Первую неделю мать звонила каждые полчаса, требуя уволить «эту женщину». Но Надежда Викторовна не поддавалась на манипуляции — для неё это была просто работа. А через месяц произошло то, чего Елена не ожидала даже в самых смелых мечтах.
Надежда Викторовна появилась на пороге ровно без пяти девять утра.
Елена открыла дверь и невольно подавила улыбку. Сиделка была именно такой, какой она её себе и представляла по телефонному разговору: крупная женщина лет пятидесяти пяти, с короткой стрижкой, в удобной обуви и просторной куртке. Лицо спокойное, даже немного усталое, но добрые глаза и крепкое рукопожатие.
— Здравствуйте, Елена Викторовна, — сказала она низким, приятным голосом. — Надеюсь, не опоздала?
— Нет-нет, всё отлично. Проходите, пожалуйста.
Надежда вошла, огляделась, кивнула одобрительно. Сняла куртку, достала из сумки чистый медицинский костюм — голубой, выглаженный.
— Где я могу переодеться?
— Ванная вон там, — Елена показала рукой.
Пока Надежда переодевалась, из маминой комнаты не доносилось ни звука. Но Елена точно знала: мать не спит. Она слышит каждое слово, каждый шорох, каждый шаг. И готовится к бою.
Надежда вышла из ванной, аккуратно сложила свою одежду в пакет.
— Ну что ж, — сказала она бодро. — Пойдёмте знакомиться с пациенткой.
Они вошли в комнату. Галина Петровна сидела в кресле, укутанная в плед, бледная, с красными глазами. Картина страдания.
— Здравствуйте, Галина Петровна, — Надежда подошла, протянула руку. — Меня зовут Надежда Викторовна. Я буду за вами ухаживать.
Мать не ответила. Отвернулась к окну, демонстративно.
— У меня... — она прижала ладонь ко лбу, — у меня мигрень. Сильнейшая. Голова раскалывается. Мне нужна скорая.
Надежда невозмутимо достала из сумки небольшой чемоданчик, открыла его. Там лежали тонометр, градусник, блокнот, ручка.
— Мигрень — это очень серьёзно, — сказала она спокойно, деловито. — Сейчас проверим. Померим давление, температуру, посмотрим зрачки. Если подтвердится сильная мигрень — укол. Магнезия. Помогает быстро, но, предупреждаю, ощущения не из приятных.
— Не надо... не надо укол, — быстро сказала Галина Петровна, и Елена увидела, как дрогнули её руки.
— Значит, не мигрень, — констатировала Надежда, убирая шприц обратно в чемоданчик. — Тогда завтрак. Каша овсяная, на воде, с ложечкой мёда. Врач прописал диету при повышенном давлении. Исключить жирное, солёное, копчёное.
Галина Петровна открыла рот — Елена видела, как у неё задрожали губы, как она собиралась выдать привычную тираду про невкусную еду, про издевательства, про то, что её морят голодом.
Но Надежда даже не смотрела на неё. Она уже прошла на кухню, гремела там кастрюльками, включила воду. Двигалась спокойно, уверенно, как человек, который точно знает, что делает, и которому совершенно неинтересны театральные представления.
Елена стояла в дверях, наблюдая за матерью.
Та сидела, растерянная, сбитая с толку. Кричать на эту женщину было... бессмысленно. Это было как кричать на стену. Стена не обидится, не разозлится, не начнёт извиняться. Стена просто стоит.
Через пятнадцать минут Надежда принесла тарелку с кашей. Поставила на столик рядом с креслом, положила салфетку, ложку.
— Приятного аппетита, — сказала она. — После завтрака — час отдыха, потом лёгкая гимнастика для суставов.
Галина Петровна молча, медленно, как в замедленной съёмке, взяла ложку. И начала есть.
Елена тихо вышла из комнаты.
***
Первая неделя была испытанием. Для всех.
Мать звонила Елене на работу каждые тридцать — сорок минут. Телефон вибрировал в кармане так часто, что коллеги начали косо смотреть.
— Алло? Мам, я на совещании...
— Ленка! Эта женщина меня не пускает к телевизору! Я хочу посмотреть сериал, а она говорит — нельзя!
На фоне слышался спокойный голос Надежды:
— Галина Петровна, у вас по расписанию час дневного отдыха. Врач прописал режим. Гигиена сна очень важна в вашем возрасте.
— Мам, — Елена зажала переносицу пальцами, чувствуя, как подступает головная боль, — слушай Надежду. Она профессионал.
Гудки. Мать бросила трубку.
Через час — новый звонок.
— Лена! Она украла мою брошь! Ту самую, с красным камнем! Твоя бабушка мне её подарила!
