Дверной звонок, прорвавшийся сквозь сон в третьем часу ночи, был назойливым и пугающим. В пустой квартире он звучал особенно громко. Катя вскочила, сердце колотилось где-то в горле. Лиза, ее тринадцатилетняя дочь, была в безопасности — гостила у бабушки в другом городе, на летних каникулах. Эта мысль мелькнула успокаивающе, но ненадолго. Она подошла к глазку и увидела до боли знакомое лицо. Павел. Он стоял, пошатываясь, прислонившись лбом к косяку, будто не мог больше держать голову.
Она открыла, не раздумывая. Его запах — перегар и табак — ударил в нос. В глазах стояла мутная, звериная боль.
— Кать... — простонал он, и шагнул внутрь, почти падая.
Она поддержала его, помогла снять ботинки. Не упрекала, не спрашивала. Уложила на диван в гостиной, принесла одеяло. Он что-то бормотал: «Прости... некуда было... прости...» Его дыхание постепенно стало глубже и ровнее, тело обмякло. Он уснул.
Утро пришло пасмурное. Паша открыл глаза и на несколько секунд застыл, пытаясь понять, где он и что за тяжесть лежит у него на душе. Потом память накрыла волной стыда. Он сел на диване, смятый и беспомощный.
С кухни доносился запах кофе. Катя стояла у плиты, спокойная, почти отрешенная. Увидев его, кивнула:
— Иди умывайся. Полотенце возьми синее.
Он молча выполнил, чувствуя себя мальчишкой. За столом налила ему кофе, поставила тарелку с бутербродами. Неловкость висела между ними плотной завесой.
— Кать, я вчера... — начал он, глядя в кружку.
— Ничего, — мягко прервала она. — Я знаю.
Он поднял на нее глаза. В них была та же усталость, то же знание. Не было злости. Была лишь четкая, невидимая черта.
— Мы же не эти… — тихо сказала Катя, как будто отвечая на его немой вопрос. — Не будем пить горькую и рыдать друг у друга на плечах. Так? Это не поможет.
Паша глубоко вздохнул, и какое-то страшное напряжение в его плечах ослабло.
— Не поможет, — согласился он хрипло. — Просто... невыносимо. Как жить-то теперь?
— Не знаю, — честно ответила Катя. — Но мы оба это переживем. Потому что другого выхода нет.
Тишина снова опустилась на кухню, но теперь она была другой — не неловкой, а горькой и общей. В ней жило невысказанное.
Катя смотрела в окно на деревья. Ей вспомнился прошлогодний летний пикник. Четверо взрослых, их дети — Лиза, дочь ее и Сергея, и Максим, сын Паши и Лены — носятся по полянке, их смех звенит в воздухе. Они с Леной стоят у мангала. Сергей и Павел спорят о лучшем способе разжечь угли. Солнце, запах дыма и шашлыка, ощущение нерушимого, на всю жизнь, квартета. Два крепких брака. Две лучшие подруги. Два закадычных друга. Они все делили: дачи, отпуска, радости, горести... Лиза и Максим росли вместе, как брат и сестра. Казалось, так будет всегда.
А потом трещина. Сначала мелкая, почти невидимая. Сергей стал задерживаться, ссылаясь на проект. Лена — чаще краситься и покупать новые, слишком нарядные для пикника платья. Шутки между ними стали какими-то острыми, взгляды — быстрыми. Катя и Паша, слепые страусы, старались не замечать.
А потом обвал. Не сцена, не крики. Холодный разговор Сергея на кухне: «Я люблю ее. Прости. Мы уходим». И звонок Паше, которому в тот же вечер сказала то же самое Лена. Два звонка — и две вселенные рухнули, оставив после себя одинаковый, оглушающий вакуум. Дружба, длившаяся пятнадцать лет, рассыпалась в прах за одну неделю. Семейный «квадрат» развалился на две несоединимые диагонали: Сергей и Лена — там, в новой, ослепительной и предательской реальности. Катя и Паша — здесь, в руинах старой, среди обломков доверия и вопросов «как же так?».
