Марина стояла посреди кухни и смотрела, как её муж, Олег, с наслаждением отрезает кусок сочной, свиной отбивной. Запах стоял такой, что у Марины, беременной на восьмом месяце, желудок скрутило спазмом, ей хотелось этого мяса. Гемоглобин падал третий месяц подряд, врач выписывала железо и настоятельно рекомендовала говядину, печень, гранаты.
Марина потянулась вилкой к общему блюду.
— Э-э-э, милочка, куда? — старческая рука перехватила её запястье.
Свекровь, Лидия Ивановна, смотрела на невестку поверх очков с той самой улыбкой, которую хочется стереть наждачкой.
— Тебе нельзя, Мариночка, мясо жирное, жареное. У тебя и так отёки, посмотри на свои ноги, тумбы, а не щиколотки! Врач что сказал? Диета!
Свекровь подвинула к Марине другую тарелку, на ней лежал вареный кабачок.
— Вот, кушай, витамины, клетчатка, для ребёночка полезно.
— Лидия Ивановна, мне белок нужен, я голодная, не наедаюсь кабачком.
— Голод не тётка, потерпишь, — отрезала свекровь, накладывая себе второй мяса. — Я двоих выносила, на одной картошке сидела, и ничего, богатыри выросли, а вы, нынешние, только о брюхе своём думаете. Олег, ну скажи ей!
Марина повернулась к мужу, её Олежек, надежда и опора. Менеджер среднего звена, который так любил рассуждать о том, что мужчина глава прайда.
— Марин, ну мам правда дело говорит. Тебя разнесло, ходить тяжело, отёки эти... Вредно ребёнку, поешь овощей, здоровее будете.
В этот момент Марина почувствовала, как внутри неё малыш сильно толкнул пяткой под рёбра, будто тоже возмутился: «Папаша, ты офигел?»
Она смотрела, как двое самых близких людей уплетают мясо, купленное, кстати, на общие деньги, а она, носящая под сердцем наследника этого самого «главы прайда», давится пресным кобачком.
В тот вечер Марина не плакала, молча съела кабачок, но где-то в глубине души, там, где раньше жила безусловная любовь к мужу, появился крошечный, холодный кристаллик льда.
Жили они в съёмной двушке, платили пополам. Марина, учительница музыки, до декрета пахала как проклятая, уроки в школе, частные ученики, подработки на концертах, знала цену каждой копейке и у неё была цель, «Священная Кубышка».
Марина панически боялась боли и хамства, рассказы подруг о родах в дежурную смену, где на тебя орут: «Не ори, ноги раздвигать не больно было!», вызывали у неё холодный пот. Поэтому она копила на контракт, отдельную палату, эпидуральную анестезию, на врача, который будет держать за руку, а не хамить.
Эти деньги лежали в шкатулке, на самой верхней полке, её страховка от ада. За три недели до ПДР Марина подошла к мужу.
— Надо ехать заключать контракт, у меня там шестьдесят отложено, добавь, пожалуйста, десятку, на такси, сумку в роддом и по мелочи.
Олег сидел за компьютером, гонял танчики, услышав про деньги, он даже не повернулся.
— Марин... Тут такое дело.
— Какое дело?
— Денег нет.
— В смысле нет? — голос дрогнул. — У тебя премия была на прошлой неделе, и где мои шестьдесят тысяч? Они же в конверте лежали!
Олег наконец соизволил повернуться.
— Маме зубы надо делать, Марин, мост посыпался совсем, жевать нечем, ей больно, я отдал всё.
Мир на секунду качнулся.
— Ты отдал мои деньги, которые лежали на роды... на мамины зубы? — Марина прошептала это, потому что голос пропал. — А я? Мне как рожать? В коридоре?
В дверях возникла Лидия Ивановна, вытирала руки вафельным полотенцем и вид имела воинственный.
— Чего разоралась? Подумаешь, цаца какая! В общей палате полежишь, корона не упадет. Я вообще в поле рожала, серпом пуповину резала, и ничего! А зубы, это здоровье, мне жевать надо, чтобы внука нянчить.
— Вы не будете нянчить внука, — тихо сказала Марина.
— Что ты сказала? — взвилась свекровь. — Олег, ты слышишь, как она с матерью разговаривает?
Олег поморщился.
— Марин, ну правда, всего три дня в роддоме, потерпишь, мы же семья, надо помогать.
«Семья», — эхом отдалось в голове у Марины. Семья — это когда делят последний кусок хлеба, а когда муж вынимает у жены подушку безопасности, чтобы мамочке было удобнее кушать котлетки, это уже не семья, а паразитизм.
Но точка невозврата была пройдена не тогда, а через неделю.
Была глубокая ночь, Марину мучила изжога, встала, чтобы выпить воды. Дверь на кухню была приоткрыта, оттуда тянуло сигаретным дымом, свекровь курила в форточку, хотя Марина просила этого не делать сто раз, и слышался шёпот.
Марина замерла.