— Мам, — Елена устало выдохнула, — брошь лежит в шкатулке на верхней полке. Я сама её туда положила три дня назад, помнишь? Ты боялась, что она потеряется.
— Нет! Её нет!
— Мама, если ты будешь обвинять Надежду в воровстве, она уйдёт. А я найду другую сиделку. Может быть, менее терпеливую.
Долгая пауза. Потом — снова гудки.
Елена возвращалась домой каждый вечер с тяжёлым чувством, ожидая увидеть руины. Разбитую посуду, истерику, скандал, может быть, даже полицию.
Но дома её встречала тишина.
Чистота. Свежий запах — не лекарств и затхлости, а выстиранного белья, проветренных комнат, лёгкого аромата лаванды, которым Надежда опрыскивала подушки.
На кухне на плите стоял накрытый крышкой ужин. Тёплый, готовый.
— Как она? — шёпотом спрашивала Елена у Надежды в прихожей, пока та собиралась уходить.
— Нормально, — пожимала плечами сиделка, застёгивая куртку. — Характер, конечно, непростой. Сегодня пыталась изобразить, что ноги отнялись. Совсем не может встать, говорит. Я ей сказала: тогда давайте памперс наденем, раз вы до туалета дойти не можете. Знаете, как быстро она пошла? Даже трость забыла взять.
Елена вдруг фыркнула. Потом рассмеялась — сначала тихо, потом громче. Смеялась и не могла остановиться. Смех был какой-то освобождающий, целительный. Годы напряжения, страха, чувства вины — всё это вдруг стало смешным. Нелепым.
Надежда улыбнулась.
— Ничего, — сказала она, похлопав Елену по плечу. — Освоится. Привыкнет. Такие всегда привыкают, когда понимают, что манипуляции не работают.
***
Прошёл месяц.
Целый месяц без скандалов по вечерам, без разбитых чашек, без пятен на обоях.
В пятницу вечером, в начале седьмого, Елена вышла из офиса и вдруг поняла, что ей не надо никуда спешить. Не надо бежать в аптеку, в магазин, домой к умирающей (но на самом деле вполне здоровой) матери.
Она шла медленно, рассматривая витрины. Зашла в цветочный магазин — просто так, без повода. Там пахло свежестью, землёй, весной. Купила небольшой букет — нежные кремовые розы с зелёными листьями.
— Это в подарок? — спросила продавщица.
— Нет, — улыбнулась Елена. — Это себе.
Дома было тихо. Не тревожно тихо, а... уютно, тихо.
Из маминой комнаты доносились приглушённые голоса. Не разговор — что-то другое. Елена прислушалась. Это был аудиоспектакль. Драматичный, с музыкой. «Евгений Онегин».
Она осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь.
Галина Петровна сидела в своём кресле, но выглядела... иначе. В руках у неё были спицы и моток розовой пряжи. Она вязала. Мать не брала в руки спицы лет десять, жаловалась на артрит, на то, что пальцы не слушаются.
А сейчас вязала. Медленно, неуклюже, путая петли, но вязала.
Рядом, на стуле, сидела Надежда и сосредоточенно разгадывала кроссворд в газете, время от времени постукивая ручкой по столу.
— О, пришла, — буркнула мать, не поднимая глаз от вязания. В голосе не было привычного яда, привычных обвинений. Просто констатация факта. — Там на плите котлеты. Надежда сделала. Вкусные, между прочим.
— Здравствуй, мама, — Елена вошла, поставила розы в вазу на комод. — Спасибо, Надежда Викторовна.
— Да не за что, — отозвалась та, не отрываясь от кроссворда. — Галина Петровна сегодня молодец была. Гуляли в парке сорок минут. Даже встретили вашу соседку, Валентину Степановну. Хорошо поговорили.
— Болтушка эта Валька, — фыркнула мать, но Елена заметила — щёки у неё порозовели. В глазах появился блеск. — Всё про свою внучку рассказывает, про свадьбу там какую-то...
Ей было интересно. Боже мой, ей было интересно жить.
У неё появилась жизнь, которая не вращалась вокруг мучения дочери.
Елена прошла на кухню. Села за стол, посмотрела на тарелку с аккуратными, румяными котлетами. Рядом — гречка, салат из свежих огурцов и помидоров.
Телефон на столе пискнул. Сообщение.
От Виктора.
«С днём рождения, Лен. Как ты там? Всё ещё воюешь?»
Елена замерла с вилкой в руке.
День рождения.
Сегодня её день рождения. Пятьдесят два года. А она... забыла. Просто забыла.
Она улыбнулась и быстро набрала ответ:
«Спасибо, Витя. Нет. Война закончилась. Кажется, я победила».