Они не виделись несколько месяцев после того удара. Слишком больно было видеть в другом зеркало собственного горя, напоминание о том, что потеряно навсегда. И вот теперь Паша пришел. Потому что «некуда было». Потому что только они вдвоем могли понять всю глубину этого падения. Они были пострадавшей стороной. Союзниками по несчастью. И это было единственное, что у них пока оставалось.
Прошло еще две недели. Лето подходило к концу, возвращалась Лиза, а в квартире Кати на кухне начал подтекать кран. Сначала по капле, потом назойливой струйкой. Сергей всегда справлялся с таким. Теперь Сергея не было. В телефоне после долгих колебаний палец завис над именем «Павел». «Он инженер, — оправдывалась она сама перед собой. — И это просто кран». Она позвонила. Паша ответил сразу, голос был сдержанный, деловой. «Конечно, посмотрю. В субботу, после обеда, удобно?»
В субботу в дверь позвонили точно в назначенное время. Катя, приготовившись к неловкому молчанию за чаем, открыла — и на пороге увидела сына Паши, Максима. Высокий, угловатый пятнадцатилетний парень держал в руках отцовский набор инструментов.
— Здрасте, теть Кать, — сухо сказал он, не глядя прямо в глаза. — Отец задержался на работе. Сказал, я справлюсь.
Катя отступила, пропуская его внутрь. Она знала, что Максим остался жить с отцом. Он не простил мать за предательство, за разрушение семьи. Его подростковая, черно-белая система ценностей вынесла четкий приговор: Лена — виновата, отец — жертва. И сейчас он был не просто сыном, пришедшим починить кран, а живым воплощением этой позиции — сдержанным, полным гнева и боли.
— Чаю? — тихо предложила Катя, чувствуя себя чужой в собственной квартире.
— Не надо, — отрезал Максим, откручивая гайку. Потом резко выпрямился и обернулся. Его лицо, такое юное и такое искаженное болью, было теперь направлено прямо на нее. — Вы знали? — выпалил он. Голос дрожал от напряжения.
— Что? — не поняла Катя.
— Про них! Про маму и вашего мужа! Вы все видели, все понимали! Почему вы ничего не сделали?! Почему вы просто стояли и смотрели, как все летит к чертям?!
Это был не вопрос, это был обвинительный приговор.
— Мы с Лизой... мы же ничего не могли понять! А вы, взрослые, вы должны были! Вы были друзьями! Вы должны были пресечь это, поговорить, ударить друг друга по морде, что угодно! Но вы просто... делали вид, что все в порядке! И теперь у нас нет семьи! У Лизы нет отца здесь! А у меня... у меня теперь нет матери!
Он тяжело дышал, сжимая в руке разводной ключ, будто оружие. В его глазах стояли слезы гнева и беспомощности. И в этой беспомощности была страшная, детская правота. Он был на стороне отца, но это не делало его боль меньше — он потерял мать, пусть и по ее вине.
Катя не знала, что ответить. Он снова отвернулся к раковине, шумно выдохнув. Через десять минут кран был починен. Он собрал инструменты, кивнул на прощание и ушел, хлопнув дверью. Но в воздухе осталось его обвинение.
Катя просидела на кухне еще час, глядя на блестящий кран. Максим был прав. Они, взрослые, в своем страхе, гордости и нежелании видеть правду, довели ситуацию до края.
Она взяла телефон. Набрала номер. Паша ответил после второго гудка, и в его голосе снова была эта осторожная отстраненность.
— Максим справился? Извини, что сам не…
— Паша, — перебила она его, и в ее голосе прозвучала твердость, которой не было с того самого рокового разговора с Сергеем. — Хватит. Просто хватит.
На той стороне повисло недоуменное молчание.
— Что хватит? — спросил он наконец.
— Хватит делать вид, что мы чужие. Хватит прятаться и бояться друг друга. Да, случилось то, что случилось. Нас предали самые близкие. Но это не значит, что мы должны предать самих себя и нашу… нашу общую историю. Мы не виноваты в их поступке. Но мы в ответе за то, что будет дальше. Особенно перед детьми. Максим был здесь. Он сказал мне все, что думает. И он абсолютно прав. Мы вели себя как трусы.
