– Мам, ну что ты, нормально же получилось, – Игорь поставил тарелку на стол.
Людмила посмотрела на блины и поджала губы.
– Тонкие должны быть. А это оладьи какие-то.
Я стояла у плиты и чувствовала, как руки начинают дрожать. Три часа я провела на кухне – месила тесто, выверяла температуру сковороды до градуса, следила за каждым блином, чтобы края не пригорели и середина пропеклась. Три часа работы. И вот результат – оладьи.
Шесть лет я так живу. С того самого дня, когда Игорь привёл меня знакомиться с родителями и я испекла пирог со сливами. Людмила тогда попробовала кусочек, кивнула и произнесла одно слово: "Интересно". Больше ничего. Просто "интересно" – и я сразу всё поняла. Ей не нравлюсь я. Вся я целиком.
– Маш, неси сметану.
Маше пять. Она послушно встала из-за стола, открыла холодильник, достала банку. Людмила проводила внучку взглядом, и я увидела, как у неё дрогнул уголок губ – то ли улыбка, то ли что-то другое.
– Детей надо учить помогать, правильно делаешь, Оля, – проговорила свекровь, но я уже знала, что сейчас будет продолжение. Сейчас прозвучит "но" или "только вот".
И точно.
– Только вот блины... – Людмила взяла один, покрутила на вилке. – У меня Игорёк в детстве обожал кружевные, с дырочками. Я ему каждое воскресенье пекла, он по три штуки съедал.
Маша села, намазала блин сметаной, откусила и сказала, не подумав:
– Бабуль, а у мамы вкуснее.
Я замерла.
Игорь замер.
Людмила медленно положила вилку на тарелку.
– Машенька, – проговорила она тихим голосом, от которого мне стало холодно. – Ты меня очень расстраиваешь.
У дочки дрогнула нижняя губа. Она посмотрела на меня испуганными глазами, и я поспешила кивнуть ей – ешь, солнышко, всё хорошо. Но внутри всё сжалось от злости. На себя. На Игоря. На эту ситуацию, в которой пятилетний ребёнок боится сказать, что мамины блины вкусные.
– Мам, хватит уже, – Игорь взял блин, демонстративно откусил. – Вкусно же.
– Я ничего плохого не сказала, – Людмила развела руками, изображая удивление. – Просто вспомнила, как раньше было. Разве это запрещено?
Я налила себе чай. Руки дрожали, и чашка тихо звякнула о блюдце. Под столом что-то мягкое и тёплое прижалось к моей ноге – Маруся. Я опустила руку, нащупала её серую полосатую шёрстку, погладила. Семь лет она со мной. С тех самых пор, когда я жила одна в съёмной квартире и подобрала её котёнком у подъезда. Маруся всегда чувствовала, когда мне плохо.
– Оль, ты какая-то бледная сегодня, – Людмила прищурилась, разглядывая меня. – Может, к врачу сходить? Я вот витамины хорошие знаю, импортные, сейчас куплю тебе.
Вроде бы забота. Но я слышала, что за этим стоит: сама о себе позаботиться не можешь, вот я и вынуждена.
После завтрака Людмила ушла. Игорь проводил её до двери, я осталась на кухне убирать со стола. Маша убежала в комнату к игрушкам. Маруся запрыгнула на подоконник, улеглась на солнечный квадрат, зажмурилась.
– Всё нормально прошло, чего ты напряглась-то? – Игорь вернулся на кухню, налил себе воды.
– Три часа я готовила. А она сказала "оладьи".
– Ну мама же не со зла. Просто вспомнила, как в детстве было.
Я поставила тарелки в мойку, включила воду. Игорь подошёл сзади, обнял за плечи.
– Не бери в голову, – проговорил он мне в затылок. – Она же тебя любит.
Я кивнула и ничего не ответила. Что я могла сказать? Что мне хочется заплакать прямо здесь, над раковиной с грязными тарелками? Что я устала слышать про "раньше" и "в детстве"? Что каждый её приезд – это экзамен, который я всегда проваливаю?
Вечером, когда Маша уснула, я легла в постель. Маруся запрыгнула следом – лёгкий прыжок, мягкое приземление – и устроилась рядом, положив морду мне на плечо. Замурлыкала. Я закрыла глаза и погладила её за ухом, чувствуя, как вибрация мурчания передаётся в мою ладонь. Так было всегда. Семь лет каждую ночь Маруся спала со мной.
– Спокойной ночи, Марусь.
Она прижалась плотнее, и я наконец заснула.
Утром зазвонил телефон. Я взглянула на экран – Людмила.
– Олечка, я сегодня к вам заеду, Игорьку пирожки свежие привезу.
Я посмотрела на часы. Десять утра. Игорь давно на работе, Маша в садике.
