Я не могу из себя выдавить ни слова. Только киваю. Он еще раз повторяет «Пока» и уходит. Я сползаю по стенке на пол.
Чуть меньше трех лет назад.
Мы столько времени на сессиях с Виталией готовились к этому диалогу. Столько сначала шли к тому, что поговорить необходимо, что хуже, чем то положение, которое есть сейчас, уже быть не может. И что, каким бы ни был сам разговор и его итог - даже если очень болезненным - все равно это будет шагом на пути к нормальной жизни, к исцелению. Мы репетировали, выполняли ролевые игры, проигрывая варианты диалога. Мы продумывали и простраивали шажки по развитию моего более уверенного поведения.
Параллельно - и даже больше - мы работали с моими детскими травмами, с дисфункциональными представлениями о себе и об отношениях, идущими родом из детства - чтобы поднять мне самооценку и помочь полюбить себя.
И мне казалось, что что-то получается. Как-будто и из зеркала на меня смотрела чуть более симпатичная женщина, с чуть более твердым взглядом, которую, может быть, можно немножно любить или хотя бы чуть-чуть уважать. И вот... Мой первый маленький шажок на пути к отстаиванию себя, первый бунт на корабле - и Коля начал этот разговор сам - и все сказал, и все решил, и все закончил... А я оказалась совершенно к этому не готова.
Лежу и рыдаю целыми днями. Раньше всегда старалась сдерживаться при сыне - а сейчас - не могу. Он такой милый, такой маленький, так любит меня, он точно всего этого не заслужил!
Он говорит: «Не грусти, мамочка!» и обнимает меня своими нежными теплыми ручонками, и я обнимаю его, и плачу, плачу, плачу. Понимаю, что наношу ему таким образом вред, что происходит нечто похожее на то, что было между мной и моей мамой - я чувствовала себя обязанной заботиться о мамином эмоциональном состоянии, жертвуя собой, хотя плохим оно было из-за других. Я прошу у него прощения, обещаю успокоиться - и ничего не могу с собой сделать.
Тяжелее всего отвечать на вопрос: «Где папа?» Я не знаю, что на него отвечать, хотя мы проговаривали с Виталией, что есть та часть правды, которую стоит сказать ребенку, если мы с его отцом разойдемся. Но я не нахожу в себе сил.
- Он в командировке, - вру я.
- А когда он вернется? - спрашивает Кирюша.
- Я не знаю, он сам пока не знает.
- А мы можем ему позвонить? - продолжает задавать вопросы сын с надеждой в голосе.
- Нет, он там, где нет связи, - снова вру я, краснея до корней волос.
- Мам, он не вернется? Поэтому ты все время плачешь?! - спрашивает мой не по годам взрослый 4,5 летний сын.
Мне хочется смалодушничать и опять произнести спасительную ложь, но я смотрю на своего такого любящего, такого заботливого, такого смелого маленького сына, потом заставляю себя вспомнить ту фразу, которую мы сформулировали вместе с Виталией на сессии - и отвечаю: «Я не знаю, будем ли мы вместе жить так, как раньше, но он все равно останется твоим папой, ты будешь обязательно видеться с ним!»
- Он нас больше не любит? -Не унимается Кирюша. Внезапно во мне поднимается раздражение и хочется закричать: «Хватит уже! Неужели ты не видишь, как мне больно говорить об этом?! И он сделал мне так больно, а ты вынуждаешь меня его выгораживать!» Вдох-выдох... Нет, не справляюсь...
- Я сейчас, - выбегаю в другую комнату, хватаю подушку и кричу в нее изо всей мочи, несколько раз. Становится чуть легче. Могу продолжить разговор.
- Я здесь, здесь! - кладу руки на плечи испуганному Кирюше. - Послушай, я не могу пока сказать, что будет дальше у нас с папой. Возможно, мы любим друг друга уже не настолько сильно, чтобы жить вместе. Это грустно, но так бывает. Но к тебе наши размолвки не имеют отношения! Ты - его сын, и всегда им будешь! Он - твой папа и всегда им будет! Он всегда будет любить тебя!
Сын смотрит на меня так серьезно и вдруг говорит «Я так люблю тебя, мамочка!» и прижимается к моей груди.
В пятницу, на следующий день после ухода Николая, я не иду на работу и не веду Кирилла в сад. Отпрашиваюсь на день, говорю, что приболела. Субботу и воскресенье тоже лежу. Кирюшка предоставлен, в основном, сам себе. Кормлю его, конечно, купаю - но и все. Не могу заставить себя выйти погулять с ним. Нет сил.
