На роль Анны я бы могла пройти у режиссеров-современников.
Но Толстой бы мне не поверил и был бы весьма удручен таким выбором.
Хотя нет, вру.
Скорее могла бы пройти на Китти (светлые волосы, детские черты лица, лучистые серые глаза).
Почему не на Анну? Читаем ниже и разбираемся в интересных деталях романа, глубине их психологизма и о том, как было все на самом деле (вовсе не так как в экранизации с Кирой Найтли, отнюдь).
///
Если бы Анна Аркадьевна всё же дошла до моего кабинета, мы бы первые три сессии обсуждали не Вронского и даже не морфий, а тот злосчастный красный ридикюль. C чашечкой чая и в строгом междисциплинарном консилиуме с коллегами-психиатрами.
Но сегодня Анна «в гостях» у Павла Басинского. Его книга «Подлинная история Анны Карениной» делает с читателем невообразимое: она снимает с романа столетний слой школьной пыли, советского морализаторства и голливудского глянца. Выясняется, что мы десятилетиями страдали коллективной галлюцинацией, сопереживая персонажу, которого... сами же и выдумали.
КАК КЛИНИЧЕСКИЙ ПСИХОЛОГ, Я ПРИВЫКЛА ИСКАТЬ ИСТИНУ В ЗАЗОРАХ МЕЖДУ СЛОВАМИ. И БАСИНСКИЙ В ЭТОМ СМЫСЛЕ — ИДЕАЛЬНЫЙ НАПАРНИК.
1. Миф о хрупкости: витальность против эстетики
Анну, традиционно изображаемой в мировом кинематографе с черными как смоль волосами, мы привыкли видеть одновременно с этим тонкой, почти прозрачной - такой рисуют ее режиссеры в своих прототипах от Греты Гарбо до Киры Найтли (на мой вкус наиболее плохо передающая душу романа . Но у Толстого Анна — «грациозно-массивная». У неё крепкие, но невероятно красивые руки, полные плеч и, крутая спина и тот самый «избыток жизни», который в XIX веке был синонимом витальности, а не лишнего веса.
АННА — ЭТО МОЩНЫЙ РЕЗЕРВУАР ЭНЕРГИИ. ЕЁ ТЕЛО ТРАНСЛИРОВАЛО СИЛУ, КОТОРАЯ ОДНОВРЕМЕННО ПУГАЛА И ГИПНОТИЗИРОВАЛА ВРОНСКОГО. ЭТО НЕ ХРУПКАЯ ЛИЛИЯ, ЭТО СТИХИЯ. И КОГДА ТАКАЯ МАХИНА НАЧИНАЕТ РАЗРУШАТЬСЯ ИЗНУТРИ ПОД ГНЕТОМ СОЦИАЛЬНОЙ ИЗОЛЯЦИИ, ГРОХОТ СТОИТ НА ВСЮ ИМПЕРИЮ.
Трагедия Карениной — это крушение океанского лайнера, а не бумажного самолетика, беззвучно опускающимся на лакированный паркет.
2. Красный ридикюль: заземление перед финалом
Самая пронзительная деталь — это сумочка. В финале, стоя на платформе, Анна не может прыгнуть, потому что ей мешает красный ридикюль. Она пытается снять его, замешкавшись на те самые роковые секунды.
В черновиках Толстого сумочки не было. Она появилась позже как гениальный художественный якорь. Это символ «земного», женского, бытового — того самого «багажа» жизни, который держит нас до последнего. В работе с пост суицидальными клиентами мы всегда ищем точно такие же уникальные индивидуальные и очень личные "земные зацепки".
Басинский показывает: именно такие мелочи делают литературу живой, а смерть — пугающе осязаемой.
3. Стива Облонский: святой гедонизм и психическое здоровье
Брат Анны, Степан Аркадьевич, — мой личный фаворит в этом перепрочтении. Принято считать его поверхностным изменщиком, но в трактовке Басинского он — самый психологически устойчивый персонаж.
