Инесса Марковна мешала чай с такой деликатностью, будто в чашке находились не чаинки «Гринфилда», а фамильные бриллианты Романовых, которые нужно было аккуратно отмыть от пыли веков. Ложечка не звякала. Тишина на кухне стояла такая, что было слышно, как в холодильнике умирает одинокий пучок укропа.
— Ларочка, — голос свекрови звучал мягко, обволакивающе, как старый плед, который давно пора бы выстирать, но жалко трогать, рассыплется. — Ты подумай. Вадик у нас мужчина ранимый, творческий. Ему нужна уверенность. Фундамент. А ты... ты женщина сильная, ты и так выплывешь.
Лариса, пятидесятидвухлетняя женщина с маникюром цвета «пыльная роза» и нервной системой, закаленной годами работы в муниципальной библиотеке (где битвы за списание ветхого фонда порой напоминали взятие Бастилии), поперхнулась сушкой.
— Простите, Инесса Марковна, — Лариса промокнула губы салфеткой. — Я правильно расслышала? Вы предлагаете мне переписать мою добрачную «двушку» на Вадима? В честь чего такой аттракцион невиданной щедрости? Вроде не первое апреля.
Свекровь вздохнула, поправила на плечах ажурную шаль и посмотрела на невестку с жалостью, с какой смотрят на неразумное дитя, не понимающее законов высшей справедливости.
— Ну зачем так грубо — «аттракцион»? — поморщилась она. — Это вопрос баланса энергии в семье. Ты ведь, Ларочка, пришла, по сути, на всё готовое.
У Ларисы дернулся глаз. «На всё готовое» — это была мощная заявка.
Пять лет назад, когда Лариса познакомилась с Вадимом, «всё готовое» представляло собой самого Вадима — сорокалетнего мужчину с грустными глазами спаниеля, проигрывателем для винила и абсолютной неспособностью отличить квитанцию за свет от повестки в суд. Жил он тогда с мамой. Лариса же к тому моменту, похоронив первого мужа и выдав замуж дочь, владела убитой, но своей двухкомнатной квартирой в сталинке, которую восстанавливала буквально из пепла, питаясь одними макаронами и верой в светлое будущее.
— На готовое, значит... — протянула Лариса, глядя, как Вадим, предмет спора, меланхолично жует бутерброд с докторской колбасой, делая вид, что он здесь — просто элемент декора, вроде фикуса. — Инесса Марковна, когда мы с Вадиком сошлись, он переехал ко мне с одним чемоданом, в котором половину места занимала коллекция шарфов. Ремонт в этой квартире делала я. Мебель покупала я. Вадик купил только вот эту солонку в виде гриба.
— Не утрируй, — мягко перебила свекровь. — Вадим внес вклад своей аурой. Он облагородил пространство. А ты... ты просто финансист. Это низкие материи. К тому же, мы сейчас говорим о справедливости. Ты старше Вадика на три года. Женщины, как известно, стареют быстрее... Ну, не обижайся. Вдруг с тобой что случиться? Инсульт, или, не дай бог, маразм? Квартира зависнет, начнутся суды с твоей дочерью... А если она будет на Вадиме, он, как благородный человек, тебя никогда не бросит. Он будет твоим опекуном. Это гарантия твоей спокойной старости!
Лариса посмотрела на мужа. Вадим, почуяв неладное, спрятался за кружкой. Он работал «свободным художником» — писал сценарии для детских утренников, которые случались раз в сезон, и вел блог о красоте увядания природы. Денег это не приносило, но звучало красиво. Основным добытчиком мамонтов, а также оплачивателем коммуналки, продуктов и Вадиковых творческих кризисов, была Лариса.
— Вадик, — тихо позвала она. — Ты тоже считаешь, что я должна подарить тебе квартиру, чтобы ты меня в случае маразма досматривал?
Вадим отставил кружку. Вид у него был страдальческий.
— Лар, ну чего ты начинаешь? Мама просто переживает. Она начиталась этих... ведических психологов. Говорит, мужчине нужна недвижимость для заземления. Чтобы поток пошел. Финансовый.
— А работать твой поток не пробовал? — не выдержала Лариса. — Ну, хотя бы курьером? Там заземление отличное, по десять километров в день пешком.
Инесса Марковна поджала губы.
— Фи, Лариса. Как можно творческому человеку предлагать носить пиццу? Это убьет его талант. В общем, так. Я проконсультировалась со специалистом. Тебе нужно оформить дарственную. Это будет красивый жест. Жест истинной Женщины-Берегини. И тогда, поверь мне, Вадим расцветет. Он почувствует себя хозяином, и деньги потекут рекой.
— А если не потекут? — уточнила Лариса, чувствуя, как внутри закипает та самая пролетарская ярость, с которой ее бабушка когда-то гоняла куркулей. — Я останусь на улице, но с расцветшим Вадиком?
— Ты слишком меркантильна, — вынесла вердикт свекровь, вставая из-за стола. — Подумай. Я желаю вам только добра.
Она уплыла в прихожую, оставив после себя шлейф тяжелого запаха валерьянки и старой пудры.
Вечером Лариса сидела на кухне и считала. Калькулятор в телефоне показывал грустные цифры. Зарплата библиотекаря плюс подработка корректором текстов минус коммуналка, минус еда (Вадик любил хорошие сыры, утверждая, что от «Российского» у него депрессия), минус лекарства для Вадика (у него была тонкая душевная организация и слабый желудок).
Вадим вошел на кухню, почесывая живот через растянутую футболку с надписью «Born to be wild».
— Лар, там у меня интернет кончился на телефоне. Закинь тыщу, а?
Лариса посмотрела на него долгим взглядом.
— Вадик, а расскажи мне про «всё готовое».
— Ну мамка ляпнула, чего ты цепляешься? — он полез в холодильник, выуживая оттуда кастрюлю с борщом. — Она имеет в виду, что ты была уже упакованная, а я к тебе пришел... как подарок. Украсил твою одинокую жизнь.
— Подарок, значит. А скажи, подарок, ты знаешь, сколько стоит килограмм говядины, из которой сварен этот борщ?
— Ну... рублей триста? — неуверенно предположил Вадим.
— Восемьсот, Вадик. Восемьсот рублей. А твои сигареты? А обслуживание машины, на которой ты ездишь раз в неделю «вдохновиться» в лес?
— Ты меня попрекаешь? — Вадим обиженно грохнул половником. — Я, между прочим, сейчас пишу великую вещь. Пьесу. Про экзистенциальный кризис снежинки.
— Снежинка растает, Вадик. А кушать хочется каждый день. Инесса Марковна сегодня открыла мне глаза. Я ведь и правда живу неправильно. Энергии мужской не даю хода.
Вадим насторожился. В голосе жены звучали нотки, которые обычно предвещали генеральную уборку или скандал, но сейчас они были странно спокойными.
— Ты о чем?
— О квартире. Я подумала, может, она права? Может, ты не зарабатываешь, потому что чувствуешь себя здесь гостем?
Глаза Вадима загорелись надеждой.
— Ну... в этом есть зерно истины. Психология пространства, понимаешь? Мужчина должен быть альфой на своей территории.
— Вот и я думаю. Альфой.
Следующую неделю Лариса вела себя идеально. Она не пилила Вадима за разбросанные носки, не требовала искать работу и даже купила ему тот самый дорогой сыр с плесенью, который пах так, будто в нем кто-то умер неделю назад. Инесса Марковна, заходя в гости, довольно кивала: «Вот видишь, Ларочка, как меняется атмосфера, когда женщина принимает правильное решение».
— Я записалась к нотариусу на пятницу, — сообщила Лариса за ужином в среду. — Будем оформлять документы.
Вадим чуть не подавился макарониной.
— Серьезно? Ты перепишешь на меня хату?
— Ну, мы же хотим справедливости, — улыбнулась Лариса. — Инесса Марковна придет? Мне нужна будет поддержка.
— Конечно придет! Она свидетель! — Вадим сиял, как начищенный самовар. Он уже мысленно перепланировал кабинет, мечтая выкинуть Ларисины стеллажи с книгами и поставить туда массажное кресло.
В пятницу в нотариальной конторе пахло дорогой бумагой и человеческой жадностью. Инесса Марковна надела парадную блузку с рюшами, Вадим был в чистой рубашке. Лариса пришла с папкой документов.
— Ну-с, молодые люди, — нотариус, солидный мужчина с лицом усталого сенбернара, поправил очки. — Какую сделку оформляем? Договор дарения?
— Да, — опередила всех Инесса Марковна. — Моя невестка дарит квартиру моему сыну. Восстанавливает, так сказать, историческую справедливость.
— Не совсем так, — мягко поправила Лариса. — Мы оформляем договор купли-продажи.
Повисла пауза. Вадим моргнул.
— В смысле? — спросила свекровь. — Какой продажи? У Вадика нет денег, ты же знаешь.
— Знаю, — кивнула Лариса. — Поэтому мы продаем эту квартиру.
— Кому? — хором спросили мать и сын.
— Чужим людям. Покупатель уже есть, залог внесен.
— Подожди, Лар, я не понял, — Вадим начал покрываться красными пятнами. — А мы где жить будем?
— А вот тут начинается самое интересное, — Лариса достала из папки распечатанный план. — Инесса Марковна абсолютно права. Мужчина должен чувствовать себя хозяином. Жить в доме жены — это унизительно, это блокирует чакры и перекрывает денежный канал. Поэтому я решила устранить эту проблему радикально. Квартиру я продаю. Деньги делю на две части. Одну часть кладу на счет своей дочери — это ее наследство, чтобы никаких судов потом, как вы боялись. А на вторую часть...
Она выдержала театральную паузу.
— На вторую часть я покупаю домик в деревне. В Тверской области. Сто тридцать километров отсюда. Там природа, Вадик! Лес, речка. Ты же блог ведешь о красоте природы? Вот там красоты — завались. Дом крепкий, печное отопление, колодец во дворе. И самое главное — я оформляю его на тебя!
В кабинете стало тихо, только кондиционер гудел, гоняя воздух.
— В каком смысле... в деревне? — прошептал Вадим. — А интернет там есть?
— Мобильный ловит, если на сосну залезть, — бодро ответила Лариса. — Зато какое заземление! Ты будешь там полновластным хозяином. Дрова колоть, воду носить — сплошная мужская энергия. Никакого бабьего царства. А я... я так и быть, буду к тебе приезжать на выходные. Как гостья. На всё готовое.
— Ты с ума сошла! — взвизгнула Инесса Марковна, забыв про свой аристократический шепот. — Он же там загнется! Ему нужна цивилизация! Театры, выставки!
— Мама, он в театре последний раз был в восьмом классе, когда его классная руководительница насильно повела, — парировала Лариса. — А здесь он чахнет. Вы же сами сказали: ему нужен фундамент. Вот, дом на фундаменте. Пять стен, русская печь. Пусть творит. Пьесу про снежинку там писать — самое то, зимы там снежные.
— Я не поеду в деревню, — буркнул Вадим. — Ты меня бросаешь?
— Нет, милый. Я даю тебе шанс стать мужчиной. Ты же хотел быть хозяином? Будь им. А я пока поживу у мамы, потом сниму однушку. Мне, простой женщине-финансисту, много не надо. Библиотека рядом, магазины рядом. А ты — творец. Тебе нужен простор.
— Это развод? — спросил Вадим, глядя на жену с ужасом. Он вдруг осознал, что уютный диван, борщ и чистые носки уплывают в туманную даль, а взамен предлагается колодец и удобства на улице.
— Это переоценка ценностей, — Лариса закрыла папку. — Ну так что, оформляем дом на тебя? Или признаем, что «мужская энергия» и «хозяин в доме» — это просто красивые слова, чтобы отжать у меня квадратные метры?
Инесса Марковна схватилась за сердце.
— Хамка! Аферистка! Мы к ней со всей душой... Вадик, пошли отсюда!
Вадим вскочил, опрокинув стул.
— Ты... ты просто мелочная баба, Лариса! Я думал, у нас любовь, а ты... калькулятор ходячий!
Они вышли, громко хлопнув дверью. Нотариус вздохнул, снял очки и потер переносицу.
— Я так понимаю, сделку отменяем?
— Почему же, — Лариса улыбнулась, и улыбка эта была светлой и легкой, как будто она только что сбросила с плеч рюкзак с кирпичами. — Квартиру я действительно продаю. Только деньги я вложу в ипотеку в новом районе. Однокомнатную, зато с большой кухней. Всегда мечтала о кухне, где можно танцевать.
Вечером Лариса собирала вещи Вадима. Чемодан с шарфами, коробка с винилом, солонка-гриб. Она действовала методично и спокойно. Телефон вибрировал от сообщений Инессы Марковны, которая предрекала ей одинокую старость в окружении сорока кошек.
«Лучше сорок кошек, — подумала Лариса, заклеивая коробку скотчем. — Они, по крайней мере, честно мурлычут за еду и не требуют переписать на них квартиру ради открытия чакр».
Она заварила себе чай. Дешевый, крепкий, с лимоном. Налила в любимую кружку. Тишина в квартире была звенящей, чистой. Никто не бубнил телевизором, не шуршал фантиками, не вздыхал тяжко о судьбах интеллигенции.
Лариса подошла к окну. Внизу, у подъезда, стояла машина такси. Вадим, сутулясь, грузил свои коробки. Мама что-то указывала ему рукой, видимо, руководила погрузкой стратегических запасов шарфов.
— Беги, дядь Мить, — усмехнулась Лариса цитатой из любимого фильма. — Энергия пошла. Прямо-таки хлынула.
Она отхлебнула чай и впервые за пять лет почувствовала, что находится дома. На своём, честно заработанном, ни с кем не делимом «всё готовом». И это было чертовски приятное чувство.