Пять лет она жила в аду манипуляций, теряя здоровье и мужа. Соседи шептались о неблагодарной дочери, но никто не знал, что на самом деле творится за закрытыми дверями их квартиры. Одно жесткое решение изменило всё.
— Сдай меня в дом престарелых! Прямо сейчас звони, пусть забирают! Я же вижу, как я тебе мешаю!
Фарфоровая чашка с недопитым чаем полетела в стену. Тонкий фарфор разлетелся на сотни осколков, звон был такой пронзительный, будто лопнуло стекло. Несколько брызг чая долетели до Елениной щёки — тёплые, липкие.
Но страшнее был этот коричневый след на обоях. Медленно, как слеза, стекающий по свежим персиковым цветам. Обои поклеили всего месяц назад. Елена сама выбирала этот нежный оттенок, надеясь, что светлые тона успокоят маму, сделают комнату уютнее. Теперь по персиковым лепесткам ползла безобразная коричневая клякса.
Галина Петровна величественно восседала в своём любимом кресле, том самом, бордовом, с высокой спинкой и потёртыми подлокотниками. Она сидела, как королева на троне, одна рука драматично прижата к груди, в другой дрожал маленький пузырёк с корвалолом. Стёклышко позвякивало о её ногти, тик-тик-тик.
В комнате стоял густой, удушливый запах, смесь лекарств, старых вещей, которые давно пора было проветрить, и ещё чего-то едва уловимого. Запах затхлости, несвежего постельного белья, прокисшего воздуха, который не освежали неделями, потому что мать категорически отказывалась открывать окна: «Сквозняк! Меня продует! Хочешь, чтобы я умерла от воспаления лёгких?»
Елена замерла в дверях, всё ещё не до конца осознавая, что произошло. Сумки с продуктами оттягивали руки — тяжёлые, неудобные, лямки врезались в ладони так, что оставались белые полосы на коже.
В пакетах было всё, что любила мать: творог особой жирности, который продаётся только в одном магазине на другом конце города, печенье «Юбилейное», апельсины без косточек, рыба для котлет.
Пятьдесят два года. У самой Елены давление скачет на погод, то в висках стучит, то перед глазами мушки. Врач велел избегать стрессов. Врач не знал её жизни.
— Мам, ну зачем ты так? — выдохнула Елена, осторожно, чтобы не уронить хрупкие яйца, опуская пакеты на пол. Голос предательски дрогнул, сел на полтона. — Я же просто задержалась в аптеке. Твоего лекарства не было в первой аптеке, мне пришлось ехать на другой конец района. Простояла в пробке сорок минут.
— Неправда! — Старушка резко выпрямилась, и вся немощность мгновенно куда-то испарилась. Забыла про «больное сердце», про «слабость в ногах». Глаза её, выцветшие, когда-то голубые, а теперь какие-то водянистые, блеснули торжеством обвинителя, поймавшего преступника с поличным. — Ты гуляла! Дышала свежим воздухом, наслаждалась свободой, пока твоя мать тут задыхается в этих четырёх стенах!
Она обвела рукой комнату, небольшую, метров двенадцать, заставленную старой мебелью: комод с облупившимся лаком, трюмо с пожелтевшим зеркалом, тумбочка с горой лекарств, пузырьков, таблеток в блистерах.
— Конечно, зачем тебе старая обуза? Вот помру, квартирка освободится! Сдашь внаём, деньги получать будешь!
Последние слова она произнесла с такой ядовитой интонацией, что Елена поёжилась. Каждое слово как укол.
Елена молча, медленно, будто через силу переставляя ноги, прошла на кухню. Достала из-под раковины старую тряпку — серую, пахнущую затхлостью — и намочила под холодной водой. Вода журчала успокаивающе. На секунду ей захотелось опустить лицо под эту струю, смыть усталость, напряжение, все эти годы.
Спорить было бесполезно. Она это давно поняла. Любое слово, любое объяснение, любая попытка защититься превращалась в новое обвинение, в новый виток скандала. Мать могла скандалить часами. У неё были силы. А у Елены — нет.
Это началось не вчера. И даже не год, не два назад. Галина Петровна всю жизнь была женщиной с сильным характером. В семье, среди соседей, на работе — везде она была главной. «Железная леди» их двора, их подъезда. Она привыкла, что все крутятся вокруг неё, что её слово закон, что мир должен подстраиваться под её желания и капризы.
Но после смерти отца, пять лет назад, Елена до сих пор помнила запах больничного коридора, скрип каталки, белый саван, материнский эгоцентризм вышел из берегов. Будто плотину прорвало. Отец был единственным, кто мог её остановить, осадить, сказать: «Галь, хватит». Теперь его не было.
Муж Елены, Виктор, попытался жить вместе с тёщей. Попытался и не выдержал. Через два года совместного проживания он собрал чемодан.
Елена помнила тот вечер во всех деталях. Запах его одеколона, скрип молнии на сумке, его усталое лицо.
— Лен, я тебя люблю, — говорил он, не глядя в глаза, складывая рубашки. — Но так жить я не могу. Я прихожу домой, а там не дом, а театр военных действий. Каждый день. Каждый вечер. Я устал. Или мы снимаем квартиру вдвоём, или я ухожу. Прости.
— Как я её оставлю? — прошептала тогда Елена, чувствуя, как холодеют руки. — У неё же давление... сердце... она же одна...
Виктор покачал головой, застегнул чемодан. Поцеловал её в висок, быстро, сухо и ушёл. Дверь закрылась с тихим щелчком.
А мама в тот вечер, как ни странно, спала спокойно. Елена заглянула в её комнату около полуночи. Галина Петровна лежала на спине, накрытая пледом, и на губах её играла лёгкая, почти блаженная улыбка. Будто она выиграла важное сражение.
Елена вернулась в комнату с влажной тряпкой в руках. Вода капала на пол, оставляя мокрые следы на линолеуме. Мать следила за каждым её движением пристально, не мигая, как ястреб высматривает мышь в поле.
— Что молчишь? Сказать нечего в своё оправдание? — не унималась Галина Петровна, и в голосе её звучало плохо скрытое удовлетворение. Ей нравилось. Нравилось видеть дочь виноватой, подавленной, беззащитной. — А я вот соседке Вале говорила ещё неделю назад: моя Ленка ждёт не дождётся, когда я ноги протяну. Ей квартира нужна, не мать.
— Мама, пожалуйста, перестань, — Елена начала тереть пятно на обоях. Тёрла аккуратно, стараясь не размазать ещё больше, но чай уже впитался в бумагу, оставил рыжеватый след. Обои испорчены. Снова надо будет переклеивать. Снова деньги, время, силы.
Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, рос и наливался тяжестью горячий шар обиды. Он распирал грудь, подступал к горлу комом. Хотелось закричать. Хотелось разрыдаться. Хотелось просто уйти и никогда не возвращаться.
— Я работаю на двух работах, — проговорила Елена медленно, сквозь зубы, стараясь держать голос ровным. — Чтобы оплачивать твоих врачей. Массажистку два раза в неделю. Лекарства, которые не входят в льготный список. Я встаю в шесть утра, возвращаюсь в десять вечера. Я ни разу не была в отпуске за последние три года. Ни разу, мам.
— Попрекаешь?! — Голос матери взлетел до визга, и Елена невольно вздрогнула. — Значит, попрекаешь! Я тебе жизнь дала! Я двадцать часов рожала тебя! Я ночей не спала, когда ты с ангиной валялась, температура под сорок! Кто тебя выхаживал? Кто с ложечки кормил? И вот как ты мне платишь!
Галина Петровна схватилась за грудь и начала часто-часто дышать, хватать ртом воздух. Лицо её покраснело, потом побледнело. Глаза закатились. Она начала медленно оседать в кресле, будто теряя сознание.
Спектакль. Хорошо отрепетированный, выверенный до секунды спектакль. Обычно именно в этот момент Елена хваталась за телефон, набирала 03, голосом, дрожащим от паники, вызывала скорую. Фельдшеры приезжали, мерили давление, качали головой, делали укол, предупреждали: «Поаккуратнее с мамой, нервничать ей нельзя».
А мать потом лежала в кровати с видом святой мученицы и принимала Ленины извинения.
Но сегодня...
Сегодня что-то щёлкнуло внутри. Будто выключатель.
— Не надо скорую, — сказала Елена. Голос прозвучал тихо, но твёрдо. Странно твёрдо.
Старушка замерла. На полуоседании, с рукой на груди.
— Что?.. — прохрипела она.
— Я говорю, скорую вызывать не будем, — повторила Елена, выжимая тряпку над ведром. Вода стекала, булькала. — У тебя давление 130 на 80, мама. Я видела тонометр на столе, пока ты кричала. Цифры на экране ещё светились. Пульс семьдесят два. Это норма. Судя по тому, как энергично ты швырнула чашку через всю комнату, с сердцем у тебя всё в порядке.
Повисла тишина. Звенящая, густая, почти осязаемая тишина. Слышно было, как тикают старые ходики на стене: тик-так, тик-так. Как за окном каркнула ворона. Как у соседей сверху заскрипела половица.
Галина Петровна смотрела на дочь широко раскрытыми глазами. Во взгляде был неподдельный шок. Бунт? На её корабле? Невозможно.
— Ты... ты бессердечная, — прошипела она через несколько секунд, быстро меняя тактику. Агрессор мгновенно превратился в жертву. Из глаз, будто по команде, покатились слёзы — крупные, обильные. — У меня нет дочери. Сдай меня куда-нибудь, в богадельню какую-нибудь. Пусть меня там голодом заморят, мне всё равно. Всё равно жизни больше нет.
Она всхлипывала, утирала слёзы краем халата, качала головой. Профессиональная актриса не сыграла бы лучше.
Раньше ещё вчера, ещё неделю назад Елена бросилась бы утешать. Упала бы на колени рядом с креслом, обняла бы эти сухие, костлявые плечи, гладила бы морщинистую руку, шептала бы: «Прости, мамочка, прости, я не хотела, я больше не буду». Пила бы вместе с матерью валерьянку, заваривала бы пустырник, каялась в несуществующих грехах до утра.