Отправить.
В этот момент на кухню, шаркая тапками по полу, вошла Галина Петровна. В руках она держала что-то бесформенное, вязаное, ярко-розового, почти кислотного цвета.
— На, — она протянула это дочери. — Носки. Кривые, конечно. Руки уже не те, что раньше. Одна пятка больше другой получилась. Но тёплые. С днём рождения, что ли.
Елена взяла носки. Они были колючие — мать явно вязала из старой, жёсткой пряжи. Нелепые — один действительно был больше другого. Но тёплые.
И главное — сделанные руками матери. Для неё.
— Спасибо, мам, — голос Елены предательски дрогнул.
— И вот ещё что, — Галина Петровна отвела взгляд, начала теребить край халата. — Эту... Надежду твою... не увольняй пока. Хорошая она. С ней хоть поговорить можно. Не то что ты — вечно на работе, вечно с кислым лицом. Скучная ты, Ленка.
Елена сглотнула комок в горле.
— Не уволю, мам. Обещаю.
Галина Петровна кивнула, хмыкнула и заковыляла обратно в свою комнату, на ходу бормоча:
— Пропустила самое интересное место. Татьяна там письмо пишет Онегину. Красиво читают, с чувством.
Дверь закрылась.
Елена осталась на кухне одна. Сидела, прижимая к груди колючие розовые носки, и тихо плакала. Но это были не слёзы обиды или боли.
Это были слёзы облегчения.
Она знала: завтра мать может снова покапризничать. Может снова попытаться манипулировать. Старые привычки не умирают за месяц.
Но теперь у Елены был щит. Граница. Пространство для себя.
И главное — она поняла простую, но очень важную истину.
Любить родителей — не значит приносить себя в жертву. Не значит гореть в огне их требований, пока от тебя не останется пепла.
Можно любить. И при этом иметь право на собственную жизнь.
Иногда, чтобы спасти отношения, нужно построить между собой и близким человеком здоровую, крепкую стену. Стену с дверью. И держать ключи от этой двери только у себя.
А в окнах напротив зажигался вечерний свет, город засыпал, где-то смеялись дети, лаяла собака, и жизнь — обычная жизнь — продолжалась.
И Елена была частью этой жизни.
Наконец-то.
***
Спустя полгода Виктор позвонил ей. Просто так, поговорить. Они встретились в кафе — том самом, где когда-то праздновали годовщину свадьбы.
— Ты изменилась, — сказал он, глядя на неё внимательно. — Похорошела. Помолодела, что ли.
— Я просто стала спать по ночам, — улыбнулась Елена. — И перестала чувствовать себя виноватой за то, что дышу.
Они разговаривали три часа. Про всё. Про работу, про планы, про жизнь. Виктор рассказал, что встречается с кем-то. Елена была рада за него — искренне.
— А как мама? — спросил он под конец.
— Знаешь, — Елена задумалась, помешивая остывший кофе, — она стала другой. Или я стала по-другому на неё смотреть. Мы теперь ужинаем вместе по выходным. Надежда уходит, и мы просто сидим, разговариваем. Без криков. Без упрёков. Как будто стали ближе, когда между нами появилась дистанция.
— Я рад за тебя, Лен. Правда, рад.
Они вышли из кафе вместе. На улице моросил лёгкий дождь, пахло мокрой листвой и свежестью.
— Знаешь, — сказала Елена, поднимая лицо к небу, — я столько лет думала, что быть хорошей дочерью — это значит забыть о себе. Раствориться. А оказалось, что лучшее, что я могла сделать для нас обеих — это позволить себе жить.
Виктор обнял её по-дружески, тепло.
— Ты всегда была хорошей дочерью, — сказал он тихо. — Просто раньше не была хорошей для себя.
Они попрощались и разошлись в разные стороны.
Елена шла домой под мелким дождём, и на душе было светло и спокойно. Она знала, что дома её ждёт тёплая квартира, чистота, тишина. И мама, которая, возможно, снова будет ворчать или жаловаться, но уже не с целью ранить, а просто по привычке.
И это было нормально.
Потому что теперь у Елены были силы. И право на собственные границы.
И это было самым больши́м подарком, который она могла себе сделать.
🤔А как вы считаете, правильно ли поступила Елена? Можно ли доверять заботу о родителях профессионалам, или это неправильно? Всегда ли дети должны жертвовать собой ради престарелых родителей?
Делитесь своим мнением в комментариях! Эта тема очень личная для многих из нас, и у каждого может быть свой взгляд.
И не забудьте подписаться — впереди ещё много жизненных историй о том, как найти баланс между любовью к близким и любовью к себе.