Тайга дышала холодом, величавая и безмолвная, укрытая толстым пуховым одеялом, которое сверкало под скупым зимним солнцем так ярко, что глазам становилось больно. Здесь, на сотни верст вокруг, хозяином был ветер, гуляющий в верхушках вековых кедров, да мороз, сковывающий реки в ледяной панцирь. В самом сердце этого снежного царства, словно затерянный островок тепла в океане стужи, стоял кордон «Кедровая падь».
Из трубы приземистого, срубленного на века дома, тянулся в небо сизый дымок, пахнущий березой и смолой. Это был единственный признак жизни в этой белой пустыне, если не считать цепочек следов, оставленных лесными обитателями.
Хозяин кордона, Матвей Ильич, вышел на крыльцо, когда солнце только начало золотить макушки елей. Ему было семьдесят пять, но годы, казалось, лишь закалили его, как огонь закаляет сталь, превратив в жилистого, крепкого старика с бородой, в которой серебрилась седина, напоминающая иней. Он глубоко вдохнул морозный воздух, от которого перехватывало дыхание, и прищурился, оглядывая свои владения. Лес стоял тихо, словно прислушиваясь к скрипу снега под валенками егеря. Матвей жил здесь уже тридцать лет, с тех самых пор, как судьба нанесла ему удар, от которого он так и не оправился, выбрав одиночество вместо людской суеты. Местные жители из дальнего поселка, что лежал в сорока километрах отсюда, побаивались его, считали угрюмым бирюком, который знает язык зверей лучше, чем человеческий. И, пожалуй, они были правы.
Матвей спустился с крыльца, опираясь на самодельный посох, и направился к просторному вольеру, пристроенному к сараю. Там, в тени навеса, лежал огромный серый волк. Зверь поднял голову при приближении человека, и в его янтарных глазах мелькнуло настороженное, холодное выражение. Волк не вилял хвостом, не скулил, приветствуя кормильца. Он лишь глухо зарычал, показывая белые клыки.
Матвей не обиделся. Он понимал этого зверя лучше, чем кто-либо. Несколько месяцев назад он нашел его в капкане, полуживого, обессиленного, и притащил сюда, на кордон. Он лечил его, кормил, выхаживал, но волк, как и сам Матвей, не спешил открывать душу. Они были похожи — два одиноких существа, обиженных миром, зализывающих старые раны.
— Ну, здравствуй, серый, — прокряхтел Матвей, просовывая через решетку кусок мороженого мяса. — Опять скалишься? Ешь давай, силы копи. Зима нынче лютая будет.
Волк смотрел на мясо, потом на старика, и медленно, с достоинством, подошел, чтобы забрать еду. Матвей вздохнул. Он видел в этом звере свое отражение: ту же недоверчивость, ту же готовность огрызнуться в ответ на протянутую руку. Старик повернулся и пошел колоть дрова, привычным движением вгоняя топор в звенящие от мороза поленья. Работа была его спасением, его молитвой и его разговором с миром. Каждый удар топора отдавался в тишине леса гулким эхом, словно подтверждая: жизнь продолжается, несмотря ни на что.
А в это время, за много километров от таежного кордона, на маленькой станции, продуваемой всеми ветрами, с поезда сошла молодая женщина. Нина поежилась, плотнее закутываясь в легкое, не по погоде, пальто. Ей было двадцать семь, но в ее глазах застыла усталость человека, прожившего долгую и трудную жизнь. Последний год прокатился по ней катком: предательство близкого человека, потеря дома, долги, которые росли как снежный ком. Когда не стало матери, Нина осталась совсем одна в огромном, равнодушном мире. Разбирая немногочисленные вещи, оставшиеся от прошлой жизни, она наткнулась на старый пожелтевший конверт. Письма внутри не было, только адрес, написанный маминой рукой: «Кордон "Кедровая падь", спросить Матвея». Нина не знала, кто такой этот Матвей. Родственник? Старый друг? Мать никогда о нем не рассказывала, словно на это имя было наложено табу. Но когда терять уже нечего, даже призрачная надежда становится путеводной звездой. Продав последнее, что имело хоть каку-то ценность, она купила билет и поехала в неизвестность, просто чтобы не оставаться там, где всё напоминало о беде.
На станции она с трудом нашла водителя, согласившегося отвезти ее в сторону леса. Старенький вездеход дребезжал и подпрыгивал на ухабах зимника, пробитого сквозь тайгу. Водитель, молчаливый мужичок в ушанке, то и дело косился на странную пассажирку, но вопросов не задавал. Вокруг стеной стоял лес — темный, густой, бесконечный. Казалось, деревья смыкаются за спиной, отрезая путь назад. Через час пути машина чихнула, дернулась и заглохла. Водитель выругался, вылез наружу, долго копался под капотом, гремя ключами, но мотор молчал.
— Дальше не пойдет, — виновато развел он руками, заглядывая в салон. — Помпа полетела, или еще чего похуже. Связи здесь нет. Мне придется пешком до лесорубов возвращаться, тут крюк километров семь. А вы, барышня, сидите, не выходите, замерзнете вмиг. Я за подмогой, к вечеру обернусь.
Он ушел, растворившись в белой мгле. Нина осталась одна. Тишина, навалившаяся на нее, была оглушительной. Холод проникал в салон, просачиваясь сквозь щели, кусая за ноги, заставляя дрожать. Прошел час, другой. Начинало темнеть. Страх липким комом подкатил к горлу. Что, если он не вернется? Что, если она замерзнет здесь, и никто даже не узнает? Паника выгнала ее из машины. Ей показалось, что впереди, сквозь деревья, она видит просвет, похожий на дым. «Там люди», — решила она и, проваливаясь в снег по колено, побрела в чащу.
Это была роковая ошибка. Лес, красивый издали, вблизи оказался полосой препятствий. Снег забивался в ботинки, ветки хлестали по лицу, а мороз сковывал движения. Она шла, теряя счет времени, ведомая лишь инстинктом и страхом. Силы покидали ее. Ноги стали ватными, в голове шумело. «Кедровая падь... Матвей...» — шептала она как заклинание, пока не споткнулась о занесенную снегом корягу. Упав, она уже не смогла встать. Перед глазами поплыли цветные круги, и последнее, что она увидела перед тем, как тьма накрыла ее сознание, были высокие деревянные ворота и лай собаки... или волка.
Матвей услышал странный звук — не то стон, не то шорох — сквозь завывание начинающейся метели. Он насторожился. Волк в вольере забеспокоился, начал метаться. Егерь накинул тулуп, взял фонарь и вышел за ворота. Луч света выхватил из темноты странный бугорок на снегу. Матвей подошел ближе и ахнул. Человек! Женщина, совсем еще девчонка, полузасыпанная снегом, лежала без движения.
— Ты откуда взялась, горе луковое? — пробормотал он, подхватывая легкое тело на руки. Она была ледяной.
Матвей, кряхтя, занес ее в дом, положил на лавку у печи. Стянул промерзшие ботинки, начал растирать побелевшие руки и ноги жестким шерстяным платком. Он действовал быстро и уверенно, как привык действовать в лесу, спасая замерзших птиц или зверей. Нагрел воды, развел травы. В доме запахло чабрецом и медом. Девушка застонала, ее веки дрогнули.
— Жить будешь, — буркнул Матвей, накрывая ее овчинным тулупом. — Куда ж тебя понесло в такую погоду, глупая?
Когда Нина открыла глаза, она не сразу поняла, где находится. Над головой был потолок из темных досок, пахло сушеными травами и дымом. Рядом потрескивала печь, отбрасывая пляшущие тени на бревенчатые стены. Она попыталась приподняться, но тело ломило.
— Лежи уж, путешественница, — раздался густой бас из угла.
Нина повернула голову. За столом сидел старик и чинил сбрую. Его лицо в свете керосиновой лампы казалось высеченным из камня, но глаза смотрели внимательно, хоть и сурово.
— Вы... Матвей? — прошептала она пересохшими губами.
— Матвей, — кивнул он. — А ты кто такая будешь? И чего забыла в моих лесах? Смерти искала?
— Я Нина... Я к вам. У меня адрес был...
Матвей нахмурился. Гости ему были не нужны. Тем более городские, беспомощные.
— Адрес, говоришь? Ну, отогрелась, и ладно. Завтра, как пурга утихнет, отправлю тебя обратно. Нечего тут делать. Здесь тайга, а не санаторий.
Но пурга не утихла ни завтра, ни послезавтра. На тайгу обрушился буран, какого старожилы не помнили уже лет десять. Снег валил стеной, засыпая окна, завывал в трубе, словно голодный зверь. Дороги, и без того едва заметные, исчезли вовсе. Связь с внешним миром оборвалась окончательно. Нина и Матвей оказались заперты вдвоем в доме посреди бесконечного снежного моря.
Так начался их странный, вынужденный быт. Матвей был недоволен. Его размеренная жизнь отшельника рухнула. В доме появился посторонний человек, который ничего не умел. Нина, городская жительница, с ужасом смотрела на прорубь, откуда надо было носить воду, на огромную русскую печь, к которой не знала, с какой стороны подойти.
— Да не так ты ухват держишь! — ворчал Матвей, глядя, как она пытается достать чугунок. — Руки-крюки. Чему вас там в городах учат? Кнопки нажимать?
Нина молчала, кусая губы. Ей было обидно до слез, но она понимала: он прав. Здесь, в лесу, ее дипломы и знания ничего не стоили. Важно было только умение выжить. И она старалась. Сжав зубы, таскала тяжелые ведра, обдирая руки, училась растапливать печь, не напуская дыма в комнату. Матвей, видя ее упорство, постепенно сменял гнев на милость. Ворчал он больше по привычке, для порядка. В глубине души ему, отвыкшему от человеческого голоса, было даже интересно наблюдать за ней.
Однажды утром, когда Матвей ушел проверять дальние силки, Нина вышла во двор. Метель на время утихла. Она подошла к вольеру. Волк лежал в углу, свернувшись клубком. Увидев ее, он поднял голову, но, к удивлению Нины, не зарычал. Она вспомнила, как Матвей говорил, что зверь ранен и слаб. Ей стало жаль одинокое создание. Она вернулась в дом, взяла остатки мяса, которое варил Матвей, и тихонько подошла к решетке.
— Ну что ты, маленький? — ласково проговорила она, протягивая руку. — Не бойся. Я тебя не обижу.
Волк потянул носом воздух. В этом запахе не было угрозы, не было пороха и железа, которыми пах Матвей. Был только запах хлеба и чего-то теплого, женского. Зверь медленно, прихрамывая, подошел к прутьям и аккуратно, одними губами, взял угощение с ее ладони. Нина замерла, боясь дышать. Шерсть на носу волка была жесткой, а дыхание горячим.
В этот момент вернулся Матвей. Он застыл у ворот, не веря своим глазам. Дикий зверь, который даже его, своего спасителя, подпускал с опаской, сейчас доверчиво стоял рядом с этой девчонкой.
— Ну ты даешь, — выдохнул егерь, подходя ближе. Волк тут же отскочил и глухо зарычал на хозяина.
— У тебя рука легкая, девка, — покачал головой Матвей, и в его голосе впервые прозвучало уважение. — Зверя не обманешь. Он душу чует. Видать, добрая она у тебя, хоть и бестолковая в хозяйстве.
Этот случай стал первым мостиком между ними. Лед отчуждения тронулся. Вечерами, когда за окном выла вьюга, они сидели у печи. Матвей плел корзины из ивовых прутьев, а Нина перебирала старые книги, которые нашла на полке. Книг было много, но все старые, зачитанные. В одной из них, между страницами с описанием лекарственных растений, она нашла сложенный вчетверо листок. Это был детский рисунок: кривой домик, большие деревья и подпись печатными буквами: «Папе от Оли».
Сердце Нины пропустило удар. Оля. Ольга. Так звали ее маму. Она всмотрелась в рисунок. Эти ели, этот дом с трубой... Это был тот самый кордон. Пазл в ее голове сложился. Мама никогда не говорила об отце, но всегда с тоской смотрела на лес. Значит, этот суровый, нелюдимый старик — ее родной дед. Она подняла глаза на Матвея. Он сидел, склонившись над работой, и в его морщинах пряталась глубокая, застарелая печаль.
Нина хотела броситься к нему, рассказать всё, обнять. Но что-то ее остановило. Страх. Она видела, как он замыкается в себе при любом упоминании о прошлом. А вдруг он прогонит ее? Вдруг не поверит? Вдруг скажет, что дочь для него умерла еще тогда, когда сбежала? Она решила ждать. Решила, что сначала должна растопить его сердце не словами, а делами. Стать ему нужной. Стать родной.
Дни шли за днями. Нина все увереннее чувствовала себя на кордоне. Она вымыла окна, которые не видели тряпки годами, повесила на них светлые занавески, сшитые из старых простыней. Дом преобразился, посветлел. Она нашла в кладовке муку и, вспомнив мамины уроки, замесила тесто.
Когда Матвей вернулся с обхода, его встретил забытый, невероятный запах. Пахло пирогами. Пирогами с брусникой, точно такими, какие пекла его жена тридцать лет назад, и какие так любила маленькая Оленька. Старик замер на пороге, стряхивая снег с шапки. У него задрожали руки.
— Садитесь, Матвей Ильич, чай пить будем, — улыбнулась Нина, выставляя на стол румяную выпечку.
Он сел, отломил кусок пирога, поднес ко рту. Вкус был тот самый. Сладкий, с кислинкой, вкус детства его дочери, вкус его счастливой жизни, которая оборвалась так внезапно. По щеке сурового егеря скатилась скупая мужская слеза, запутавшись в бороде.
— Спасибо, дочка, — тихо сказал он. Это было первое ласковое слово за все время.
После этого вечера Матвей изменился. Он стал брать Нину с собой в лес. Учил читать следы на снегу.
— Смотри, — шептал он, указывая на отпечатки лап. — Вот тут заяц петлял, путал след. А вот тут лиса прошла, мышку искала. Лес — он как книга, только читать умей.
Он показал ей, как заряжать старое ружье, как целиться, хотя сразу предупредил:
— Стрелять в живое — это последний грех, только если жизнь спасаешь свою или чужую. Просто так зверя бить нельзя. Он тоже душа божья.
Нина впитывала его науку. Ей нравился этот суровый, честный мир, где все было просто и понятно, где не было лжи и притворства. Она чувствовала, как сама меняется, становится сильнее, спокойнее. Городская шелуха слетала с нее, обнажая суть.
Волк, которого Нина назвала Серым, теперь встречал ее радостным поскуливанием. Он позволял гладить себя через решетку, тыкался мокрым носом в ладонь. Матвей только головой качал, глядя на эту дружбу. Рана зверя затягивалась, он начал опираться на больную лапу.
— Скоро выпускать пора, — сказал как-то Матвей. — Волк — зверь вольный. В клетке ему тоска.
— А он не погибнет? — испугалась Нина.
— Не погибнет. Он теперь сильный. Да и стая его где-то рядом бродит, я слышал вой по ночам. Зовут его.
Беда пришла в конце февраля, когда в воздухе уже запахло весной. Сначала это был просто звук — далекий, натужный рев моторов, чуждый лесной тишине. Матвей, сидевший на крыльце, насторожился.
— Снегоходы, — определил он безошибочно. — Чужие.
В эти места редко заглядывали люди. Заповедник, охота запрещена. Если кто и ехал, то с дурными намерениями. Рев приближался. Вскоре на поляну перед кордоном выкатились три мощных, ярких снегохода. На них сидели крепкие мужчины в дорогой камуфляжной экипировке. Лица их были красными от ветра и азарта, глаза блестели недобрым весельем. Это были не местные охотники, добывающие пропитание. Это были те, для кого лес — просто тир, а звери — живые мишени.
Они заглушили моторы. Тишина разорвалась громкими голосами и смехом.
— Эй, дед! — крикнул один из них, высокий, с наглым лицом. — Есть кто живой? Мы тут заплутали немного, зверя ищем. Говорят, у тебя тут рысь водится?
Матвей медленно спустился с крыльца. В руках у него ничего не было, но вид его был грозным.
— Здесь заказник, — твердо сказал он. — Охота запрещена. Поворачивайте назад.
Приезжие переглянулись и рассмеялись.
— Ты смотри, какой строгий, — ухмыльнулся старший. — Заказник... Законы в городе писаны, а тут тайга. Мы заплатим, дед. Хорошо заплатим. Покажи, где лежка.
— Денег мне ваших не надо, — отрезал Матвей. — А ну, уезжайте отсюда, пока я по рации наряд не вызвал.
Это была блеф — рация давно сломалась, но Матвей надеялся на их трусость. Однако гости не испугались.
— Ты нас не пугай, старый, — голос приезжего стал жестким. — Мы люди серьезные, отдыхать приехали. Не мешай.
Один из них заметил вольер.
— О, гляди-ка! Волк! Живой! — он вскинул винтовку с оптическим прицелом. — Вот и добыча, далеко ходить не надо. Тренировка.
Матвей побелел.
— Не сметь! — рявкнул он и бросился наперерез, закрывая собой вольер. — Только через мой труп!
— Отойди, дед! — крикнул браконьер, но дуло не опустил.
Нина, наблюдавшая за всем из окна, в ужасе замерла. Она видела, как накаляется обстановка. Ей хотелось спрятаться, забиться в угол, но она понимала: дед один не справится. Она схватила висевшее на стене ружье — то самое, из которого училась стрелять, — и выскочила на крыльцо.
— Уходите! — закричала она, вскидывая тяжелый ствол. Руки ее дрожали, но голос звенел от отчаяния и решимости. — Я стрелять буду!
Приезжие обернулись к ней. Увидев девушку с ружьем, они на секунду опешили, но потом снова загоготали.
— Амазонка! Смотри-ка! Дед, это твоя внучка? Боевая!
Матвей, воспользовавшись их замешательством, попытался вырвать винтовку у того, кто целился в волка. Завязалась потасовка. Старик был силен, но годы брали свое, а противников было трое молодых, здоровых мужиков. Его грубо толкнули. Матвей пошатнулся, оступился и тяжело упал навзничь, ударившись головой о ледяной наст. Он охнул и затих, схватившись за сердце. Лицо его исказилось от боли.
— Дедушка! — закричала Нина. Она спустила курок, направив ствол в небо. Грохнул выстрел, эхом раскатившись по лесу. Птицы с шумом взлетели с веток.
Браконьеры дернулись, пригнулись.
— Ты что, дура?! — заорал один. — Убьешь же!
Но не выстрел испугал их по-настоящему. В наступившей после выстрела звенящей тишине раздался звук, от которого кровь стынет в жилах. Вой. Протяжный, многоголосый, леденящий душу вой. Он доносился отовсюду — из чащи, с холмов, из-за спины. Казалось, сам лес обрел голос.
Волк в вольере, почуяв беду хозяев, завыл в ответ, яростно бросаясь на решетку. И вдруг на опушку леса, со всех сторон, начали выходить волки. Серые тени скользили по снегу бесшумно и страшно. Их было много — десять, может, пятнадцать. Они не рычали, не бежали. Они просто стояли и смотрели желтыми немигающими глазами на людей у снегоходов. Стая пришла на зов своего раненого брата. Стая пришла защищать свою территорию.
Приезжие, еще минуту назад чувствовавшие себя хозяевами жизни, вмиг превратились в жалких, перепуганных существ. Древний, первобытный ужас перед хищником парализовал их. Одно дело — стрелять в зверя с безопасного расстояния, и совсем другое — оказаться в окружении стаи, готовой к атаке.
— Валим! — истошно заорал старший, бросаясь к снегоходу. — Быстрее!
Они в панике заводили моторы, путаясь в перчатках, роняя оружие. Волки сделали несколько шагов вперед, скаля зубы. Снегоходы взревели и, вздымая снежную пыль, рванули прочь, прочь от этого проклятого места, где природа сама встала на защиту своих.
Нина бросила ружье и упала на колени перед Матвеем. Он лежал бледный, губы его посинели, дыхание было хриплым и прерывистым.
— Матвей Ильич! Дедушка! Слышишь меня? — плакала она, расстегивая ворот его куртки, пытаясь нащупать пульс.
Он с трудом открыл глаза. Взгляд его был мутным, но осознанным. Он смотрел на нее долго, словно пытаясь что-то вспомнить.
— Оля? — прошептал он едва слышно. — Ты вернулась...
— Нет, дедушка, это я, Нина... Дочка Оли. Твоя внучка. Прости меня, что молчала... Мама... Мама очень любила тебя. Она всегда хотела вернуться, но боялась...
Матвей слушал, и по его виску катилась слеза. Он поднял тяжелую руку и коснулся щеки Нины. Пальцы его были грубыми, но прикосновение — бесконечно нежным.
— Внучка... — выдохнул он. — Родная... Я знал. Сердцем знал. Глаза у тебя ее... Олины.
Он попытался улыбнуться, но силы оставили его, и он потерял сознание.
Следующие сутки слились для Нины в один сплошной кошмар. Она как-то умудрилась затащить тяжелого старика в дом. Растопила печь до жара. Нашла в аптечке сердечные капли. Она не отходила от него ни на шаг, молилась всем богам, которых знала, держала его за руку.
А за окном, вокруг дома, всю ночь дежурили волки. Они не уходили, охраняя покой того, кто спас их брата. Утром, когда метель окончательно стихла и выглянуло яркое весеннее солнце, Нина услышала гул вертолета. Это лесоохрана, заметившая следы чужаков и странную активность волков, решила проверить дальний кордон.