Она слышала его тяжелое дыхание в трубку.
— Что ты предлагаешь? — голос Паши сломался, в нем исчезла вся защитная скорлупа, осталась только та же усталая боль.
— Предлагаю перестать притворяться, что нас не связывает ничего, кроме этой боли. Мы и так потеряли слишком много из-за них. Не будем терять еще и друг друга. Давай просто… будем рядом. Без истерик. Без претензий. Как два человека, которые пережили землетрясение и теперь стоят на развалинах. Одному — холодно и страшно.
Долгая пауза. Потом тихий, сдавленный вздох.
— Да. Ты права. Холодно и страшно. — Он помолчал. — Спасибо, что позвонила, Кать.
— Приходите с Максом в воскресенье, — сказала она уже более мягко. — Будет Лиза. Соберемся… просто по-человечески. Без них.
— Придем, — просто ответил Паша.
Она положила трубку. Впервые за много месяцев грудь не сдавливала ледяная тяжесть одиночества.
В воскресенье вечером в квартире Кати пахло пирогом с яблоками. Пришли Паша и Максим. Максим, увидев Лизу, буркнул: «Привет» и тут же уткнулся в телефон, создавая вокруг себя защитный кокон. Лиза, в свою очередь, сделала вид, что очень занята расстановкой тарелок.
Первые полчаса прошли в тягостных паузах и вымученном светском разговоре о погоде и школе. Паша был скован, Катя чувствовала себя хозяйкой неудавшегося приема. Казалось, сама идея была ошибкой.
Все изменилось, когда Лиза, не выдержав, вдруг спросила Максима, глядя куда-то мимо него:
— Ты в понедельник в школу?
Максим оторвался от экрана, в его глазах мелькнуло что-то живое.
— А куда деваться, — фыркнул он, — начнется: «Эй, Макс, а правда, что твоя мама...» Чтоб их.
— Моя подруга Маша уже звонила, «поддержать». А сама от любопытства готова была лопнуть.
Этот простой, горький обмен мнениями пробил лед. Они больше не были просто детьми своих родителей — они стали союзниками перед лицом общего неловкого и публичного испытания. Разговор покатился сам — о том, как отвечать на глупые вопросы, о том, кто из учителей может понять, а кто начнет читать мораль, о том, чтобы просто пережить эти первые дни.
Пирог был съеден. Паша мыл посуду, а Катя вытирала. Стоя у раковины, они говорили уже не о боли, а о бытовых мелочах: как заставить Максима убирать комнату, какую секцию найти Лизе. Это были простые, почти семейные разговоры. И в их простоте была невероятная ценность.
Вечером, укладываясь спать, Лиза спросила прямо, как умеют только дети:
— Мам, а вы с дядей Пашей теперь… вместе?
— Нет, — мягко, но твердо ответила Катя, садясь на край кровати. — Мы просто друзья. Нам обоим тяжело, и мы решили не прятаться каждый в своей норе. Так понятнее?
Лиза кивнула, не до конца понимая, но принимая. Потом добавила:
— Бабушка говорила, что тебе нужно простить папу. Но не для него, а для себя. Чтобы сердце не каменным было.
Катя замерла. Мамины слова, переданные через дочь, попали точно в цель. «Простить ради себя». Не для того, чтобы оправдать, а чтобы перестать носить в себе эту отраву. Она поцеловала Лизу в лоб:
— Бабушка очень мудрая. Спи.
Через неделю стало известно, что Сергей и Лена переезжают в Москву. Новый проект, новая жизнь — чистый лист, на котором не будет пятен старой измены и лжи. Они уезжали быстро, почти тайно, словно боялись, что руины их старой жизни потянутся за ними.
В день их отъезда Катя стояла у окна. Она ждала, что сердце сожмется от новой боли, ревности или гнева. Но внутри была лишь тихая, огромная пустота. Она вспоминала Сергея — не того, что ушел, а того, что был раньше: смешливого, заботливого, любившего их с Лизой. Но тот образ был уже неживым, как старая фотография. Ее чувства к нему не просто угасли — они умерли, были похоронены под обломками доверия. И теперь она думала о нем не с ненавистью, а с отстраненной, почти материнской жалостью. Он променял реальную, пусть и потрепанную бытом, жизнь на мираж новой страсти. Он и Лена были теперь связаны не любовью, а виной — перед ними, перед детьми, перед собой. Это были тяжелые оковы для нового начала.