Валяюсь на кровати с телефоном рядом. В отчаянной надежде жду хоть какой-то весточки от Коли. Телефон упорно молчит.
Ругаю себя: зачем, зачем я это сделала?! Наверное, мама была права?! Он бы «перебесился», и мы жили бы как раньше... Злюсь на Виталию, которая настраивала меня, что надо за себя бороться.... Может, кому-то надо - но не мне. Вот такая я - не борец - слабая. Мой удел - терпеть. Ну и ладно, лучше бы я терпела... Злюсь на Жанну, которая посоветовала мне Виталию - и которая гораздо активнее, чем психолог, убеждала меня, что пора положить всему этому конец. Психолог была ограничена профессиональной этикой - Жанна же - нет. Хочется написать ей что-то гадкое, высказать, что из-за нее я потеряла мужа. Конечно, не делаю этого. Никогда в жизни никому не написала и не высказала ничего гадкого.
Но беру телефон и отменяю встречу с Виталией, назначенную на вторник. Пишу, что заболела. Не хочу ее видеть. Не хочу слышать что-то вроде: «Мне жаль, что вам так больно, но эта боль когда-нибудь пройдет. А боль от измены может тянуться бесконечно...» Знаю, что она права - но не хочу признавать эту правду. Хочу, чтобы он вернулся. Пусть ходит к ней. Пусть называет меня жирной и бесполезной. Неважно. Только бы вернулся. Огромным усилием воли заставляю себя убрать телефон. А, может, мне просто слишком страшно и больно услышать отказ - или просто быть проигнорированной.
В воскресенье вечером у Кирилла поднимается температура. Мне безумно стыдно в этом признаваться, но я в душе чуть-чуть радуюсь. Значит, мне не придется идти на работу. Изображать деятельность, на которую у меня нет сил. Видеть Жанну - и рассказывать ей - потому что скрыть я не смогу - и слышать, что это к лучшему. Откуда им всем знать, на самом деле, что лучше для меня?! Вон мама всю жизнь так прожила -и судьба ей воздала за терпение. Папа с годами остепенился, перестал гулять. Видно, что он любит и ценит маму. Правда, так явно пренебрежительно, как Николай ко мне, папа к ней не относился. Но, может, я просто не видела?.. Думаю о маме и поражаюсь ее силе духа. Как же ей было больно - теперь я это понимаю - но она не разваливалась так, как я.
Беру больничный. Погружаюсь в заботу о Кирюше - это слегка отвлекает. Много лежим с ним в обнимку и смотрим мультики. Я лечу его, а он - меня. Иногда мне кажется, что мне чуть легче, потом тоска снова затапливает. Слез больше нет - я их все выплакала. Теперь плачу сухими глазами. Это к лучшему. Мой сын не должен видеть, как я страдаю.
Продолжаю всюду носить с собой телефон - жду весточки от мужа. Хорошей - плохой - какой-нибудь - вестей нет. Хоть бы о сыне справился - но нет. В пятницу нам с Кириллом на выписку в поликлинику - а у него поднимается вторая волна температуры. Сильно тревожусь, вновь вызываю врача - и опять это предательское, едва различимое чувство, за которое не могу себя простить - крохотная, но радость: мне не нужно пока выходить на работу и - у меня есть повод - веский повод - написать Николаю. Не написать теперь даже просто недопустимо.
Ужасно ругаю себя за эти мысли. Ужасно боюсь, что Бог их услышит и накажет меня. Забочусь о Кирюше, как могу. И, преодолевая страх, пишу мужу: «Кирюша болеет с воскресенья. Шел на поправку, но сегодня снова 39. Приезжай». Вижу, что он прочитал сообщение - но молчит. Тянутся томительные минуты. Чувствую ледяную дыру страха в груди. Наконец, приходит ответ: «Заеду после работы».
Приходит врач. Слушает легкие сына, смотрит горло. Выносит вердикт: трахеобронхит. Слава Богу, данных за пневмонию нет, но все равно дает направление на рентген и анализы. Но это можно сделать только в понедельник. Антибиотики надо начинать уже сейчас. Врач уходит. Я бегу в аптеку. Даю Кириллу антибиотик и жаропонижающее. Он вскоре засыпает.
До прихода Николая около часа. Сердце замирает в груди. Мне так страшно... Смотрю на себя в зеркало - Боже, на кого я похожа. Понимаю, что не мыла голову неделю. Да что там голову - наверное, и почти не ела неделю, и толком не спала.