— ...Ой, сынок, ну ты посмотри на неё, — шипела Лидия Ивановна. — Она же чернявая, глаза бегают, цыганщина какая-то, а ты у нас светленький, в породу Морозовых, глаза голубые, кожа белая.
— Мам, ну Марина тоже русская... — вяло сопротивлялся Олег.
— Русская, русская... Знаю я этих музыкантш! Гастроли, концерты, банкеты пьяные, нагуляла она, Олежек, как пить дать нагуляла.
— Мам, ну что ты начинаешь...
— Я не начинаю, я глаза тебе раскрываю! Ты посмотри на УЗИ, врач сказал нос крупный, а у тебя нос аристократический, тонкий! У нас в роду таких шнобелей не было, чужого кормить будешь? Всю жизнь на чужое семя работать?
Повисла пауза, Марина стояла в тёмном коридоре, прижав руку к животу. «Защити меня, — молила она про себя, обращаясь к мужу. — Скажи ей, чтобы она заткнулась, вышвырни её вон, ну же!»
— Не знаю, мам... — вздохнул Олег. — Я тоже думал об этом, реально сроки эти мутные... И нос этот.
— Вот! — торжествующе прошептала свекровь. — Слушай мать, родит, тогда посмотрим. Если чёрный или носатый, сразу отказную пиши, ДНК сделаем, я не позволю, чтобы ты байстрюка растил.
— Ладно, посмотрим на ребёнка, если будут сомнения, сделаем тест, я чужого растить не подписывался.
Марина не ворвалась на кухню, не закатила истерику, а вернулась в комнату, легла на диван, кровать давно оккупировала свекровь, у которой «спина болит», и до утра смотрела в потолок.
Утром, едва Олег ушёл на работу, Марина достала из шкатулки единственную ценность, которая у неё осталась, бабушкин золотой браслет, тяжёлый, царский, грамм на тридцать, берегла его на чёрный день, и этот день настал.
Сдала браслет в ломбард, получила тридцать пять тысяч. Этих денег не хватало на платные роды, но их хватало на правду. Поехала не в детский магазин за кроваткой, а в федеральную лабораторию «Гемотест».
— Неинвазивный пренатальный тест на отцовство, срочный.
— Это дорого, девушка, — предупредила администратор, глядя на её огромный живот и дешёвый пуховик. — Двадцать пять тысяч.
— Мне плевать, — сказала Марина. — Это цена моей свободы.
Роды были адом, её привезли в переполненный роддом, в предродовой лежали шестеро, кто-то кричал, кто-то молился. Врач подходил раз в три часа, акушерка хамила: «Чего орёшь, раньше надо было думать, когда ноги раздвигала».
Двенадцать часов боли, унижения и страха, но Марина терпела, сжимала зубы и думала только об одном: «Я должна выжить, забрать сына и уйти».
Когда малыш наконец закричал, акушерка плюхнула его ей на живот.
— Мальчик, три восемьсот, здоровый.
Марина посмотрела на сына, он был прекрасен, был копией Олега. Тот же разрез глаз, тот же подбородок, только кожа была слегка смуглой, жёлтой, обычная физиологическая желтушка новорождённых.
— Ну, папашин нос, — хмыкнула акушерка. — Картошкой.
Марина горько усмехнулась.
День выписки.
Марина вышла на крыльцо роддома, шаталась от слабости, лицо было серым, под глазами залегли чёрные тени. Внизу, на вытоптанном грязном снегу, стоял Олег с тремя гвоздичками в целлофане, а рядом стояла Лидия Ивановна в новой шубе, видимо, зубы подождали.
Чуть поодаль, у машины, стояли родители Марины, приехали из другого города сразу, как узнали о родах, Марина запретила им подходить к Олегу до её выхода.
Олег двинулся навстречу, натянув фальшивую улыбку.
— Ну, с наследником! Дай гляну!
Лидия Ивановна, как коршун, спикировала на конверт, бесцеремонно отодвинув край одеяла.
— Ну-ка... Ой!
Она театрально отшатнулась, прижав руку в кожаной перчатке ко рту.
— Олежек! Ты глянь!
— Что там? — Олег заглянул в конверт.
— Он же чёрный! — взвизгнула свекровь. — Ты посмотри на кожу! Цыган! И нос... Картошкой! У нас таких не было!
Олег растерянно моргнул, смотрел на сына, но видел не ребёнка, а то, что ему вливала в уши мать последние месяцы.
— Марин... — он поднял на жену глаза. — Он реально... темноват и на меня не похож.
— Это желтушка, Олег, у половины детей бывает, пройдёт через неделю.
— Желтушка! — фыркнула свекровь. — Ага, рассказывай! Это порода другая, я тебе говорила, Олег, не смей записывать на себя! Требуй ДНК, прямо сейчас! Мы не повезём это в наш дом!
Вокруг начали останавливаться люди, другие пары, фотограф, медсестры. Сцена была отвратительная, молодая мать с ребёнком на руках, и свекровь, орущая про «нагуляла».
Олег мялся, ему было стыдно, но мамин голос в голове звучал громче совести.
— Марин, прости... — выдавил он. — Но мама права, давай для спокойствия сделаем тест? Прямо сейчас заедем в клинику, я оплачу. По другому не могу... ну, ты понимаешь... Я должен быть уверен.
Отец Марины сделал шаг вперёд, кулаки сжались, он готов был размазать зятя по асфальту.
— Папа, стой! — резко сказала Марина.
Передала ребёнка своей маме, расстегнула сумку.
— Я знала, что ты это скажешь, Олег.
— Что?
— Я слышала ваш разговор на кухне две недели назад, про «нагуляла», про «байстрюка» и про «отказную», всё слышала.
Достала сложенный вчетверо файл, подошла к мужу вплотную, посмотрела в глаза.
— Ты заставил меня рожать в аду, отдав мои деньги на мамины зубы, кормил меня пустым кабачком, пока сам жрал мясо, обсуждал меня как девку за моей спиной, а теперь ты сомневаешься?
— Читай! — рявкнула она. — Вслух читай!
— Вероятность отцовства... — начал он дрожащим голосом. — 99,9%, биологический отец, Морозов Олег Сергеевич... Дата исследования, десять дней назад.
Свекровь выхватила лист у сына, пробежала глазами, лицо пошло красными пятнами.
— Это подделка! — взвизгнула она. — Она купила! В фотошопе нарисовала!
Марина даже не посмотрела на неё, смотрела на мужа.
— Тест сделан в федеральной лаборатории, есть QR-код, можешь проверить, а теперь слушай меня внимательно.
Она сделала шаг назад, к машине родителей.
— Ты, Олег, увидишь сына только если суд разрешит. Алименты двадцать пять процентов от всей твоей зарплаты, включая премии, плюс твёрдая денежная сумма на моё содержание до трёх лет. Я уже проконсультировалась с юристом, ты будешь платить нам половину всего, что зарабатываешь.
— Марин... — Олег побелел. — Марин, ну ты чего, ну погорячились, оошиблись... Мы же семья.
— Семья? — Марина усмехнулась, и от этой усмешки Олегу стало страшно. — Семья, это когда делят последний кусок хлеба, а не когда муж жрёт стейк, пока беременная жена голодает. Ты сделал свой выбор, ты выбрал мамины зубы, вот с ней и живи.
— Поехали, пап, — сказала она, садясь в машину.
Отец Марины смерил Олега таким взглядом, что тот вжал голову в плечи, машина тронулась.
Олег остался стоять, сжимая в одной руке три жалкие гвоздички, а в другой лист с результатом ДНК. Свекровь что-то кричала вслед удаляющейся машине, размахивая руками, но её вопли тонули в шуме города.
Прошло два месяца.
Марина жила у родителей в другом городе, желтушка у сына прошла через неделю, и теперь он был маленькой копией Олега, те же глаза, тот же нос, только Марина надеялась, что характером он пойдет в деда.
Звонок в дверь раздался в субботу утром, на пороге стоял Олег, похудел, осунулся, под глазами залегли тени, в руках держал огромные пакеты из супермаркета и букет роз.
— Марин... — начал он заискивающе. — Я тут... продуктов привез, мясо хорошее, вырезка, как ты любишь, фрукты и деньги вот...
Он протянул конверт.
— Мама осознала, Марин, больше не будет лезть. Она просто волновалась... Прости, а? Вернись, я же отец, скучаю.
Марина стояла в дверях, спокойная, красивая, с какой-то новой, стальной силой во взгляде. Из кухни доносился умопомрачительный запах, папа жарил стейки на электрогриле.
— Спасибо, не нужно, — сказала она ровно. — Мы не голодаем.
— Ну Марин... Ну нельзя же так, из-за куска мяса семью рушить?
— Не из-за мяса, Олег, а из-за того, что ты предал меня, когда я была самой уязвимой, ты не мужчина, а мамин придаток.
Достала из кармана халата большое, красное яблоко, с хрустом откусила кусок, глядя ему прямо в глаза.
— Знаешь, я теперь ем то, что хочу, и никто не считает куски в моём рту, не проверяет мои ноги на отёки.
— Но сын...
— Алименты приходят вовремя, молодец, продолжай в том же духе. Свидания по графику, утверждённому судом, следующее через две недели, в присутствии меня.
Она начала закрывать дверь.
— Марин, я люблю тебя! — крикнул Олег в отчаянии, пытаясь вставить ногу в проём.
— Убери ногу, — спокойно сказал подошедший сзади отец Марины.
Олег отдёрнул ногу.
Дверь захлопнулась, Марина вернулась на кухню, мама качала внука, напевая что-то, папа положил на тарелку Марины сочный стейк прожарки медиум.
— Ешь, доча, тебе силы нужны.
Марина улыбнулась, отрезала кусок и впервые за год чувствовала себя по-настоящему сытой, и абсолютно свободной.