***
Ритм их жизни стал общим. По субботам они часто ходили в кино — вчетвером, выбирая нейтральные блокбастеры, где не нужно думать, а можно просто вместе смеяться или вздрагивать от спецэффектов.
Кульминацией стала поездка на озеро в начале бабьего лета. Паша взял выходной, Катя собрала огромную корзину с едой. В машине было немного тесно, играло радио, Максим и Лиза спорили о музыке. Озеро встретило их тишиной и холодной, прозрачной водой. Они жарили сосиски на решетке, и Паша, как когда-то, спорил с Максимом о том, как правильно разжечь угли. Только на этот раз не с Сергеем, а с сыном.
Катя сидела, наблюдала. Лиза, смеясь, пыталась закидать Максима шишками, а он с преувеличенной серьезностью строил оборону.
Паша подсел к ней, протянул кружку с чаем.
— Ничего, — тихо сказал он, глядя туда же. — Правда, ничего.
Она кивнула. Это было не счастье — слишком свежи были шрамы. Это было что-то более ценное и прочное: покой. Они создали новую четверку. Не по крови, а по выбору и взаимному уважению к боли друг друга. Это была их крепость.
***
Звонок раздался поздно вечером. Незнакомый номер, но Катя почему-то сразу поняла, кто это.
— Катя, это я… Лена, — голос в трубке звучал слезливо. — Прости, что беспокою… Мне просто не с кем поговорить…
Катя молчала, глядя в темное окно, давая ей говорить.
— Тут в Москве все не так, как думалось… Я хоть работу нашла, вроде, а он… — голос сорвался на жалобную ноту, — Сергей до сих пор ничего не может найти. Сидит дома, ходит мрачный. Говорит, рынок сложный, а сам даже не пытается! Я одна все тяну! Мы же ради него, в основном, сюда рвались… А теперь я и работаю, и быт на мне, а он ноет! Иногда думаю, а не ошибка ли все это…
Раньше эти слова пронзили бы Катю острой смесью боли и злорадства. Теперь она слушала, и ее переполняло лишь одно чувство — глубокое, безразличное утомление от этой бесконечной мелодрамы, в которой она больше не желала быть ни участницей, ни зрительницей.
— Лена, — прервала она ее холодным голосом. В нем не было ни злобы, ни сочувствия. — Ты звонишь мне жаловаться на моего бывшего мужа, которого ты у меня увела? Серьезно?
На том конце провода резко притихли.
— Я… я просто…
— Я поняла, — отрезала Катя. — Мне жаль, что он не оправдал твоих ожиданий. Прости, что плохо воспитала для тебя мужа. Больше я ничего для вас сделать не могу. И не хочу. Решайте свои проблемы сами. И, пожалуйста, больше не звони. Никогда.
Она положила трубку, не дожидаясь ответа. В груди не было ни всплеска адреналина, ни сожаления. Была лишь тихая, окончательная ясность. Мост был не просто сожжен — его разобрали по камушкам, чтобы не осталось и тени. Она повернулась к комнате, где при свете настольной лампы делала уроки Лиза. Это было ее настоящее.
Жизнь начала удивительным образом заполняться. На работе Катю наконец заметили и предложили возглавить небольшой отдел. Она купила себе элегантный блейзер и пошла на первую в жизни конференцию. По вечерам она занималась йогой, открывая в себе гибкость не только физическую, но и душевную. Она не хорошела — она расцветала, и это замечали все, кроме нее самой.
Павел, с головой ушедший в работу, закрыл важный проект и получил премию. Он купил новую машину — не ради пафоса, а потому что старая нещадно дымила и постоянно ломалась. Когда он впервые подъехал на блестящем седане, Максим присвистнул, а Лиза сказала: «Круто, дядя Паша! Теперь на пикник будем ездить с ветерком!»
Они не были парой. Они были командой. И каждый на своих позициях одерживал маленькие, но такие важные победы.
Новый год решили встречать вместе, у Кати. Впервые за долгое время в квартире пахло не печалью, а мандаринами и хвоей. Паша и Макс притащили пушистую, до потолка, елку. Украшали все вчетвером, под старые советские новогодние фильмы. В какой-то момент Макс, разматывая гирлянду, проворчал:
— Группа наша разваливается. Солистка, Танька, сбежала к пианисту из музыкальной школы. Концерт на школьной елке провалится.
— А почему бы Лизе не попробовать? — неожиданно предложила Катя. Все замерли. — У неё голос хороший, она в прошлом году в хоре солировала.
Лиза покраснела, а Макс скептически хмыкнул. Но через два дня Катя услышала из комнаты дочери приглушенные звуки гитары и неуверенный подпев. Еще через день они с Максом уже репетировали в гараже у Паши. Музыка стала их новым, общим языком, где не нужны были слова о прошлом.
31 декабря, ближе к полуночи, когда уже были готовы салаты и бенгальские огни, в дверь постучали. На пороге стоял Сергей. Не в пальто, а в потрепанном, пахнущем нафталином костюме Деда Мороза, без бороды, с испуганными и жалкими глазами.
— Кать… Лиза… Я… — он запнулся, не зная, с чего начать. — Я понял. Все понял. Это была чудовищная ошибка. Я уничтожил все самое дорогое. Я вернулся. Дайте мне шанс все исправить. Хотя бы войти.
Тишина в прихожей была оглушительной. Лиза прижалась к стене, глядя на отца с ужасом и надеждой одновременно. Катя стояла неподвижно, будто высеченная изо льда.
— Дядь Сереж, — тихо, но четко сказал Максим, — А где мама?
Сергей сглотнул, его взгляд заметался.
— Она… она не смогла приехать. Дела.
— Какие дела? — не отступал Максим, и в его голосе звучала не подростковая дерзость, а холодная взрослая прямота. — Я только что видел ее фото в соцсети. Она на какой-то вечеринке в Москве. С каким-то типом в костюме оленя. И надпись: «С Новым годом, свобода!»
Лицо Сергея распалось. Маска раскаяния сползла, обнажив отчаяние и страх одиночества. Он пришел не потому, что прозрел. Он пришел потому, что его бросили. Он оказался у разбитого корыта и бежал обратно, в единственное знакомое место, которое когда-то было домом.
Катя сделала шаг вперед, заслонив собой Лизу.
— Нет, Сергей, — сказала она спокойно, и в ее голосе не было ни гнева, ни боли. Была лишь окончательная ясность. — Ты не вернулся. Ты приполз. И не к семье, а от одиночества. Этот дом больше не твой. Лиза и я — больше не твои.
Она увидела, как в его глазах мелькнула привычная обида, попытка что-то выпросить, оправдаться. И она произнесла последние, убийственные слова:
— И сними этот костюм, пожалуйста. Ты — плохой Дед Мороз. У нас уже есть один. Настоящий.
Как по волшебству, из гостиной, звеня колокольчиком, вышел Павел в полном, роскошном дедморозовском облачении, с белой бородой и мешком.
— Кто здесь звал Дедушку Мороза? — громко и весело провозгласил он, как договаривались. Его взгляд скользнул по Сергею, но не задержался ни на секунду. — А, я вижу, все уже в сборе… Пора дарить подарки!
Катя, не глядя больше на бледное, искаженное лицо бывшего мужа, мягко, но неумолимо закрыла дверь. Щелкнул замок. Прошлое осталось за порогом.
В квартире снова заиграла музыка. Настоящий, пусть и самодельный, Дед Мороз раздавал подарки. Максиму — новые струны для гитары, Лизе — серьги, о которых она мечтала. Потом он подошел к Кате.
— А для хозяйки дома — особый подарок, — сказал Паша, и его голос под бородой дрогнул. Он протянул ей красивую коробку. Внутри, поверх конфет, лежало маленькое бархатное кольцо. Простое, серебряное, с одним небольшим камнем цвета морозного неба.
В комнате стало тихо. Катя подняла на него глаза. Он снял шапку и бороду, и она увидела его лицо — напряженное, беззащитное, полное надежды и страха.
— Кать… Я не планировал. Но этот год показал… Мы уже семья. Просто без бумажки и лишних слов. Но если ты… если ты захочешь этих слов и этой бумажки… Я очень хочу быть твоим мужем. Не потому что мне некуда больше идти. А потому что я больше никуда не хочу. Только с тобой.
Она смотрела на кольцо, потом на его лицо, потом на лица детей — Лизы, которая замерла с прижатыми к груди руками, и Макса, который одобрительно кивнул. И сердце ее не екнуло от волнения, а расправило крылья, наполняясь теплой, абсолютной уверенностью.
— Да, — сказала она просто, без секунды сомнения, надевая кольцо на палец. — Да, Паша. Конечно, да.
И когда часы пробили полночь, они стояли вчетвером у окна, глядя на вспышки салютов. Не на обломках, а на прочном фундаменте, который сами и построили. Из предательства и боли выросло новое счастье.
Автор: Белла Ас
---
---
Запасной аэродром
— Чай, кофе? А вам? Воды? С газом, без газа?
Стюардесса любезно предлагала пассажирам напитки, а Марат ожидал, когда она поравняется с его креслом. Какой будет её реакция, ведь они так долго не виделись?!
Наконец стюардесса обратилась и к нему. Марат выпалил:
— А можно шампанского? За встречу.
Она взглянула на него с изумлением, а затем её дежурная улыбка сделалась ещё шире.
— О, какие люди! Вот так предновогодний сюрприз! — сказала она и добавила почти шёпотом, — Давай как-нибудь в другой раз, а пока советую кофе.
В её глазах промелькнули до боли знакомые искорки, от которых у Марата невольно сжалось сердце. Он их помнил со школьной скамьи. Кира была его первой любовью, благодаря чему он с удовольствием ходил в школу и даже не прогуливал уроки в старших классах, в отличие от большинства своих товарищей.
Каждый день она наполняла его жизнь смыслом. А во времена, когда Кира болела и пропускала занятия, он ходил мрачнее тучи и чувствовал, что день прожит зря. Он, как никто, обожал субботники, факультативы и различные школьные мероприятия — это была возможность лишний раз увидеться с объектом своего обожания. И просто ненавидел каникулы. Особенно летние. Родители каждое лето отправляли Киру в лагерь на все три смены или отвозили к бабушке в Крым. А он считал дни до наступления нового учебного года и развивал в себе поэтический талант, начав писать стихи.
Однако, не он один был по уши влюблён в Киру — и в школе, и во дворе, от поклонников юной красавицы не было отбоя. Марат не раз вступал с ними в драку, о чём по прошествии времени вспоминал с досадой. За что боролся то? За право считаться самым сильным? Ну и что с того? Кира дарила своё внимание всем без исключения. Осознав свою силу — силу природного очарования, она ловко манипулировала мальчишками, оттачивая мастерство кокетства.
В какой-то момент от неё отвернулись все подруги, так как она безжалостно вторгалась в чужие отношения и разбивала даже самые крепкие пары. Просто так, потехи ради. Это тешило её самолюбие и возвышало над остальными. Кира любила ощущать себя на высоте, поэтому после школы решила учиться на бортпроводницу. Стать стюардессой было её целью. А своих целей она добивалась всегда.
Только на последнем школьном звонке Марат решился признаться ей в своих чувствах. До той поры он мужественно держался, довольствуясь ролью близкого друга. На его глазах Кира заводила короткие романы, играла сердцами своих воздыхателей и беспощадно их разбивала. Он не хотел, чтобы его сердце было для неё очередным трофеем; всё мечтал, что однажды она наиграется и захочет серьёзных отношений. Наивный дурак! Она прекрасно знала о его чувствах. И он, конечно же, был в списке "намеченных жертв". Только она берегла его, как лакомый кусочек, напоследок. . .
. . . дочитать >>