Матвея забрали в районную больницу. Нина полетела с ним. Врачи сказали — сильное переутомление и сердечный приступ, но организм крепкий, выдюжит.
Прошел месяц. Весна в тайгу пришла бурно, стремительно. Снег осел, потемнел, побежали звонкие ручьи, наполняя лес шумом воды. На проталинах зацвели первые подснежники.
Матвей Ильич вышел из больницы похудевшим, но бодрым. На крыльце его ждала Нина. Она сияла.
— Ну что, дед, домой? — спросила она, подхватывая его сумку.
— Домой, внучка, — кивнул он. — Только сначала в магазин. Гостинцев надо купить. И тортик. Праздник у нас. Семья воссоединилась.
Они вернулись на кордон, когда лес уже начинал зеленеть. Воздух был напоен ароматом прелой листвы и березового сока. Первым делом они пошли к вольеру. Серый ждал. Он уже совсем не хромал, шерсть его лоснилась.
Матвей открыл засов. Дверь со скрипом распахнулась.
— Ну, иди, брат, — сказал старик. — Свободен. Спасибо тебе. Если б не твой вой, не сдобровать бы нам.
Волк вышел из клетки. Он потянулся, расправляя мощное тело. Потом подошел к Матвею, лизнул его руку. Подошел к Нине, ткнулся носом ей в колено. А затем повернулся и побежал к лесу. На опушке он остановился, обернулся, посмотрел на людей долгим, умным взглядом, и бесшумно скрылся в зарослях.
— Ушел, — тихо сказала Нина.
— Вернется, — уверенно ответил Матвей. — Он теперь наш. Лесной хранитель.
Жизнь на кордоне потекла по-новому. Нина не уехала. Она поняла, что ее место здесь, рядом с родным человеком, среди этой величественной природы. У нее появилась идея.
— Дедушка, а давай сделаем гостевой домик? — предложила она однажды вечером. — Будем приглашать людей, которые хотят тишины, природы. Только хороших людей, не браконьеров. Ты будешь водить экскурсии, рассказывать про лес, учить следы читать. А я буду печь пироги и вести хозяйство. Денег заработаем, крышу перекроем, солнечные батареи поставим.
Матвей сначала хмыкнул, покрутил ус, а потом согласился.
— А что, дело говоришь. Пусть люди смотрят, как лес живет. Глядишь, добрее станут.
К лету кордон преобразился. Нина с Матвеем подремонтировали дом, расчистили территорию. Первая группа туристов — семья с детьми, уставшая от городской суеты, — приехала в июне. Дети с восторгом слушали рассказы седобородого егеря о повадках медведей и лисиц, а родители нахваливали нинины пироги с черникой.
Однажды теплым летним вечером, когда туристы уже улеглись спать, Матвей и Нина сидели на открытой веранде. На столе дымился самовар, в вазочке лежало варенье из шишек. Рядом стояла старая фотография в деревянной рамке — красивая молодая женщина с добрыми глазами. Ольга.
Матвей отхлебнул чай из блюдечка, посмотрел на закат, заливающий небо багрянцем, потом на внучку, которая вязала теплый носок к зиме.
— Знаешь, Нина, — сказал он задумчиво. — Я ведь думал, что жизнь моя кончилась. Доживал просто, как старый пень. А оно вон как повернулось. Весна пришла. Не только в лес, а и в душу.
Нина улыбнулась, отложила вязание и накрыла его ладонь своей.
— Мама говорила, что зима не может длиться вечно, дедушка. Солнце всегда возвращается.
— Ну вот, дочка, все и дома, — прошептал Матвей, глядя на портрет дочери. — Ты прости меня, старого дурака. Я теперь ее берегу. И она меня бережет.
Где-то вдалеке, на холме, раздался вой волка. Но теперь в этом звуке не было тоски и одиночества. Это была песнь свободы, силы и верности. Матвей и Нина переглянулись и улыбнулись. Тайга шумела вокруг — огромная, живая, вечная. Теперь она была не враждебной пустыней, а домом. Домом, где живет любовь, память и надежда. Камера, если бы она здесь была, медленно поднялась бы вверх, над крышей дома, над дымком из трубы, выше макушек вековых кедров, показывая бескрайнее зеленое море тайги, уходящее за горизонт, к самому солнцу.