Откуда-то появляются силы. Бегу в ванную. Мою волосы, укладываю их феном. Наношу на лицо столько косметики, чтобы не было заметно, что я красилась. Одеваю топ посимпатичнее, поновее. Жду.
Он приходит около семи. Открывает дверь своими ключами. Я стою в нескольких шагах от двери, опираясь на стену. Иначе, мне кажется, у меня подогнуться ноги и я упаду.
- Привет, - говорит Коля.
-Привет, - хрипло выдавливаю из себя я.
- Как он?
- Ничего. Дала жаропонижающее, температура спала. Он спит.
Рассказываю о визите врача. Не могу заставить себя смотреть на мужа - в те редкие моменты, когда решаюсь поднять глаза, вижу, что и он на меня не смотрит. Жду, что он будет меня упрекать - что я что-то не так сделала, запустила болезнь - он не упрекает. Я чувствую за это прилив благодарности.
- Я разбужу его? - он как будто спрашивает разрешения. - Я вот тут принес..., - он показывает мне полупрозрачный пакет, вижу, что в нем фрукты, сладости и игрушечный динозавр в коробке.
- Да, конечно, он будет рад...
Неловкая пауза. Потом Коля спохватывается и идет в комнату Кирилла. Я остаюсь в дверях. Вижу, как сын просыпается. Как радостно восклицает: « Папа!» и обнимает Николая за шею. Я тихонько выхожу. Чувствую себя лишней. Не знаю, чем себя занять. Иду на кухню и сижу. Пытаюсь что-то делать - все валится из рук. Берусь читать - строчки расплываются перед глазами, не понимаю ни слова. Очень боюсь, что он уйдет, и мы так и не поговорим. Еще больше боюсь того, что он может сказать.
Наконец он выходит, один. Проходит на кухню. Смотрит смущенно. Я сижу и смотрю на него в ответ. Не могу встать - как будто приросла к стулу. Не могу произнести ни слова. Только умоляюще смотрю.
Николай достает из кармана и кладет на столешницу несколько (кажется, четыре или 5) пятитысячных купюр. Говорит: «Это на Кирюшу».
Выдавливаю из себя «Спасибо», хотя, в общем-то, за что?..
- Я заеду к нему на следующей неделе, хорошо?
Киваю. Он разворачивается, чтобы уходить. Говорит: «Пока», выходит из кухни.
Слышу, как он обувается в прихожей. Что же, он так и уйдет, а я не попытаюсь ничего предпринять?! Огромным усилием поднимаюсь на ноги, спешу за ним.
- Коля..., - должно быть, в моем взгляде столько мольбы.
В его взгляде... Нежность?
- Саша...
Замираю. Слушаю. Понимаю, что нет - не нежность - жалость.
- Ты хорошая женщина. А я вел себя как скотина. Потому что знал, что виноват. А виноватым быть неприятно. Мне хотелось убедить себя, что дело в тебе (он повторяет слова Виталии!), но дело не в тебе. Просто так бывает... Я встретил другую, полюбил...
Пол уходит у меня из-под ног. Мне нечем дышать. «Замолчи! Уйди уже!» - молю мысленно.
- Я много думал, - продолжает он. - Про квартиру. Мой сын должен жить там, где привык. Он точно ни в чем не виноват. И ты... не виновата. Если ты согласна оплачивать половину ипотеки - то я буду выплачивать вторую - и вы просто живите, хорошо? Я надеюсь, что делить ее не придется... На Кирюшу я буду давать 50 тысяч в месяц. Думаю, это нормальные алименты. Это больше, чем четверть моей зарплаты. Ты согласна?
«Квартира, деньги... Боже, какая разница?! Разве я могу б этом думать сейчас?! Разве это важно?! Только замолчи уже! Уйди, пожалуйста, уйди!»
Я не могу из себя выдавить ни слова. Только киваю. Он еще раз повторяет «Пока» и уходит. Я сползаю по стенке на пол. Наконец появляются слезы. Я рыдаю, закрыв лицо руками. Видимо, услышав, что закрылась входная дверь, из комнаты выходит мой сын. Мой такой не по годам понимающий сын. Он подбегает ко мне, обнимает меня, говорит: «Мамочка! Ты - моя самая любимоя девочка! Все обязательно будет хорошо!»
Продолжение здесь:
И буду очень рада вашим лайкам и комментариям!