– Опять – Дима кивнул на балкон.
Три окурка. Один на подоконнике, два в горшке с петунией. Я присела, подняла бычок двумя пальцами. Фильтр ещё тёплый.
Мы переехали в эту двушку в июне две тысячи двадцать четвёртого. Второй этаж, тихий двор, балкон на солнечную сторону. Я мечтала о цветах, о кофе по утрам, о пледе на перилах. Первую неделю так и было. А на восьмой день я нашла на балконе четыре окурка.
Сверху, с третьего этажа, жил Геннадий Петрович. Пятьдесят восемь лет, грузный, с жёлтыми от никотина пальцами и вечной майкой-алкоголичкой. Курил он на балконе. Я это знала, потому что слышала его кашель каждое утро — ровно в семь, ровно в двенадцать и ровно в шесть вечера. Три раза в день. Три окурка в день. Иногда четыре.
Я поднялась к нему в тот же вечер. Позвонила. Дверь открыла его жена Валентина — тихая женщина с усталыми глазами.
– Геннадий Петрович дома?
Он вышел в коридор. Посмотрел на меня сверху вниз.
– Чего?
– Окурки на нашем балконе. Каждый день. Вы не могли бы курить в другом месте? Или хотя бы тушить и не бросать вниз.
Он почесал живот.
– Какие окурки? Ветром занесло, наверное.
– Ветра сегодня не было, – сказала я. – Вообще. Штиль.
– Ну значит, от соседей сбоку.
– Мы на втором этаже. Сбоку — стена.
Он пожал плечами и закрыл дверь. Просто закрыл. Я стояла на лестничной площадке и слышала, как щёлкнул замок.
Вечером я взяла стеклянную банку из-под огурцов. Литровую. Бросила туда три сегодняшних бычка. Поставила на полку.
– Зачем? – спросил Дима.
– Пока не знаю.
За следующие четыре месяца я поднималась к Геннадию Петровичу семь раз. Семь. Каждый раз одно и то же. «Ветром занесло». «Это не мои». «У меня таких сигарет нет» — хотя я видела пачку «Бонда» у него на подоконнике, и бычки были именно «Бонд».
Банка наполнилась к ноябрю. Я взяла вторую.
По три-четыре штуки в день. Каждый день. Я подсчитала — к весне две тысячи двадцать пятого набралось больше ста двадцати окурков.
Но в июне случилось кое-что похуже.
Я купила детский надувной бассейн. Маленький, голубой, для племянника — сестра привозила Ваню на выходные. Поставила на балконе, налила воду. Ваня плескался, я сидела рядом, читала книгу. Ушла на кухню за соком. На три минуты.
Когда вернулась, в бассейне плавал окурок. Дымок ещё шёл от фильтра. Ваня тянул к нему руку.
Я выхватила бычок. Пальцы дрожали. Не от холода.
Три минуты. Ребёнку два года. Окурок в воде, где он купается.
Дима в тот вечер сказал:
– Давай камеру поставим.
Четыре с половиной тысячи рублей. Маленькая, с широким углом, пишет на карту памяти. Я закрепила её под козырьком балкона так, чтобы видно было и наш балкон, и кусок балкона сверху. Руку, которая бросает — видно. Лицо — нет. Но рука в майке-алкоголичке, жёлтые пальцы, пачка «Бонда» — этого достаточно.
На следующий день я снова поднялась наверх.
– Геннадий Петрович, я поставила камеру. Она пишет круглосуточно. Прошу вас прекратить бросать окурки на наш балкон.
Он усмехнулся.
– Камеру? Ну снимай. Я ничего не бросаю.
– У меня уже есть записи за сегодня. Ваша рука, ваши сигареты.
– Это не моя рука, – сказал он и снова закрыл дверь.
Валентина стояла за его спиной. Смотрела в пол. Ничего не сказала.
Я спустилась к себе. Села на кухне. Дима положил руку мне на плечо.
– Он не перестанет, – сказала я.
– Я знаю.
Он не перестал.
За три месяца камера записала шестьдесят семь эпизодов. Шестьдесят семь раз его рука высовывалась с балкона и щелчком отправляла бычок вниз. Иногда он даже не тушил. Просто щелчок — и огонёк летит.
Двадцать третьего сентября окурок упал на декоративную подушку. Бежевую, льняную, я заказывала её за тысячу двести рублей. Подушка тлела. Я увидела дым через стекло балконной двери. Выскочила, схватила подушку, сунула под кран. Прожжённая дыра размером с кулак. Ещё минут пять — и занялся бы плед. А потом шторы. А мы на втором этаже, балкон деревянный по старому проекту.
Руки тряслись. Я стояла с мокрой подушкой и думала только одно: а если бы меня не было дома?
