в две минуты.
Ирина с недоверчивой гримасой надела наушники. Ольга включила запись с момента, где Ирина говорит: «Полтора миллиона — это твои деньги на старость… А если станешь слушать этих, останешься ни с чем. Они же тебя в психушку упекут…»
Лицо Ирины стало сначала алым, затем землисто-серым. Она сняла наушники и швырнула их на стол.
— Подстава! Монтаж!
— Экспертиза легко докажет отсутствие монтажа, — спокойно сказала Ольга. — В записи четко слышно, как ты сговариваешься с тетей Машей (привет, тетя Маша) о продаже доли матери по заниженной цене, как шантажируешь ее лишением жилья и как напрямую связываешь продажу с решением своих финансовых проблем («нам тоже с этой продажи получить надо»). В суде по иску о признании дарения недействительным эта запись станет отличным доказательством твоего корыстного интереса и систематического давления на мать.
Олег, до этого мрачно молчавший, ударил ладонью по столу.
— Да вы что, запугать нас решили? Мы в суде ваши записи по клочкам порвем!
— Попробуйте, — парировал Алексей. Его голос был тихим, но в нем впервые зазвучала непоколебимая уверность. — Но сначала подумайте. Суд по дарению, даже если мы его не выиграем, вытащит на свет все: и ваши долги, Олег, и схему с продажей доли, и факты психологического насилия над пожилым человеком. Вы готовы к такой публичности? Как думаете, ваши дети в школе оценят? Или ваши работодатели?
— Вы мерзавцы, — прошипела Ирина.
— Нет, мы просто перестали быть идиотами, — сказала Ольга. — Вот наши условия. Вы слушаете внимательно, потому что второго предложения не будет.
Она выложила на стол листок.
— Первое. Мама подает в суд на признание договора дарения денег недействительным. Мы приостанавливаем иск ровно на месяц.
— С ума сошли! — взвизгнула Ирина.
— Второе, — продолжила Ольга, не обращая внимания. — За этот месяц вы находите нормального, адекватного покупателя на дом тети Гали по рыночной цене. Не по вашей «специальной», а по рыночной. Оценку делаем у независимого оценщика, которого выберем вместе. Или мы сами находим покупателя.
— Третье, — взял слово Алексей. — После продажи деньги делятся пополам между тетей Машей и мамой. Из маминой половины она сразу, до раздела, компенсирует нам наши расходы на ее содержание и лечение за последние пять лет. Вот чеки, вот выписки. Сумма — четыреста восемьдесят тысяч рублей.
— Это грабеж! — закричала тетя Маша.
— Это справедливость, — холодно ответил Алексей. — Четвертое. Из оставшейся суммы мама оформляет на свое имя скромную, но отдельную съемную квартиру. Мы будем помогать с арендой первое время. Все, что останется, — ее неприкосновенный фонд.
— Пятое, — закончила Ольга. — Вы, Ирина и Олег, подписываете нотариальное соглашение об отказе от каких-либо претензий на это жилье и оставшиеся средства матери в будущем. И даете письменные гарантии невмешательства в ее жизнь.
— А что нам за это? — хрипло спросил Олег. — Мы что, просто так отдадим бабло?
— Вам за это — наша благодарность в виде неподачи иска о дарении в ближайший месяц и в виде нашего невмешательства в вашу жизнь, — сказала Ольга. — Вы сохраните то, что у вас есть. И главное — вы сохраните лицо. Без судов, без публичного разбора ваших долгов и махинаций. Это ваша выгода.
Ирина смотрела на них горящими ненавистью глазами. Тетя Маша что-то быстро вычисляла в уме, шевеля губами. Олег мрачно бубнил что-то под нос.
— А если мы не согласны? — наконец выдавила Ирина.
— Тогда завтра наши юристы подают иск. И начинается та самая война, которую вы так хотели, когда слали мне анонимные угрозы и стучали участковому, — Ольга откинулась на спинку стула. — Выбор за вами. Мир, по нашим условиям. Или война, где у нас, как выяснилось, больше пушек.
Тетя Маша первая сломалась. Ей нужны были деньги, а не война.
— Ладно. Рыночная цена и быстрая продажа. Я согласна. Ирина, решай.
Ирина долго смотрела в окно, на темнеющую улицу. В ее лице шла борьба: ярость, обида, расчет. В конце концов, расчет победил. Она понимала, что их блеф раскрыт, а козыри биты.