– Людмила Петровна, может, лучше вечером приехать? – я старалась говорить спокойно. – Игоря сейчас нет.
– Ничего страшного, с тобой посижу. Заодно поговорим по душам.
Она приехала ровно через час.
***
Людмила стояла в прихожей и оглядывала всё медленным внимательным взглядом, от которого мне всегда становилось не по себе.
– Обувь надо на полку ставить, а не бросать где попало, – бросила она, кивнув на мои кроссовки у двери.
Я подняла кроссовки и поставила на полку. Людмила прошла на кухню, я за ней – мне всегда казалось, что я должна следовать по пятам, как будто это не мой дом, а её.
– Чай будешь?
– Давай, только крепкий, не водичку всякую.
Я поставила чайник, и пока вода закипала, Людмила устроилась за столом, достала из сумки контейнер.
– Вот, Игорьку пирожки с капустой привезла. Как он любит.
Чайник щёлкнул. Я заварила чай – две полные ложки заварки на одну чашку – и поставила перед свекровью.
– Сахар?
– Один кусочек.
Людмила размешала, отпила и поморщилась.
– Слабоват.
Я промолчала. Крепче некуда было заварить – разве что листья жевать.
И тут Людмила встала, направилась к холодильнику и распахнула дверцу.
– Ох, Оль, у тебя тут какой беспорядок, – она покачала головой. – Дай-ка я разберу, пока время есть.
Внутри у меня всё сжалось в тугой узел.
– Не надо, я сама, – проговорила я, но голос вышел слабым.
– Да брось, быстро управимся.
Она начала вытаскивать контейнеры, ставить на стол, открывать крышки, нюхать содержимое. Я стояла рядом и чувствовала, как холодеют руки.
– Это что такое?
– Борщ. Вчера сварила.
– Выбрось. Уже не первой свежести.
– Людмила Петровна, он же свежий, я только вчера...
– Оля, я сорок лет готовлю, – она перебила меня спокойным тоном человека, который знает всё лучше. – Я вижу, что свежее, а что нет. Выбрось, говорю.
Она достала пакет для мусора, и я смотрела, как два литра борща, на который я потратила три часа – свёклу отдельно запекала, чтобы цвет насыщенный был, зажарку делала на медленном огне, – уходят в чёрный пакет. Три часа моей работы. Выброшены за пять секунд.
– Салат тоже завял, – Людмила уже открывала следующий контейнер.
Я молчала. Она выбросила салат, потом нашла пакет с хлебом.
– Хлеб чёрствый. Зачем такое хранишь?
– Игорь делает из него сухарики к супу.
– Купи свежий, а это выброси.
Хлеб отправился вслед за борщом. А потом Людмила начала расставлять оставшиеся контейнеры по полкам – по-своему, не так, как привыкла я. Молоко не туда. Масло не туда. Сыр – вообще непонятно куда.
– Вот так лучше, – она закрыла холодильник и вытерла руки. – Теперь порядок.
Я стояла посреди кухни. Это мой дом, хотела крикнуть я. Мой холодильник. Мой борщ. Но губы не слушались.
– Людмила Петровна, – тихо выдавила я. – Я правда сама могла...
– Конечно, могла бы, милая, – она снисходительно улыбнулась. – Просто вижу, ты устаёшь. Вот и помогла.
Я села за стол и спрятала руки под столешницу – они дрожали так сильно, что я боялась, Людмила заметит. Через открытую дверь в комнату было видно, как Маруся лежит на диване, свернувшись. Она даже не повернула голову в нашу сторону.
Людмила допила остывший чай и поднялась.
– Пойду-ка ещё по квартире посмотрю, что там у вас.
Я поплелась за ней в спальню. Людмила открыла шкаф, и я поняла, что сейчас будет.
– Вещи надо по цветам раскладывать, – она уже начала вытаскивать мои футболки. – А у тебя всё вперемешку.
– Людмила Петровна, не нужно, пожалуйста, – я стояла в дверях, и мне казалось, что я сейчас задохнусь.
– Да что ты, Оленька, – она даже обернулась, улыбнулась. – Мне совсем не сложно. Я же быстро.
Она перекладывала футболки, джинсы, свитера. Всё по-своему. А я стояла и молчала, потому что не знала, что сказать, чтобы это прозвучало не грубо, не обидно, но при этом остановило её. И я не нашла таких слов.
Когда Людмила наконец ушла, я вернулась в спальню и открыла шкаф. Всё было не на своих местах. Я начала перекладывать обратно, и руки дрожали, а по лицу текли слёзы, которые я больше не могла сдерживать.
– Это мой дом, – прошептала я пустой комнате. – Мой.
Вечером Игорь застал меня на кухне – я резала овощи для ужина, и глаза ещё были красными.
– Мама заходила? – он поцеловал меня в макушку.
