В прошлый раз я остановился на том, что стоял перед той… дверью с чёрным ключом в руке. Странная агентша ушла, оставив меня наедине с тишиной, которая теперь звенела в ушах, и с этим навязчивым постукиванием.
Оно было не случайным. Три быстрых удара, пауза, два медленных. Повтор. Морзянка? Или просто чья-то костяная пальца, отбивающая бесконечное ожидание?
Лена должна была вернуться только через два часа. Эти два часа казались мне и вечностью, и одним стремительным мгновением. Я знал, что если не сделаю этого сейчас, то никогда не решусь. А вопросы уже сводили с ума. Кто скребётся? Откуда земля? Почему мухи?
Я вставил чёрный ключ в замочную скважину. Воск внутри поддался с тихим хрустом. Металл ключа был не просто холодным — он вытягивал тепло из пальцев. Я провернул. Раздался глухой, маслянистый щелчок, словно сработал механизм, который не использовали сто лет.
Дверь отворилась не внутрь и не наружу. Она просто… отъехала в сторону, уйдя в толщу стены, как потайная панель. И хлынул запах. Запах сырой земли, старого камня, влажного грибка и чего-то сладковато-гнилостного, что щекотало ноздри и вызывал тошноту.
За дверью был не тайник и не комната.
Там была лестница.
Узкая, крутая, сложенная из грубого, потрескавшегося камня, уходящая вниз, в непроглядную черноту. Холодный, сырой воздух поднимался по ней, обвивая лицо, как саван. Мощности фонарика хватало, чтобы осветить лишь первые пять ступеней, дальше свет тонул в мраке.
Постукивание прекратилось. Воцарилась тишина, ещё более страшная, чем звук. Тишина прислушивающегося пространства.
Я сделал шаг. Потом ещё один. Камень под ногами был скользким от влаги и покрытым тем самым чёрным мхом, что напоминал спутанные волосы. Я считал ступени. Двадцать. Тридцать. Пятьдесят. Лестница уходила глубоко под дом, гораздо глубже, чем мог позволить обычный подвал.
Наконец, упёрся в тупик. Низкий сводчатый потолок и стены из той же глины и камня. И ещё одна дверь. На сей раз совсем непримечательная, дощатая, с обычной железной щеколдой. Но на земле перед ней лежала свежая горсть земли. И на ней… отпечаток. Не ноги. Слишком длинный, с острыми, глубоко врезавшимися в грязь точками. Как будто кто-то опёрся на костяные суставы пальцев.
Меня трясло. Я почти отступил. Но тут мой фонарь выхватил из темноты деталь на двери. В её центре, на уровне глаз, была врезана маленькая, тусклая стеклянная пластинка. Как смотровое окошко в старых дверях психушек. Чтобы смотреть внутрь, не открывая.
Я не смог удержаться. Я прильнул к нему.
Сперва я ничего не увидел, только темноту. Потему глаза привыкли. Я разглядел небольшое помещение, похожее на погреб. Напротив двери стоял небольшой стол, на нём — керосиновая лампа (не горящая) и стопка пожелтевших бумаг. А в углу, спиной ко мне, сидела фигура.
Человек? Наверное. Но сидел он странно — сгорбившись, голова была неестественно вывернута и прижата к плечу, будто шея была сломана. На нём была старая, истлевшая на лохмотья одежда. Он не двигался.
И тут он резко повернул голову. Не всем телом, а только головой, на 180 градусов, со страшным хрустом, которого я не слышал, но всем существом ощутил. И я увидел лицо.
Это была маска. Нет, не маска. Его лицо было… закрыто. Затянуто плотным слоем той же чёрной, блестящей от сырости земли, как глиняный саван. Только два углубления на месте глаз и щель на месте рта. Из этой щели выползал жирный, чёрный червь.
Я вскрикнул и отшатнулся от окошка, ударившись головой о каменный свод. В ушах зазвенело. Когда я снова, в ужасе, посмотрел в стекло, фигура сидела на прежнем месте, спиной ко мне. Как будто ничего и не было. Как будто это была просто статуя.