— Черт с вами… — прошептала она. — Согласна.
— Умное решение, — без тени злорадства сказал Алексей. Он достал из папки заранее подготовленный проект соглашения. — Вот предварительный текст. Изучите. Завтра встретимся у моей мамы с нотариусом для подписания.
Они вышли из кафе, оставив за столом троих проигравших. На улице уже темнело, падал холодный осенний дождь. Алексей глубоко вздохнул, вбирая влажный воздух.
— Мы выиграли? — спросил он безрадостно.
Ольга посмотрела на него. На его усталое, осунувшееся лицо. На свои руки, которые все еще слегка дрожали от адреналина.
— Нет, — тихо ответила она. — Мы не выиграли. Мы просто остановили войну. И остались ни с чем, но вместе. И, кажется, это единственная настоящая победа, на которую мы могли надеяться.
Они молча пошли к машине под мелким, назойливым дождем, который смывал с асфальта пыль, но не мог смыть горечь с их сердец. Сделка была заключена. Семья — уничтожена. И в этой тишине, наступившей после битвы, не было радости, только ледяная, утомительная пустота.
Год спустя.
Крошечная однокомнатная квартира на окраине города пахла свежей покраской и тишиной. Ольга поправляла последнюю фотографию на комоде — старый, выцветший снимок, где Лидия Петровна молодая, с двумя маленькими детьми на руках: курчавым Алешей и серьезной Ирочкой. Больше никаких личных вещей здесь не было. Весь скарб свекрови уместился в два чемодана.
Лидия Петровна сидела в кресле у окна и смотрела на голые ветки дерева во дворе. Ее поза была все такой же согбенной, но в глазах появилось что-то новое — не покой, а скорее, усталая отрешенность. Как у солдата после долгой войны, который уже не рад, что выжил.
Алексей закручивал последнюю лампочку в люстре. Он стал молчаливее, взрослее. Между ним и Ольгой осталась невидимая трещина — не от ненависти, а от общей усталости и того горького знания о его семье, которое она теперь носила в себе, как осколок.
— Все готово, мам, — сказал он, спрыгивая со стула. — Телевизор ловит, вода горячая, холодильник работает. Ключи тут.
— Спасибо, сынок, — она кивнула, не оборачиваясь.
Ольга поставила на стол конверт.
— Лидия Петровна, это на первые месяцы. Аренду мы уже оплатили на полгода вперед. Дальше… посмотрим.
«Посмотрим» — было самым частым словом в их новом лексиконе. Посмотрим, как сложатся отношения. Посмотрим, как пойдут дела. Никаких долгосрочных планов, никаких обещаний. Только осторожное, выстраданное настоящее.
Продажа дома тети Гали прошла быстро, как и договаривались. Оценщик назвал цену, нашлись покупатели. Деньги разделили. Четыреста восемьдесят тысяч Ольга и Алексей забрали без лишних слов — это была не компенсация, а скорее символическое возвращение долга, знак того, что прошлое закрыто. Остальное — около двух миллионов — лежало на депозите на имя Лидии Петровны. Процентов хватало на скромную жизнь. Они с Алексеем договорились добавлять на аренду, если будет нужно, но не афишировали это.
Ирина подписала у нотариуса все бумаги, в том числе и отказ от будущих претензий. Сделала это молча, с каменным лицом. С тех пор они ее не видели. Иногда Алексей звонил матери, и та, запинаясь, сообщала, что Ира перезванивает редко, ссылается на занятость. Новых долгов у Олега, по слухам, не было. Деньги, вырученные от продажи маминой доли, они, видимо, потратили разумно — или просто хорошо спрятали.
Война закончилась. Не победой, а истощением сторон.
Сегодня был день рождения Лидии Петровны. Семьдесят лет. Они отметили их утром, за чаем с магазинным тортом в этой новой, безликой квартире. Разговор был вымученным, о погоде и здоровье. Никаких теплых слов, никаких объятий. Слишком много грязи и боли осталось под ногами.
Попрощавшись, они вышли на улицу. Стоял промозглый ноябрь, слякоть хлюпала под ногами. Алексей завел машину и потянулся за ремнем безопасности, но не вставил его, уставившись в одну точку.
— Ты думаешь, она счастлива? — вдруг спросил он.
— Кто? Мама? — Ольга вздохнула. — Нет. Не думаю. Но она в безопасности. И у нее есть выбор. Раньше выбора не было. Только долг и чувство вины.
— А мы? Мы счастливы?
Ольга долго молчала, глядя на струйки дождя, ползущие по стеклу.
— Мы — целы. И мы вместе. После всего, что было, это уже много.
Он кивнул, и в этом кивке было согласие, но не радость. Он вставил ключ в замок зажигания, но в этот момент Ольга положила руку ему на руку.
— Подожди.
Она увидела ее. Ирина.
Та стояла в пятидесяти метрах от подъезда, прислонившись к колесу старой иномарки, не их прежней. Она была одна. На ней был недорогой пуховик, в руках она сжимала небольшой подарочный пакет. Она смотрела на окно четвертого этажа, где горел свет в комнате ее матери. Она просто стояла и смотрела. Не приближалась, не звонила. Ее лицо в свете уличного фонаря казалось усталым и пустым. В нем не было прежней надменности, злобы, торжества. Было лишь тяжелое, невыносимое одиночество.
— Пойти позвать ее? — тихо спросил Алексей. В его голосе прозвучала неуверенная, детская надежда.
Ольга наблюдала за этой немой сценой. Ирина постояла еще минуту, затем вздохнула, плечи ее опустились. Она повернулась, отнесла пакет обратно в машину, села за руль и медленно, не включая фар, выехала со двора.
— Нет, — ответила Ольга. — Не звать.
Она не знала, что двигало Ириной в этот момент: остатки дочерних чувств, угрызения совести или просто любопытство. И это уже не имело значения. Мост между ними был сожжен, и пепел развеян. Некоторые раны не заживают, они просто покрываются тонким слоем повседневности, под которым навсегда остается шрам.
Алексей ничего не сказал. Он выдохнул, и в этом выдохе, казалось, ушло последнее напряжение. Непримиримость, борьба, надежда на исправление — все ушло. Осталась лишь тихая, горькая ясность.
Он включил фары и тронулся с места. Они ехали молча через мокрый, темный город к своему дому. К той квартире, где когда-то пахло вечерним чаем и доверием, а теперь пахло воспоминаниями и осторожностью.
Дома Ольга первым делом проверила замок. Старая привычка, появившаяся после истории с участковым. Алексей включил телевизор для фона, ушел в душ.
Ольга села на кухне, где год назад произнесла свои роковые слова: «Хочешь мира — готовься к войне». Она смотрела на пустую чашку, и ей казалось, что прошло не двенадцать месяцев, а целая жизнь. Они отвоевали справедливость, какой она была в их понимании. Вернули часть денег. Обезопасили старуху. Поставили наглецов на место.
Но мир не наступил. Наступила тишина. Глухая, беспросветная тишина, в которой отчетливо слышно, как рушатся последние связи, как зарастают тропинки между некогда близкими людьми.
Алексей вышел из душа, прошел в спальню, не сказав ни слова. Ольга еще посидела, прислушиваясь к тиканью часов. Потом встала, выключила свет на кухне и прошла за ним.
Они легли спать, повернувшись друг к другу спинами, как делали это все последние месяцы. Не от обиды, а от усталости. От необходимости нести груз общих, невеселых знаний и невеселых побед.
За окном шумел дождь. Где-то в своей маленькой квартире, наверное, плакала от одиночества Лидия Петровна. Где-то ехала в свою новую, отчужденную жизнь Ирина. А здесь, в этой тишине, лежали двое людей, которые любили друг друга, но которым пришлось узнать о себе и о своих близких слишком много горьких истин.
Они выиграли битву. Но ощущения победы не было. Было лишь понимание, что самые крепкие стены — не из бетона и кирпича. Они строятся из обид, невысказанных претензий и молчаливых договоренностей. И разобрать эти стены оказалось невозможно. Можно было лишь привыкнуть к их существованию и жить, стараясь не задевать об острые края.
Ольга закрыла глаза. Завтра будет новый день. Будет работа, будут разговоры о ремонте в ванной, возможно, даже осторожные планы на отпуск. Жизнь, с ее мелкой, бытовой настойчивостью, продолжалась.
Но что-то важное и хрупкое навсегда осталось в прошлом. И все, что они могли теперь, — это не оборачиваться и идти вперед, оставляя за спиной тишину, в которой когда-то звучал смех большой, нелепой и такой родной, как им казалось, семьи.