ПОКА АННА И ЛЕВИН ИЗНУРЯЮТ СЕБЯ ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНЫМИ КОРЧАМИ И ПОИСКАМИ СМЫСЛА, СТИВА ЕСТ КАЛАЧИ, НАСЛАЖДАЕТСЯ ОПЕРОЙ И ОБЛАДАЕТ УНИКАЛЬНЫМ ТАЛАНТОМ — НЕ ИМЕТЬ СОВЕСТИ ТАМ, ГДЕ ОНА РАЗРУШИТЕЛЬНА.
Он мастерски самоустраняется из зон конфликта и транслирует поразительное дружелюбие. Идеальный гедонист, у которого «ничего не болит».
В мире, где все сошли с ума от долженствования, Стива — островок здорового (хоть и эгоистичного) самосохранения.
Почему это стоит прочитать?
«Подлинная история...» — это не литературоведение в пыльном, не по размеру пиджаке. Это текст, сшитый «с иголочки», как лучший наряд Анны для выхода в свет. Басинский показывает, как социальные шестеренки — законы о разводах, финансовая зависимость, право на общение с детьми — медленно и неотвратимо перемалывают психику сильной женщины.
Если вы любите добираться до истоков, цените фактуру и хотите понять, почему Каренина — это не про измену, а про несовместимость живого человека с мертвой системой, эта книга станет вашим личным открытием.
///
В конечном итоге, «красный редикюль» Анны — это не просто деталь, это точка невозврата. Трагедия Карениной в том, что когда внешние опоры (социум, семья, статус) рухнули, её внутренняя стихия оказалась сильнее желания жить. И она не одинока в этом страшном списке.
Этой осенью ко мне в руки попал «Талмуд» оригинальных дневников Сильвии Плат. Читая их, я невольно выстраиваю в голове междисциплинарный консилиум. Анна Каренина, Сильвия Плат, Сьюзен Таубес — три блестящих интеллекта, три женщины, которые пытались заговорить себя разными способами: текстами, бытом, сбросом напряжения на своего партнера и идеальными лимонными пирогами. Но в итоге все три выбрали один и тот же путь выхода. Правда, одна как персонаж романа. А вот две другие (Платц, Таубс) - трагические реальные истории.
У Плат это была духовка на кухне, у Таубес — река, у Карениной — рельсы. Как психолог, я вижу в этом пугающую закономерность: когда мир отказывает женщине в праве на её подлинный голос, она находит способ замолчать навсегда.
Вот тут в Дзэне статья о романе "Развод" Таубс.
Доп. материалы в моем Telegram ( 👉 https://t.me/pisala_v_NYTimes) разбираем детали, где, например, в дневниковых записях Платц проходит граница между «просто грустью» и клиническим решением. Там же мы обсуждаем и роковую роль мужчин (таких как Хьюз или Кеннер) в этих историях. Если вы готовы к честному, неоднобокому разговору о бездне без лишних эвфемизмов — заходите!
В ТЕЛЕГРАММ ТАКЖЕ ДЕЛЮСЬ ТЕМ, ЧТО НЕ ПОПАДАЕТ В СТАТЬИ:
- Литературные новости со всех уголков мира: что читают в Париже, Дубае, кто читает по 170 книг в Нью-Йорке и какие цитаты от нас прячутся в непереведенных хитах лит.мира.
- Театральный и литературный Петербург: редкие афиши со всего мира, уникальные детали постановок, о которых мало кто знает.
- Больше жизни и эстетики: фото редких изданий, кадры из атмосферных кофеен и закулисье работы клинициста, влюбленного в текст и свое окружение.
👉 https://t.me/pisala_v_NYTimes
Там мы говорим о книгах через призму психологии, пьем чай, и философствуем про теневых персонажей и о том, почему классики понимали про наши неврозы больше, чем современные коучи.