– Да. Пирожки принесла.
– Отлично. А ещё что?
Я молчала, водя ножом по моркови. Игорь обнял меня сзади.
– Что случилось?
– Разобрала холодильник. Борщ вылила. В шкафу всё переложила.
Игорь вздохнул – долгий такой вздох, в котором я услышала усталость.
– Ну она же просто хотела помочь.
– Игорь, это мой дом, – я обернулась, посмотрела ему в глаза. – Я сама справлюсь.
– Я понимаю. Но она не со зла это делает, она просто привыкла за всеми ухаживать, контролировать.
– А мне что делать?
– Потерпи немного. Она же не каждый день приходит.
Не каждый день. Четыре раза за месяц. Каждую неделю. Без звонка, без предупреждения. Приходила – и начинала переставлять, выбрасывать, исправлять. Как будто я не хозяйка в собственном доме.
Ночью я позвала Марусю. Она не пришла. Я встала, пошла искать её – нашла в гостиной на диване.
– Маруся, пошли спать, – позвала я.
Она открыла один глаз, посмотрела на меня и не пошевелилась. Я присела рядом, погладила её, подождала. Она мурлыкала, но не вставала. И мне пришлось вернуться в спальню одной.
Семь лет Маруся спала со мной. Семь лет каждую ночь. А теперь – нет.
Утром она всё ещё лежала на диване, когда Игорь наливал себе кофе.
– Странно, что с ней? – он кивнул в сторону кошки.
– Не знаю. Может, жарко ей.
– Наверное.
Но внутри у меня росла тревога. Днём позвонила Людмила.
– Олечка, я сегодня снова заеду. Вчера забыла на шторы посмотреть, надо бы их постирать.
– Людмила Петровна, может, в другой раз?
– Да нет, сейчас как раз свободна. Через час подъеду.
Она приехала ровно через час.
***
– Заходи, мам, – Игорь открыл дверь пошире.
За Людмилой в прихожую вошла её подруга Валентина – пышная женщина в ярком платке, с которой я виделась всего раз, на дне рождения свекрови.
– Познакомьтесь, это Оля, жена Игоря, – Людмила небрежно махнула рукой в мою сторону.
Валентина протянула мне руку, я пожала, выдавила улыбку. А внутри всё сжалось от злости – Людмила не сказала, что приведёт кого-то. Опять.
– Проходите на кухню, – я отступила в сторону.
Они прошли, уселись за стол как дома. Я поставила чайник и только тут вспомнила – печенья нет. Совсем. Утром купила только хлеб да молоко, потому что не ждала гостей. Не знала же я.
– Оль, а где что-нибудь к чаю? – Игорь заглянул в шкаф.
Я открыла другой шкаф, нашла пачку вафель, которую купила неделю назад. Высыпала на тарелку, поставила перед гостями. Валентина взяла вафлю, откусила и улыбнулась.
– Людочка столько хорошего о тебе рассказывала, какая ты хозяйка.
– Старается, конечно, – Людмила размешивала сахар в чае, не глядя на меня. – Правда, не всё пока получается так, как надо.
Я села за стол, и мне показалось, что воздух стал гуще, тяжелее. Валентина отпила чай, посмотрела на Людмилу с любопытством.
– А что именно не получается?
– Да так, мелочи всякие, – Людмила пожала плечами. – Вот, например, блины не выходят. Или борщ. Я вчера заглянула – борщ совсем прокис, пришлось вылить.
Пальцы сжали чашку так сильно, что побелели костяшки.
– Борщ был свежий, – проговорила я, стараясь говорить спокойно.
– Оля, ну что ты, милая, – Людмила посмотрела на меня с лёгким укором. – Я же сама видела, запах уже был.
– Я его вчера сварила.
– Наверное, тебе показалось, – она уже повернулась к Валентине, как будто разговор закончен. – Вот так бывает с молодыми хозяйками. Думают, свежий, а на самом деле уже портиться начал.
Валентина кивнула, взяла вторую вафлю. Игорь молчал и смотрел в окно, как будто там происходило что-то невероятно интересное. И я вдруг поняла, что он не вступится. Не скажет ни слова. Как обычно.
– А вот у меня Игорёк в детстве борщ просто обожал, – продолжила Людмила, явно войдя во вкус. – Каждую неделю варила, он по три тарелки съедал. Помнишь, Игорёк?
– Мам, хватит уже, – буркнул Игорь, не оборачиваясь.
– Да что хватит? Просто вспомнила детство.
Валентина допила чай, Людмила тоже. Потом свекровь встала и кивнула подруге.
– Ладно, Валь, пойдём, покажу тебе квартиру. Посмотришь, как мы тут обустроились.
Они вышли из кухни. Я осталась сидеть за столом с пустыми чашками. Игорь наконец посмотрел на меня.