Но сегодня что-то сломалось внутри. Или, может быть, наоборот, срослось. Что-то встало на место.
Елена медленно выпрямилась. Спина болела, ноющая боль в пояснице, результат долгого стояния на ногах. Ступни гудели. Виски пульсировали. Но в голове вдруг стало ясно. Кристально ясно и холодно, как в морозное зимнее утро, когда воздух звенит от чистоты.
— Хорошо, — сказала она.
Мать перестала всхлипывать. Замерла.
— Что... что «хорошо»?
— Хорошо, мама. Ты абсолютно права. — Елена говорила медленно, отчётливо, взвешивая каждое слово. — Я не справляюсь. Я действительно плохая дочь. Я не могу обеспечить тебе тот уход, который ты заслуживаешь. Тот уровень внимания, который тебе необходим. Я постоянно на работе, ты здесь одна целыми днями, скучаешь, переживаешь. Тебе плохо.
Елена полезла в карман джинсов и достала телефон. Галина Петровна настороженно, с нарастающей тревогой следила за её пальцами, скользящими по экрану. Неужели... неужели она правда звонит? Сейчас? Серьёзно?
Страх, настоящий, животный, первобытный страх, мелькнул в её поблёкших глазах. Она блефовала. Всегда блефовала. А дочь вдруг приняла игру всерьёз.
Гудки. Один. Два.
— Алло? Надежда Викторовна? — Елена говорила спокойно, даже буднично. — Добрый вечер. Да, это Елена Викторовна. Помните, мы с вами разговаривали примерно неделю назад? Насчёт мамы.
Пауза. Галина Петровна сидела, не дыша, впившись взглядом в дочь.
— Да, да, именно. Ваше предложение ещё актуально? — Елена кивнула, хотя собеседница её не видела. — Отлично. Это просто замечательно. Завтра к девяти утра вам удобно? Прекрасно. Договорились. Адрес я вам сейчас скину в сообщении. Спасибо большое. До завтра.
Она убрала телефон в карман и спокойно, даже как-то отстранённо посмотрела на мать.
Та сидела, вжавшись спиной в кресло, съёжившаяся, вдруг ставшая очень маленькой. Куда-то исчезла величественная поза, царственная осанка. Осталась просто испуганная старушка.
— Кто... кто это был? — сипло, с трудом выдавила Галина Петровна.
— Это сиделка, мама. Профессиональная сиделка. С медицинским образованием, с большим опытом работы. — Елена говорила ровно, как на работе, когда объясняет что-то клиенту. — Надежда Викторовна. Она будет приходить к тебе каждый день, с девяти утра до семи вечера. Покормит тебя завтраком и обедом, даст лекарства по расписанию, померит давление, сахар. Погуляет с тобой во дворе, если погода позволит. Почитает книжку вслух, если захочешь. Поможет помыться.
— Мне... мне не нужна чужая женщина в моём доме! — Голос матери звучал уже не так уверенно. В нём появились нотки настоящей паники. — Я не пущу её! Я закроюсь и не открою!
— Я дам ей ключи, — спокойно парировала Елена. — А платить ей я буду из тех денег, что откладывала на ремонт дачи. Помнишь, папина дача? Крыша там прохудилась, веранда покосилась. Я хотела летом заняться ремонтом. Но ничего, обойдётся. Мне туда всё равно ездить некогда.
— Я с ней не останусь! Я... я... — Галина Петровна задыхалась уже по-настоящему, но не от болезни, а от возмущения, от страха, от осознания того, что контроль ускользает из её рук.
— Останешься, мама. — Елена подошла к двери, положила руку на ручку. — И знаешь, что самое главное? Она не твоя дочь. На неё не подействует чувство вины. Её не проймут слёзы и упрёки. Для неё это просто работа. А я... — голос её дрогнул, но она справилась с собой, — я просто устала. Я хочу приходить домой после работы и не видеть пятен на обоях. Не слышать обвинений. Хочу иногда побыть просто дочерью, а не жертвой и не сиделкой.
Елена вышла из комнаты и тихо, аккуратно закрыла за собой дверь.
Прошла на кухню. Босиком по холодному линолеуму, приятно холодному, отрезвляющему. Открыла холодильник, оттуда пахнуло прохладой и запахом вчерашнего борща. Достала бутылку белого вина, которую берегла непонятно для какого случая. Налила себе полный бокал. Рука дрожала, вино плескалось, и несколько капель упали на стол.
Впервые за пять лет она села на кухне не для того, чтобы готовить маме диетический супчик или перетирать овощи для пюре. Села просто так. Для себя.
Сделала глоток. Вино было кисловатым, прохладным, обжигало горло.
За стеной, в маминой комнате, было подозрительно тихо. Ни криков, ни рыданий, ни звона корвалольных капель. Тишина.
Елена закрыла глаза и впервые за очень долгое время почувствовала что-то похожее на облегчение.
Продолжение следует завтра в 7:00
Что вы думаете о решении Елены? Правильно ли она поступила? Поделитесь своим мнением в комментариях! И не забудьте подписаться, чтобы не пропустить вторую часть этой истории.