Герман ненавидел цирк, но обожал Марину. Именно поэтому сейчас он сидел в первом ряду, вжимаясь в бархатное кресло, пока на арене разворачивалось его персональное пекло.
Коулрофобия – это не просто страх. Это когда при виде красного поролонового носа твой пульс начинает отстукивать чечетку, а ладони становятся влажными, как свежевымытый пол в антракте.
– Смотри, какой забавный! – прошептала Марина, придвигаясь ближе. От нее пахло ванилью и предвкушением, что слегка притупляло ужас.
На арену вывалился Он. Огромные ботинки-лыжи, парик цвета взбесившегося апельсина и грим, скрывающий лицо под маской вечного, застывшего экстаза. Клоун замер, обводя зал взглядом. Герман попытался слиться с обивкой кресла, но судьба – дама с извращенным чувством юмора.
Клоун направился прямиком к ним.
– Ой, он идет к нам! – пискнула Марина, сжимая колено Германа. Ее пальцы впились в ткань его брюк, и Герман почувствовал странную смесь паники и острого, неуместного возбуждения.
Рыжий монстр остановился в шаге. Из-под нарисованной улыбки виднелись настоящие, пугающе белые зубы. Клоун медленно, почти интимно, извлек из кармана бездонных штанов длинный, не надутый шарик. Розовый.
Герман завороженно наблюдал, как губы клоуна обхватили кончик латекса. Пара резких выдохов – и шарик напружинился, вытянулся, становясь твердым и упругим. Пальцы в белых перчатках начали быстро, виртуозно перекручивать резину. Раздался характерный скрип, от которого у Германа по спине пробежал холодок.
Клоун наклонился низко, почти касаясь лицом щеки Германа. Вблизи грим пах пудрой и чем-то животным.
– Хочешь... собачку? – прохрипел клоун. Голос был неожиданно низким, с бархатцей.
Герман сглотнул. Он видел, как Марина смотрит не на клоуна, а на его собственные руки, судорожно сжимающие подлокотники. Атмосфера в первом ряду накалилась до предела. Страх Германа перед гримированным лицом странным образом трансформировался в чистый адреналин, который обычно диктует совсем другие сценарии.
Клоун протянул ему «собачку». Хвост фигурки задорно торчал вверх. Марина перевела взгляд на Германа, ее зрачки были расширены.
– Возьми ее, Гера... – выдохнула она прямо ему в ухо.
Герман коснулся латекса. Скрип резины под его пальцами отозвался где-то внизу живота. Он посмотрел в глаза клоуну – за слоями белил скрывался мужской, оценивающий взгляд. Клоун подмигнул, медленно облизал нарисованный край губы и, пошатываясь на своих гигантских ботинках, удалился вглубь арены.
Весь остаток представления Герман не сводил глаз с пухлых перчаток и резких движений артиста. Страх никуда не ушел, но он переплавился в нечто порочное и острое.
Когда они вышли из цирка в прохладу вечера, Марина крепко взяла его под руку.
– Знаешь, – шепнула она, прижимаясь всем телом, – я никогда не видела, чтобы ты так... дышал. Этот клоун тебя действительно завел?
Герман посмотрел на розовую резиновую собачку в своей руке:
– Домой, Марина. Срочно домой. И не снимай красную помаду.
Дома атмосфера сгустилась до консистенции театрального грима. Герман действовал на автопилоте, ведомый тем самым адреналиновым шлейфом, который оставил после себя рыжий демон в безразмерных штанах.
Марина, почувствовав смену полярности, не стала включать свет. В полумраке прихожей ее красные губы казались почти черными, а глаза блестели тем самым вызовом, который Герман привык видеть только в кошмарах, но теперь жаждал увидеть в реальности.
– Значит, тебя пугают маски? – прошептала она, медленно расстегивая верхнюю пуговицу его рубашки. – Скрытые намерения? Непредсказуемость под слоем белил?
Герман прижал ее к двери. Страх – это ведь тоже форма одержимости. Его пальцы все еще помнили упругое сопротивление латексной собачки.
– Меня пугает то, что я не могу контролировать, – выдохнул он, коснувшись носом ее шеи. – А в цирке я не контролировал ничего.
Марина со смешком отстранилась и юркнула в спальню. Когда он вошел следом, она сидела на краю кровати, держа в руках ту самую розовую фигурку. В тусклом свете уличного фонаря изгибы латекса выглядели вызывающе гладкими.
– Клоун сказал, что это собачка, – она медленно провела кончиком языка по резиновому уху. Скрип резины в тишине комнаты прозвучал как выстрел стартового пистолета. – Но я вижу в ней... потенциал.
Герман почувствовал, как фобия окончательно капитулировала перед биологией. Он подошел к ней, чувствуя, как внутри натягивается невидимая струна. В его голове все еще крутилась сцена из манежа: белые перчатки, ритмичные движения, хищный оскал грима.
– Алле-оп... – выдохнул он ей в самые губы. – Знаешь, у клоунов есть одно правило. Шоу должно продолжаться, что бы ни случилось.
Он потянулся к тумбочке, где лежал тюбик с густым белым кремом для лица. Марина замерла, ее дыхание стало прерывистым. Герман выдавил немного на пальцы и медленно, с почти пугающей сосредоточенностью, нанес первую полосу на свою щеку.
– Теперь я – твой главный кошмар, – прошептал он, и в его голосе появилась та самая бархатистая хрипотца. – И поверь, в этой программе не будет антрактов.
Марина откинулась на подушки, наблюдая, как ее «исцеленный» мужчина превращается в нечто пугающе прекрасное. Коулрофобия оказалась лучшей прелюдией в его жизни: когда ты до смерти боишься, каждое прикосновение ощущается как спасение.
Бонус: картинки с клоунессами
Подписывайтесь на канал, друзья, и у вас первых будет доступ к нашим коротким рассказам на Дзене!