Но на полу, у её ног, лежало что-то новое. То, чего секунду назад там не было. Кукла.
Тряпичная, самодельная, в платьице из тех же обоев, что были в нашем кабинете. И у куклы в руках была записка.
Безумие охватило меня. Я рванул щеколду и ворвался внутрь. Воздух был мёртвым и спёртым. Фигура в углу не шелохнулась. Я схватил куклу, вырвал из её холодных тряпичных рук смятый листок.
На нём был выведен корявым, дрожащим почерком, будто писала не рука, а корень дерева, всего одна фраза:
«ОНА НЕ ТВОЯ ЖЕНА. ПРОВЕРЬ ПОДВАЛ. В ПОИСКАХ ФОТОГРАФИИ.»
Ледяная волна прокатилась по мне. Что за бред? Какие фотографии? Я обернулся к сидящей фигуре. Она была неподвижна, лицо скрыто в тени. Я протянул руку, чтобы дотронуться… и в этот момент с верхнего этажа, очень отдалённо, донёсся звук захлопнувшейся входной двери.
Голос Лены, звонкий и реальный, прорезал кошмар: «Макс! Я дома! Ты где?»
У меня не было выбора. Я сунул куклу и записку в карман, выскочил из того погреба, захлопнул дверь и помчался по лестнице наверх, не оглядываясь. Сердце колотилось так, что я боялся, что оно разорвётся.
Я вылетел в кабинет, захлопнул потайную дверь, прислонил к ней шкаф. Стоял, дыша как загнанный зверь, пытаясь стереть с лица гримасу ужаса.
Лена вошла в комнату. «Ой, что ты тут один в темноте делаешь? И чего ты так бледный?»
Она улыбалась. Её обычная, тёплая улыбка. Но сейчас, после увиденного, она казалась мне… выученной. Искусственной. Как у той агентши.
«Да так, — прохрипел я. — Головная боль. Спать хочу.»
«Пойдём, я тебе чаю сделаю,» — сказала она, и её рука легла мне на лоб. Рука была тёплой. Живой. И от этого стало только страшнее.
Пока она хлопотала на кухне, я бежал в настоящий, обычный подвал дома — туда, где хранились банки с соленьями и старый хлам. Я метался между стеллажами, сбивая паутину. И нашёл. За старыми рамами, в пыльном ящике с надписью «Хлам».
Папку с фотографиями. Старыми, ещё плёночными.
На них был наш дом. Разные годы. Разные люди, которые жили здесь до нас. И на каждой последней фотографии в жизни этих людей… была Лена. На одной — в толпе на заднем плане, смотрящая прямо в объектив. На другой — её отражение в окне. На третьей — она, совсем молодая, стоит рядом с прежним хозяином, положив ему руку на плечо. А он смотрит в кадр с пустыми, полными ужаса глазами.
И на самой последней, самой свежей фотографии, сделанной, судя по дате на обороте, в день нашего заселения… была я, Максим, распаковывающий коробки на террасе. А из тёмного окна кабинета на втором этаже за мной пристально, без моргания, наблюдает женское лицо.
Лицо Лены.
Но мы в тот день ещё не заселились. Мы должны были приехать только вечером.
Я сидел на холодном цементном полу подвала, в свете одной лампочки, сжимая в руках фотографию. А сверху, сквозь перекрытия, доносился её голос, такой родной и такой чужой:
«Макс! Чай остывает! Иди наверх!»
Иди наверх. Туда, где ждёт меня та, что смотрела на меня из окна за день до моего приезда. Туда, где за шкафом скрывается лестница в тот погреб. Туда, где сидит что-то с лицом из земли и знает правду о моей жене.
А что было в той папке ещё? Письмо. От первого владельца дома, датированное 1927 годом. Всего одна строчка: «Она не умирает. Она только меняет кожу. И имя.»
(Продолжение следует)
P.S. : А вы проверяли старые семейные альбомы? Уверены, что все лица на фотографиях — это те, за кого они себя выдают? Иногда прошлое смотрит на нас прямо из рамки. И улыбается.