Тишина в трехкомнатной квартире «сталинского» типа — это не просто отсутствие звуков. Это дорогостоящий ресурс, добытый годами труда, тремя разводами и умением говорить твердое «нет» представителям канадских оптовых компаний.
Елена Викторовна, женщина пятидесяти восьми лет, работавшая ведущим архивариусом в крупном проектном бюро (работа пыльная, но спокойная, требующая въедливости и любви к порядку), ценила свою тишину выше, чем курс доллара. Она знала каждый скрип паркета в коридоре, каждое настроение водопроводного крана на кухне и точное время, когда солнце касается угла её любимого кресла, чтобы можно было сесть там с чашкой кофе и книгой.
Её быт был отлажен, как швейцарские часы, смазанные качественным сливочным маслом. Утром — овсянка (на воде, но с ягодами), вечером — легкий ужин и сериал, в выходные — рынок, где продавцы мяса здоровались с ней по имени-отчеству и откладывали лучшие куски.
Идиллию нарушил телефонный звонок. Звонил сын, Паша. Тридцать два года, глаза добрые, характер мягкий, как свежий батон.
— Мам, тут такое дело, — начал он голосом человека, который уже стоит на пороге с чемоданами. — Нас хозяин съемной квартиры попросил съехать. Срочно. Дочка у него замуж выходит, жить негде. Можно мы с Илоной у тебя перекантуемся? Недолго, недельку-другую, пока вариант найдем.
Елена Викторовна вздохнула. В этом вздохе была вся скорбь еврейского народа и стоицизм римских легионеров. Илона. Новая пассия сына. Девушка «в поиске себя», «в моменте» и, кажется, перманентно «в ресурсе». Виделись они дважды: один раз на дне рождения Паши, где Илона подарила ему сертификат на прыжок с парашютом (Паша боится высоты до тошноты), и второй раз — случайно в торговом центре.
— Паша, у меня только одна свободная комната, та, что была твоей детской. Там сейчас склад зимних вещей и гладильная доска, — попыталась сопротивляться Елена.
— Мам, мы неприхотливые! Нам только переночевать! — заверил сын.
«Неприхотливые» заехали вечером того же дня. Их багаж напоминал эвакуацию небольшого цыганского табора: три чемодана, кофр с гитарой (на которой никто не играл), огромный фикус в горшке (по словам Илоны, он гармонизировал пространство) и коробка с какими-то банками, склянками и тюбиками.
— Ой, Елена Викторовна, как у вас тут... винтажно! — прощебетала Илона, внося в прихожую запах каких-то приторных благовоний. На ней были широкие штаны, которые могли бы служить парусами для небольшой яхты, и футболка с надписью «Вселенная слышит».
Елена Викторовна посмотрела на свои немецкие обои, которые клеила пять лет назад, на дубовый паркет, на строгие гардины. «Винтажно» в словаре Илоны явно означало «старье, которое пора сжечь».
— Проходите, — сухо сказала хозяйка. — Тапочки вот здесь. И, пожалуйста, колеса чемоданов протрите, я только утром полы мыла.
Первые три дня прошли в режиме холодного нейтралитета. Паша уходил на работу рано (он трудился менеджером в логистической фирме, работа нервная, платили средне), а Илона... Илона «искала себя». Это выражалось в том, что она спала до полудня, а потом часами сидела на кухне с ноутбуком, громко разговаривая по видеосвязи с какими-то «наставниками» и «коучами».
Елена Викторовна, возвращаясь с работы в шесть вечера, обнаруживала в раковине гору посуды. Не просто грязной, а художественно разложенной, с присохшими остатками гречки и какими-то зелеными смузи, которые намертво въедались в эмаль.
— Илоночка, — мягко, как удав перед броском, начала Елена Викторовна на четвертый день. — У нас в доме принято: поела — помыла. Сразу.
— Ой, простите! — Илона хлопнула наращенными ресницами. — Я просто была в потоке, писала пост про осознанное потребление. Сейчас всё уберу!
Убирала она своеобразно: просто ставила тарелки в посудомойку, не счищая остатки еды, и включала самый длинный режим. Елена Викторовна молча перемывала фильтр машины и пила валерьянку.
Но настоящий конфликт назрел через неделю. Это была суббота. Елена Викторовна, по своей давней традиции, решила сварить борщ. Настоящий, на говяжьей косточке, рубиновый, густой.
Она зашла на кухню и замерла.
Её кухня, её храм, её операционная, где каждая ложка знала своё место, была оккупирована. На столешнице, там, где обычно стояла хлебница, теперь громоздился какой-то футуристический агрегат, похожий на капсулу для полетов в космос.
— Это что? — спросила Елена, указывая на прибор.
— Это дегидратор! — радостно сообщила Илона, выныривая из недр холодильника. — Я решила, что мы едим слишком много мертвой пищи. Будем сушить овощи и фрукты! Это так полезно!
— А где моя хлебница? — голос Елены Викторовны упал на октаву.
— А, та деревянная штука? Я её на балкон вынесла. В ней, знаете, глютен скапливается. А глютен — это клей для кишечника, он забивает чакры.
Елена Викторовна глубоко вдохнула. Паша, сидевший за столом и жевавший какой-то сушеный кабачок с видом мученика, вжал голову в плечи.
— Илона, — медленно произнесла Елена. — Верни хлебницу на место. Дегидратор убери в свою комнату. И запомни: на этой кухне глютен — почетный гость.
Илона надула губки.
— Ну зачем вы так негативите? Вы блокируете денежную энергию Паши своим консерватизмом.
— Я блокирую желание выставить вас обоих на лестничную клетку, — парировала Елена Викторовна и начала доставать свеклу.
Две недели, обещанные Пашей, истекли. О переезде речи не шло.
— Мам, ну цены сейчас — космос, — ныл сын, пряча глаза. — Риелторы дерут три шкуры. Мы ищем, правда.
На самом деле, как поняла Елена Викторовна, подслушав (нечаянно, конечно) разговор Илоны с подругой, они копили на поездку на Бали. «Там такие ретриты, там такая сила!» — вещала невестка в телефон. Жить бесплатно у свекрови и откладывать на Бали было стратегически верным решением. Для них.
Елена Викторовна начала замечать изменения в квартире. Исчезло её любимое мыло из ванной — вместо него появился кусок чего-то серого, пахнущего дегтем и хозяйственной тоской («Это органическое, ручной работы!»). В прихожей, вместо её аккуратной обувницы, выросла гора кроссовок Илоны.
Но последней каплей стала кастрюля.
Елена Викторовна пришла домой пораньше, в три часа дня — отпустили с работы из-за профилактики серверов. Она мечтала о тишине и чае с лимоном.
На кухне Илона вела прямую трансляцию. Телефон стоял на штативе, кольцевая лампа била в глаза. Илона, в переднике (Елены Викторовны!) на голое тело и в коротких шортах, что-то вещала на камеру.
Но ужас был не в этом. Ужас был в том, что Илона переставляла кастрюли.
Елена Викторовна годами выстраивала систему. Кастрюли стояли по принципу матрешки в нижнем ящике. Сковородки висели на рейлинге по размеру. Специи — по алфавиту и частоте использования.
Сейчас же всё было вывернуто наизнанку. Тяжелая чугунная утятница, доставшаяся Елене от бабушки, валялась на полу. А в шкафу, на самом почетном месте, стояли пластиковые контейнеры с какими-то семенами и порошками.
— И что здесь происходит? — спросила Елена Викторовна, входя в кадр.
Илона дернулась, телефон покачнулся.
— Ой! Елена Викторовна! Я тут мастер-класс записываю по организации пространства! Показываю подписчикам, как расхламить старую кухню и впустить воздух. Вот, смотрите, я убрала эти тяжелые железки вниз, они давят на энергетику, а на уровне глаз поставила суперфуды!
— Ты назвала мою утятницу «тяжелой железкой»? — уточнила Елена.
— Ну она же правда старая! И потом, кто сейчас готовит уток? Это же столько холестерина! Мы переходим на легкое питание.
Илона схватила любимую эмалированную кастрюлю Елены (с вишенками) и демонстративно отодвинула её в сторону.
— Вот это вообще прошлый век. Визуальный шум. Я заказала нам набор бежевой керамики, будет стильно.
В голове Елены Викторовны щелкнул невидимый тумблер. Она подошла к плите, выключила газ под чайником, который Илона поставила пустым, и повернулась к невестке.
— В этой квартире хозяйка я, а ты здесь просто живешь с моим сыном, — заявила свекровь, переставляя кастрюли обратно. Движения её были четкими и скупыми, как у хирурга. — Утятницу — на место. Контейнеры с птичьим кормом — в вашу комнату. Трансляцию — выключить.
Илона замерла с открытым ртом.
— Вы... вы меня унижаете при подписчиках! Это абьюз! Паша придет, я ему расскажу!
— Расскажи, — кивнула Елена. — И заодно расскажи, сколько ты внесла в квартплату за этот месяц. Ноль? А сколько раз ты купила продукты? Ах, ты покупаешь только семена чиа? Прекрасно.
— Мы семья! — взвизгнула Илона. — Паша здесь прописан! Он имеет право!
— Паша имеет право пользования жилым помещением, — холодно отчеканила архивариус Елена Викторовна. — А право собственности — у меня. Единоличное. Дарственная от моих родителей, полученная до брака с отцом Паши. Так что, милая, здесь каждый гвоздь, каждая плитка и каждая молекула воздуха принадлежат мне. И если мне не нравится, как стоят мои кастрюли, они будут стоять так, как я решу. Даже если это нарушает потоки ци в твоей голове.
Вечером состоялся семейный совет. Паша сидел с видом побитой собаки, Илона демонстративно пила валерьянку (Елены Викторовны, кстати) и всхлипывала, что её творческую натуру душат.
— Мам, ну ты чего завелась? — ныл Паша. — Ну переставила она кастрюли, подумаешь. Она же хочет уют создать.
— Паша, уют — это когда я прихожу домой и мне не хочется повеситься от запаха паленого шалфея, — ответила Елена. — Значит так. Игры в «семью» закончились. Вы живете здесь уже второй месяц. Едите мою еду, жжете мое электричество, пользуетесь моей бытовой химией.
Елена достала блокнот.
— С сегодняшнего дня мы переходим на рыночные отношения. Арендную плату я с вас брать не буду, я всё-таки мать. Но коммунальные услуги делим на три части. Интернет — платите сами, мне хватает мобильного. Питание — раздельное. Полку в холодильнике я вам выделила. Нижнюю.
— Но, мама! — возмутился Паша. — У меня сейчас туго с деньгами, ты же знаешь! У нас кредит за новый телефон Илоны!
— Айфон последней модели для безработной женщины — это предмет первой необходимости? — уточнила Елена, приподняв бровь. — Сынок, ты взрослый мальчик. Хочешь содержать женщину с запросами — содержи. Но не за мой счет.
— Вы мелочная! — выкрикнула Илона. — Вам для родного сына тарелки супа жалко!
— Супа не жалко. Жалко моих нервов, когда в этот суп пытаются насыпать спирулину.
С этого дня квартира превратилась в коммуналку. Елена Викторовна повесила замок на дверь своей комнаты (на всякий случай). Из ванной исчезли все её дорогие шампуни и кремы — теперь она носила их с собой в косметичке, как в общежитии.
Илона объявила бойкот. Она не здоровалась, проходила мимо, задрав нос, и демонстративно громко разговаривала по телефону о «токсичных родителях».
На кухне началось соревнование. Илона пыталась готовить. Выяснилось, что «здоровое питание» в её исполнении — это подгоревшая гречка без соли и салат из огурцов, нарезанных топором. Паша грустнел на глазах. По вечерам он заходил на кухню, когда мать пила чай, и жалобно тянул носом воздух.
— Мам, а что это у тебя? Котлетки?
— Котлетки, Павлик. Паровые, из индейки.
— А можно одну?
— Можно. Пятьдесят рублей штука. Себестоимость мяса плюс амортизация пароварки.
Паша обижался и уходил жевать сушеные яблоки. Елена Викторовна чувствовала укол совести, но держалась. Педагогика — наука жестокая.
Гром грянул через неделю. Елена Викторовна вернулась домой и обнаружила, что в квартире подозрительно тихо. Илоны не было. Паши тоже. Но самое странное — исчез фикус. И чемоданы.
На кухонном столе лежала записка. На листе, вырванном из её любимого ежедневника.
«Мы переезжаем к моей маме в Сызрань. Там люди добрее и воздух чище. Паша уволился, будем открывать онлайн-школу дыхания маткой. Прощайте. P.S. Я забрала блендер, это компенсация за моральный ущерб».
Елена Викторовна села на стул. Сызрань. Онлайн-школа. Блендер.
Она посмотрела на плиту. Кастрюли стояли идеально ровно. Утятница была на месте. На столе не было ни крошки.
Внезапно зазвонил телефон. Паша.
— Мам... мы на вокзале. Слушай... это... ты не могла бы скинуть тысячи три? На билет не хватает, у Илоны перевес багажа, она свои камни для медитации тащит...
Елена Викторовна помолчала. Она представила сына, тащащего чемодан с камнями в Сызрань. Представила его будущую тещу.
— Паша, — сказала она ласково. — Денег нет. Но ты держись. Вселенная слышит, помнишь? Подышишь там... чем вы там дышите? И всё наладится.
Она нажала отбой.
Потом встала, подошла к холодильнику, достала запотевшую бутылочку минералки, налила в хрустальный бокал. Отрезала кусок буженины.
В квартире было тихо. Изумительно, божественно тихо. Только часы тикали в коридоре, да кот, вышедший из укрытия, потерся о ноги, требуя ужина.
— Сейчас, мой хороший, сейчас, — сказала Елена Викторовна. — Мы одни. Хозяйка на кухне вернулась.
Она посмотрела на то место, где стоял блендер. Старый был, шумный. Давно пора было купить новый.
А на душе было так легко, словно она сама только что прошла курс очищения кармы. Бесплатно и без регистрации.