Монументальность есть в каждом ее движении – это просто оживший архаический барельеф!
критик Анри Голлан
Её называли «человеком-стилем» и «культурной бомбой Belle Époque». Ида Рубинштейн (1883–1960) – танцовщица, актриса, муза Бакста и Валентино – была живым воплощением античных идеалов в ХХ веке. Вздорная красавица по меркам эпохи, она превратила свою экзотичность в эстетический манифест.
Балерина без классической выучки, Ида Рубинштейн эпатировала публику, производила сенсации и жила напоказ. Даже не жила, а воплощала – богемность, декадентство, уже идущий на убыль, но обещающий перевоплотиться в ар-деко. Модерн культивирует остроту, он привязан к плоскости – в противовес поискам глубин; он основан на стилизации, на уверенности, что все есть культура и сейчас современная стильность рождается в откликах на искусство прошлого. И потому тема неподлинной жизни иронически акцентировалась балериной.
О себе она говорила кратко: не терплю ни микроба банальности…
Ида Рубинштейн основала собственный театр, который по популярности соперничал с дягилевским. Главная идея ее театра – тело как арт-объект: рождение нового канона. Она бросила вызов традиционным представлениям о женственности. Её почти двухметровый рост, угловатые плечи, удлинённые конечности и резкие «ассирийские» черты казались странными в эпоху пышногрудых актрис. Но именно эта «неправильность» стала эталоном модерна.
В 1928 году артистка организовала труппу «Балет Иды Рубинштейн». В нее вошли художник Александр Бенуа , танцовщик Леонид Мясин, балетмейстер Бронислава Нижинская. Спектакли ставили в здании Парижской оперы. Игорь Стравинский написал для Рубинштейн балет «Поцелуй феи». Но самым ярким из последних выступлений Иды был танец «Болеро» на музыку французского композитора Мориса Равеля.
Танец она представляла как ожившую скульптуру: в балете «Клеопатра» (1909), где она дебютировала обнажённой под покрывалом золотых блёсток, каждую позу сравнивали с древнеегипетской фреской. Её статика была революционна: вместо виртуозных пируэтов – гипнотическая мизансцена, превращающая тело в монумент.
Она двигалась так, будто её только что откололи от фронтона Парфенона
писал поэт Жан Кокто
Худая и высокая, она имела почти прозрачную кожу, ее лицо всегда было бледно, а кудри – черные, как смоль. О Рубинштейн Серов писал: «У нее рот раненой львицы, а сама она смотрит в Египет».
Так появился танец Саломеи (совместная работа с хореографом Фокиным и режиссером Мейерхольдом), который вызвал полярные оценки критиков. В финале на Иде не оставалось одежд, ее стан украшали лишь крупные бусы. После спектакля Станиславский отозвался об исполнительнице главной роли, как о бездарно голой танцовщице, а вот Ахматову танец увлек и вдохновил.
Ида была Музой гениев, вдохновляла тех, кто перекраивал искусство XX века:
Лев Бакст создал для неё костюмы, где драпировки подчеркивали геометрию тела (знаменитое платье «стиля пеплос» для «Саломеи»). Он писал о ней:
Это существо мифическое… Как похожа она на тюльпан, дерзкий и ослепительный. Сама гордыня и сеет вокруг себя гордыню…В ней есть что-то таинственное до холода, до озноба. И что-то слишком пряное, слишком изысканное, слишком упадочное
Валентино превратил её эксцентричный стиль в моду: платья с разрезами до бедра, тюрбаны и тяжелые браслеты – это всё влияние Иды.
Антонио Гауди, увидев её танец, воскликнул: «Наконец-то я увидел готику в плоти!»
Валентин Серов на портрете 1910 года изобразил её как византийскую икону – стилизованные линии, холодные тона, взгляд «сквозь века».
Её появления на сцене взрывали общество. В «Мученичестве Святого Себастьяна» (1911) она играла юношу-святого, что вызвало протесты и запрет Папы Римского.
В «Шахерезаде» её танец с рабыней (в исполнении Нижинского) называли «исчадием ада» – но билеты распродавались за год.
В 45 лет она сыграла Болеро Равеля – триумф движения, где эротика была заменена чистой пластической математикой.
Секрет её провокаций в том, что Рубинштейн не шокировала ради скандала. Она извлекала архетипы из подсознания зрителя – от языческой чувственности до христианского аскетизма.
Жизнь свою превращала в перформанс, быт в театр: её парижский особняк украшали египетские саркофаги, а вилла в Венеции была перестроена в духе воображаемого «храма Астарты». После 50 лет она сменила образ «роковой женщины» на андрогинную «вечную жрицу», предвосхитив гендерную текучесть XXI века. После смерти мужа (1935) она основала орден «Сёстры молчания», члены которого дали обет молчания и носили чёрные одеяния.
В последний раз Ида Рубинштейн вышла на сцену в 1938 году в оратории «Жанна Д’Арк на костре». Спасаясь от нацистов, она бежала в Лондон, где на свои деньги открыла военный госпиталь. Рубинштейн сама ухаживала за ранеными солдатами, и очень умело: многие были уверены, что она профессиональный медик. После войны бывшая танцовщица работала переводчицей в ООН. Последние годы жизни она провела в одиночестве в маленьком французском городке Ванс. Ида Рубинштейн скончалась от сердечного приступа в 1960 году. Артистку похоронили согласно завещанию – тайно и безо всякой огласки. На ее памятнике выгравированы лишь две буквы: I. R.
Почему Рубинштейн забыли?
Несмотря на славу, её наследие почти стёрто. Фильмов нет, а материал для увлекательного сюжета богатый, сохранилось лишь 3 минуты танца в «Болеро». Память уничтожали: нацисты разорили её дом, а в СССР имя еврейки-эмигрантки вычёркивали из истории балета.
Она оказалась богиней без храма. Ида Рубинштейн не была великой танцовщицей в техническом смысле. Её гений – в превращении тела в символ. Как античная Венера Милосская, она балансировала между фрагментарностью и целостностью, между эротикой и холодом камня. Возможно, в этом её бессмертие: она не подражала древности — она была древностью, временем, обретшим плоть.
Как писала Марина Цветаева (1928):
Рубинштейн – это не фамилия. Это – материал. Мрамор, который дышит
Книга В. Борзенко сможет, наконец, переломить негативный взгляд на Иду Рубинштейн. Кстати, издание прекрасно оформлено, своей полнотой комплект иллюстраций удивит даже читателей, знакомых с большинством публикаций о нашей соотечественнице, чья профессиональная жизнь прошла по большей мере «на других берегах».
Ирина Мурзак
филолог, литературовед, театровед, доцент Департамента СКД и Сценических искусств, руководитель программы "Театральное искусство, медиакоммуникации в креативных индустриях" ИКИ МГПУ