— Ты понимаешь, что это же семья? — тянул Андрей, прижимая к уху телефон. — Сыну негде жить! Ты хочешь, чтобы он с женой по съёмным квартирам мыкался, пока ты сидишь на своей даче?!
Он не знал, что Маргарита уже сняла мокрые перчатки, вытерла руки о старую куртку и стояла у окна, слушая его голос с тем самым усталым спокойствием, которое предшествует буре.
Внизу моросил февраль, серый как бетонный забор. По огороду бегали кошки — бывшие соседские, теперь — её постоянные «квартиранты». В чайнике закипала вода, на плите медленно закипал суп, чуть пересоленный — как жизнь: терпко, но всё ещё можно есть.
Маргарита прожила на свете пятьдесят восемь. Из них двадцать три — в браке с Андреем. А потом ещё четыре — в попытках остатки брака выветрить из головы. Брак растворился, как запах хлорки после генеральной уборки, но отголоски остались — особенно когда звонил он.
Он звонил редко, но метко. Всегда с просьбой. Сначала — помочь “сына на ноги поставить” (“Ты же бухгалтер, ну посчитай, как оформить ИП”). Потом — “с сыном поговори, у него с женой разлад”. Теперь — “продай дачу ради ипотеки”.
Она смотрела на своё отражение в запотевшем стекле и думала: а если б он вот так, спокойно, попросил двадцать лет назад не молчать, не ждать, не терпеть? Может, всё вышло бы иначе.
Но тогда она верила в долг. Верила в “это же семья”.
Всё изменилось в день, когда Андрей ушёл — без скандала, тихо. Просто собрал вещи, сказал: “Не переживай, ты сильная женщина”, и закрыл дверь. Она не плакала. Только спустя два дня заметила, что в холодильнике, кроме банки горчицы и пары яиц, ничего не осталось. Она тогда впервые почувствовала не обиду — пустоту. Как будто из комнаты вынесли мебель и оставили эхо.
— Я повторю, — говорил Андрей, пока она молчала, — это ведь для сына. Ты как мать обязана помочь.
— Угу, — равнодушно сказала Маргарита. — А ты как отец?
Он замолчал. Потом раздражённо выдохнул:
— Не передёргивай. У нас с тобой отношения закончились, а у него — жизнь начинается. Разве ты хочешь быть камнем на пути молодожёнов?
— Камнем? — Маргарита усмехнулась. — Да я этот камень своими руками строила.
Ей казалось, что Андрей даже не слышит сути. Он говорил штампами, как чиновник.
— Подумаешь, дача. Половина гнилых досок, крыша течёт. Её всё равно надо чинить или сносить. Лучше продать сейчас, пока ещё что-то стоит.
— Это мой воздух, Андрей. Мой запах мяты и старых яблок.
— Не начинай лирику. Это просто имущество.
— Для тебя — может. Для меня — память.
Он фыркнул:
— Сентиментальность — роскошь бедных.
Она почувствовала, как в груди что-то резануло. Не больно, а щёлк—и ясно.
После звонка долго стояла у окна. Внизу — мокрый асфальт, на балконе — потухшие лампочки-гирлянды с Нового года. Она не убрала, всё руки не доходили. Казалось, они мерцают ей в напоминание, что праздник давно кончился, но привычка ждать чудо осталась.
Она включила свет, крутнула старую ручку чайника. Гул стиральной машины в соседней комнатке смешался с бульканьем супа. Жизнь тикала своей скучной музыкой.
— “Продай дачу ради ипотеки...” — пробормотала она вслух и хмыкнула. — Нашёл альтруистку под шестьдесят.
Телефон пискнул — сообщение от сына.
«Мам, привет! Надеюсь, папа с тобой поговорил. Жизнь такая... сами не вытягиваем. Поможешь? Я потом всё верну».
Сын. Её Витя. Мальчишка, что бегал босиком по мокрому газону и прятался в сарае, когда она звала кушать. Теперь тот же голос просит “помочь с ипотекой”.
Она долго смотрела на экран. Буковки размывались, как будто кто-то пролил воду. Потом медленно написала: “Обсудим позже”.
Вечером пришла Зинаида Павловна, соседка снизу. Невысокая, курносая, пахнет аптекой и лавандовым мылом. Принесла банку квашеной капусты и новости: “А твой-то бывший всё по двору расхаживает, как петух. Говорят, вон ту новенькую с рынка к себе привёл. Сын-то у неё чужой”.
Маргарита только плечами повела:
— Пусть хоть стадо приведёт. Моё дело — грядки.
— Ой, не говори! Я бы на твоём месте...
— Вот когда будешь на моём месте — расскажешь, что бы сделала.
Зинаида вздохнула, поставила банку на стол.
— Кстати, у тебя вон кран капает. Слышишь?
Действительно — тик... тик... тик... будто секундомер.
Она закрутила вентиль, но звук остался где-то в голове. Вечером, ложась спать, думала только о звуке: как будто время помечает, сколько ещё она будет терпеть.
Наутро она пошла в дачный дом — проверить, не сорвало ли крышу после снегопада. В автобусе воняло мокрой одеждой и солью с тротуаров. Сидела, держа пакет с инструментами и старую куртку. Люди рядом зевали, кто-то чихал, водитель бурчал в радио про “вечно дырявые дороги”.
Дача встретила её запахом сырости и старых книг. В углу стоял тот самый шкаф, который Андрей когда-то собрал — криво, но своими руками. Она не убрала его. Пусть стоит, как память.
Она поставила чайник на плитку, вышла на веранду и вдохнула холодный воздух. Небо низкое, серое. Молчание. Только потрескивает печка и где-то вдалеке лай.
Извечная простота спасала Маргариту — сделать чай, подмести пол, развесить полотенца.
В три часа зазвонил телефон. Она сразу не узнала номер. Голос — женский, бодрый:
— Здравствуйте! Это из агентства недвижимости «Фортуна». Подскажите, вы ведь оформляли продажу участка в посёлке “Берёзки”?
— Что-что? — Маргарита не поняла. — Какую продажу?
— Номер кадастра совпадает, всё верно. Просто проверить данные хотели. У вас доверенность на Андрея Сергеевича оформлена?
Она замерла.
— Какую доверенность?
— Ну, та, что на продажу объекта. У нас копия в базе.
Голос продолжал что-то говорить — про “реестр”, “заявление”, “нотариальное заверение”, — а Маргарита слышала только гул крови.
Она опустилась на стул. На столе остывал чай, на подоконнике блестела лужица — потёк кран или чайник, непонятно.
— Вы ошиблись, — глухо сказала она и отключила телефон.
Минут десять сидела молча. Потом встала. Нашла старую папку с документами, где лежали все бумаги на дачу. Достала. Просмотрела. Всё на месте.
Но глаза всё равно цеплялись за знакомую строчку — “доверенность на представление интересов в органах регистрации”. Подписано её рукой. Три года назад.
Тогда она и знать не знала, что эта доверенность может дать Андрею право продать её землю. Он просил “восстановить документы” — мол, ему для налога нужно. Она подписала, не читая.
Теперь он продаёт её воздух, память, яблоки, её прошлое.
И сын в теме.
Она смотрела на документ, и где-то внутри зарождался странный, почти весёлый смех — тихий, сухой.
“Ты хочешь, чтобы я продала добрачную дачу ради твоей ипотеки? — сказала она вслух. — Ищи дуру в зеркале, Андрей Сергеевич”.
Смех стал громче. Странный, нервный. От него потянуло теплом.
Она подошла к окну, отдёрнула занавеску — и увидела, как мимо калитки медленно проезжает чёрная иномарка. За рулём — Андрей. А рядом — та самая “новенькая” с рынка. Смеются.
Он повернул голову к окну, заметил её — и нахально помахал рукой.
В этот момент Маргарита поняла: спектакль начинается.
И в этом спектакле она больше не статист.
Она открутила крышку термоса, отпила чай и пошла к сараю. Там, за мешком с картошкой, лежала старая папка — с выписками из кадастра, копиями чеков и квитанций.
Впервые за много лет она почувствовала не усталость, а азарт.
Пора стряхнуть пыль не только с документов.
На почтовом ящике висела бумага, сдутый уголок прилип к морозной краске. Она сорвала её, разгладила.
“Оповещение о проведении сделки. Участие доверенного лица обязательно”.
Дата — послезавтра. Подпись — её подделанная.
Маргарита замерла, потом тихо рассмеялась:
— Не может быть... Это же шутка? Или конец света?
Конец 1 части.
Одно нажатие — и вы узнаете, что будет дальше.
Читайте продолжение там, где вам удобнее:
🔸 Читать 2 часть на Дзен
🔸 Читать 2 часть в Одноклассниках