На следующий день встретила Геннадия в подъезде. Он нёс пакет из «Пятёрочки». Я показала ему фотографию подушки.
– Это ваш окурок. У меня запись. Чуть пожар не устроили.
Он посмотрел на фото, потом на меня. И засмеялся.
– Не кипишуй. Ничего же не сгорело.
Мимо прошла соседка из четвёртой квартиры. Услышала. Геннадий повернулся к ней и сказал:
– Вот, молодёжь. Из-за каждой ерунды истерику закатывают.
Соседка неуверенно улыбнулась. Я стояла с телефоном в руке и чувствовала, как горят щёки. Не от стыда. От злости.
Написала заявление в управляющую компанию. Приложила три видеозаписи, фотографию подушки, описала ситуацию. Через две недели получила ответ: «Ваше обращение принято. Проведена беседа с жильцом кв. 7. Рекомендовано соблюдать правила пожарной безопасности».
Рекомендовано. Беседа.
Окурки продолжали падать. По три-четыре в день. Банка стала третьей. Потом четвёртой.
Двенадцатого апреля две тысячи двадцать шестого я пригласила подруг на балкон. Весна, тепло, первый по-настоящему солнечный день. Я накрыла маленький столик: вино, сыр, виноград. Новые подушки — взамен прожжённых. Марина и Света пришли к четырём.
Мы сидели, разговаривали, смеялись. Марина подняла бокал.
И в этот момент сверху прилетел окурок. Он упал точно в бокал Марины. С дымком. Плюхнулся в вино и зашипел.
Марина отдёрнула руку. Света вскочила. Я посмотрела вверх. Жёлтые пальцы убрались за перила.
– Это что сейчас было? – Марина смотрела на бокал.
Я не ответила. Встала, ушла в комнату. Открыла шкаф. Достала банку. Литровую, полную до краёв. Двести с лишним окурков за два года.
Дима посмотрел на меня.
– Лен, ты чего?
– Я сейчас вернусь.
Поднялась на третий этаж. Позвонила. Открыл Геннадий. За его спиной стояла Валентина, а из кухни выглядывала соседка с пятого — Тамара Ивановна. Чай пили, видимо.
– Чего тебе? – он даже не напрягся.
Я молча перевернула банку. Двести с лишним окурков высыпались на его коврик. На «Добро пожаловать». Бычки раскатились по площадке, несколько залетели в коридор.
Валентина ахнула. Тамара Ивановна вытянула шею из кухни.
– Это что? – Геннадий побагровел. – Ты что творишь?
Я достала телефон. Открыла папку. Шестьдесят семь видеозаписей. Нажала на последнюю — сегодняшнюю. На экране его рука, щелчок, окурок летит вниз. Прямо в бокал.
– Вот твой ветер, Геннадий Петрович, – сказала я. – Два года. Больше двухсот окурков. Семь разговоров. Одна прожжённая подушка. Один окурок в детском бассейне. И сегодня — в бокал моей подруги. На камере всё есть. Каждый день.
Тамара Ивановна смотрела на экран. Валентина прижала руку ко рту.
– Ты совсем сдурела? – он шагнул ко мне. – Мусор мне под дверь? Я тебе щас полицию вызову!
– Вызывай, – я убрала телефон. – У меня шестьдесят семь записей и заявление в управляющую компанию. А у тебя — коврик в бычках. Выбирай.
Он стоял красный, с раздувающимися ноздрями. Валентина тихо сказала:
– Гена, хватит.
Я развернулась и пошла вниз. На лестнице было тихо. Только мои шаги. Зашла в квартиру, закрыла дверь. Прислонилась спиной.
Пальцы ещё подрагивали. Но внутри стало пусто и легко, как бывает после грозы. Два года. Семь разговоров. И одна банка.
Марина и Света ждали на балконе.
– Ну что? – спросила Марина.
– Угостила соседа его же окурками, – сказала я.
Света засмеялась. Марина покачала головой. Мы допили вино. Уже без бычков.
Прошло три недели. Геннадий не здоровается. Проходит мимо, смотрит сквозь меня. Курит теперь на кухне с закрытым окном — Валентина жаловалась Тамаре Ивановне, а та рассказала мне. На балконе у них теперь пусто, даже пепельницу убрали.
Валентина при встрече отворачивается. Тамара Ивановна сказала, что половина подъезда на моей стороне, а вторая половина считает, что «некрасиво вышло, при людях-то».
А я сижу на своём балконе. Петунии цветут. Подушки чистые. Пустая банка стоит на полке. Надеюсь, больше не пригодится.
Перегнула я с этой банкой? Или два года — достаточный повод?