– Извини. Я не знал, что она Валю приведёт.
– Ты никогда не знаешь, – ответила я, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.
– Что ты имеешь в виду?
– Четвёртый раз за месяц, Игорь. Четвёртый. Она приходит без звонка, приводит кого хочет, делает что хочет.
– Ну это же мама. Она не чужая.
– А я, значит, чужая?
Игорь встал, подошёл, положил руки мне на плечи – тяжёлые такие руки, от которых хотелось вырваться.
– Не чужая. Просто... Ну потерпи ещё немного. Она скоро успокоится, реже приходить будет.
– Когда – скоро?
Он промолчал. Я встала, вышла из кухни, пошла в спальню и закрыла за собой дверь. Села на кровать и слушала, как Людмила с Валентиной ходят по квартире, разговаривают, смеются.
– Вот спальня у них, видишь? – голос Людмилы доносился из коридора. – Я вчера шкаф разбирала, порядок навела.
Валентина что-то ответила, но слов я не разобрала. Закрыла лицо руками и попыталась дышать ровно.
Они ушли минут через сорок. Людмила зашла попрощаться.
– Оленька, не обижайся на меня, – она стояла в дверях спальни и улыбалась. – Я же не хотела тебя расстраивать.
Я кивнула и ничего не сказала.
– Ты просто устала, наверное. Отдохни. А я потом ещё зайду, вместе всё доделаем по хозяйству.
Когда дверь за ней закрылась, я осталась сидеть на кровати. Руки дрожали. Внутри всё горело, кипело. Хотелось кричать. Но я молча сидела и слушала тишину.
Вечером забрала Машу из садика, приготовила ужин – курица с рисом, ничего сложного. Игорь пришёл поздно, мы поужинали молча, уложили дочку.
– Извини за сегодня, – сказал Игорь, когда мы остались одни. – Я с мамой поговорю.
– Ты уже говорил.
– Ещё раз скажу. Обещаю.
Я не ответила. Пошла в ванную, умылась холодной водой, посмотрела на своё отражение. Бледное лицо. Тёмные круги под глазами, как синяки. Девять килограммов я потеряла за шесть лет. Девять. Просто исчезли, как будто их кто-то по грамму отрезал каждый день.
Ночью я легла в постель, позвала Марусю. Она не откликнулась. Я встала, прошлась по квартире – нашла кошку в спальне, на коврике у кровати с Игориной стороны. Маруся лежала, свернувшись калачиком, и не подняла голову, когда я присела рядом.
– Марусь, что с тобой? – прошептала я, поглаживая её по спине.
Она открыла глаза, посмотрела на меня, мурлыкнула. Но не встала.
Я погладила её ещё раз и вернулась в кровать. Игорь уже спал, похрапывая. А я лежала и смотрела в темноту.
Семь лет Маруся спала со мной. Каждую ночь. А теперь уже неделю спит отдельно. Или рядом с Игорем. Но не со мной.
И мне вдруг стало страшно. Потому что подруга Света как-то говорила: кошки чуют болезнь. Уходят от больного хозяина. Или, наоборот, ложатся на больное место.
Я встала, тихо прошла на кухню, включила свет. Села за стол, достала телефон. Набрала в поиске: "почему кошка перестала спать с хозяином".
Первая статья: "Кошки чувствуют болезнь человека и меняют поведение".
Вторая: "Признаки стресса у кошек – как животные реагируют на хозяина".
Третья: "Кошка ушла в другое место – что это значит для здоровья человека".
Я читала, и руки начали дрожать. Стресс. Болезнь. Тревога. Кошка чует.
Утром я встала с головной болью – тупой, давящей, как будто на голову надели тесный обруч. Игорь ушёл рано, Машу я отвела в садик, вернулась, выпила таблетку.
Телефон зазвонил. Людмила.
– Олечка, я сегодня к обеду подъеду, борщ сварю. Игорю надо нормально питаться.
Я сжала телефон.
– Не надо.
– Что не надо?
– Не приезжайте сегодня. Пожалуйста.
– Оля, что случилось?
– Ничего не случилось. Я просто устала.
– Ну так я помогу, милая. Борщ быстро сварю, порядок наведу.
– Людмила Петровна, не надо. Очень вас прошу.
Пауза. Потом вздох – недовольный такой, раздражённый.
– Хорошо, Оля. Как хочешь.
Она положила трубку. Я села на диван, закрыла лицо руками и заплакала – тихо, всхлипывая. Маруся подошла, понюхала мою руку, мурлыкнула. Я погладила её. Она постояла секунду и отошла, легла на коврик у окна.
Днём я позвонила в поликлинику, записалась к терапевту. На завтра. Просто проверка. На всякий случай.
Продолжение: