Рита и Егор были знакомы уже целый год, и сама судьба в буквальном смысле столкнула их лбами на зимнем катке, что даже сейчас, вспоминая, Рита чувствовала во рту привкус мороза и крови от разбитой губы, а Егор — острую радость от того, что тогда не упустил её, хрупкую и ругающуюся сквозь слёзы. Их отношения, вспыхнув, стремительно развивались, несясь вперёд, как на тех же коньках, под уклон, с ветром, забирающим дыхание.
Егор жил с мамой, Еленой Дмитриевной, и младшей сестрой Лерой в трёхкомнатной квартире в панельной пятиэтажке, которую он, смеясь, называл «нашей крепостью». Елена Дмитриевна, женщина с усталыми глазами, воспитывала детей одна с тех пор, как её муж, преподнеся ей на пятнадцатилетие сына дурацкий флакон духов, ушёл за хлебом и пропал.
«Нет, через неделю он, конечно, нашёлся, — с горькой иронией рассказывал Егор, — у молодой любовницы, но в семью больше не вернулся и от общения с детьми тоже устранился, ограничиваясь формальными, словно квитанции, выплатами алиментов». Впрочем, дети, как уверял Егор, совсем не страдали от этого отсутствия: последние годы родители жили откровенно плохо, изводя друг друга постоянными, выматывающими душу скандалами, поэтому, когда отец окончательно исчез из их жизни, все почувствовали скорее облегчение, тяжелое, как вздох после долгого плача.
Егор, практичный и основательный, после школы поступил в институт, отучился на проектировщика и на момент знакомства с Ритой уже добросовестно трудился на градообразующем предприятии, чертя линии будущего города. Его двадцатилетняя сестра Лера, живая и ветреная, о высшем образовании даже не задумывалась; после школы она по настоянию матери, видевшей в дочери опору, окончила медицинский колледж, но с работой пока так и не определилась, перебиваясь случайными подработками.
А девушка Егора, Рита, была вполне самостоятельной: она начала подрабатывать ещё на третьем курсе университета, а по его окончании, не мешкая ни дня, устроилась в банк и тут же съехала от родителей в небольшую, но свою съёмную студию. Съехала вовсе не потому, что в родительском доме для неё не нашлось места — просто Рита уверенно, почти с вызовом, шагнула во взрослую жизнь, и близкие поддержали её в этом.
А недавно, за ужином при свечах, она намекнула им, что, возможно, скоро выйдет замуж, ведь на днях Егор, смущённо и трогательно, сделал ей предложение. Правда, ответа любимому Рита пока не дала, отговорившись необходимостью всё обдумать. «Кроме того, — сообщила она, глядя ему прямо в глаза, — я ещё не знакома с твоей семьёй».
Егор попытался отшутиться: «При чём тут моя семья? Ты ведь выйдешь за меня, а не за них!» Но девушка вдруг стала серьёзной, и в её взгляде появилась та самая твёрдая прожилка, которая помогала ей заключать договоры с клиентами.
«Ну не скажи, — произнесла она с лёгким, но ощутимым нажимом. — Семья и близкое окружение могут оказывать весьма серьёзное влияние на жизнь молодой семьи, знаешь ли». Молодой человек, всё ещё уверенный в простом счастье, беспечно махнул рукой: «Конечно, конечно, не переживай! Я уже сообщил своим — нас ждут в субботу».
И вот в назначенное время такси остановилось у длинной, выкрашенной в унылую охру панельной пятиэтажки. Егор, нервно посвистывая, галантно помог выйти из машины своей спутнице и с нескрываемой мужской гордостью оглядел её ладную фигурку. К знакомству с потенциальной роднёй Рита подошла серьёзно, выбрав для визита классический брючный костюм красивого, глубокого синего цвета и дополнив образ строгими туфлями на небольшом каблучке и изящной сумочкой в тон: никаких излишеств, только крохотные серьги-гвоздики и едва уловимый, холодный шлейф модных духов.
«Нам сюда, — объяснил Егор, кивая на ближайший подъезд с облупившейся дверью. — Волнуешься, Рит?» — спросил Егор. «А должна?» — поинтересовалась она нарочито спокойно, хотя пальцы незаметно сжали ремешок сумки.
Егор хохотнул, слишком громко и нервно: его приятель Кирилл рассказывал, что когда привёл знакомить с родителями свою будущую жену Ленку, та тряслась как осиновый лист. «А ты — ничего, держишься молодец! — выдохнул он, пытаясь сбросить напряжение. — Скажи честно, Егор, — в голосе Риты прозвучала лёгкая насмешка, но глаза оставались серьёзными, — меня там пытать будут или к батарее прикуют?» Егор интенсивно замотал головой, и тень пробежала по его лицу. «Ничего подобного! Ладно, пошли, скорее, нам на третий», — и он, взяв её под локоть, чуть сильнее, чем нужно, подтолкнул к открытой темноте подъездной двери.
Егор подвёл девушку к ничем не примечательной, облупившейся металлической двери, вставил в скважину свой ключ, повернул его с громким, щелчком и, распахнув дверь, жестом пригласил Риту войти в узкий, пропахший капустой и старыми коврами коридор. «Мама, Лера, мы уже здесь!» — громко крикнул он внутрь, и его голос, такой уверенный на улице, здесь, в замкнутом пространстве, прозвучал как-то глухо, почти по-детски.
И тут из глубины квартиры, из-за полуоткрытой двери на кухню, откуда несло ароматом жареного лука и лаврового листа, показалась высокая, стройная женщина в возрасте под шестьдесят, одетая в простые домашние трикотажные брюки и футболку с вызывающе ярким леопардовым принтом; её седые волосы были собраны в небрежный пучок, а взгляд, острый и оценивающий, сразу же устремился на Риту.
Вслед за ней, словно в паре, выплыла и другая, значительно моложе, облачённая в длинный, шикарный, но уже слегка заношенный шёлковый халат вишнёвого цвета. Сестра Егора была полновата, и эта шёлковая хламида, струящаяся с её плеч, делала её фигуру достаточно грозной и монументальной, отчего двадцатилетняя Лера выглядела на все тридцать, а её округлое, накрашенное яркой помадой лицо выражало скучающее любопытство. Обе женщины замерли напротив гостьи, не скрывая интереса, медленно и детально разглядывая пришедшую с ног до головы, будто проверяя качество товара.
«Вот, — торжественно, но с дрожью в голосе провозгласил Егор, протягивая матери, торт, купленный утром в дорогой кондитерской. — Знакомьтесь!» — и он начал представлять женщин друг другу, запинаясь на отчествах. Елена Дмитриевна скупо, только уголками тонких губ, улыбнулась, делая короткий, властный приглашающий жест в сторону кухни.
«Так вот вы какая, Риточка, — заговорила она, и её голос звучал нарочито мягко, но в этой мягкости таилась стальная струна. — А то мы с Лерой со вчерашнего дня только и делаем, что гадаем, кого же на этот раз приведёт наш Егорушка». Лицо Риты мгновенно приобрело максимально приветливое, почти профессиональное выражение, и она, кивнув, сделала шаг в указанном направлении, а в голове у неё отчётливо, как щелчок выключателя, прозвучало: «Раз.»
Гостей усадили за накрытый к чаю стол, ломящийся от пирогов, пряников и вазочки с магазинным вареньем. Елена Дмитриевна с видом полновластной хозяйки начала медленно, церемонно нарезать принесённый торт на идеально ровные куски, а Лера, зевнув, принялась разливать по толстым фаянсовым чашкам крепкий, тёмный чай. Рита, сидя на краешке стула, уже мысленно готовилась к атаке, предполагая, что сейчас на неё посыплется град вопросов, — и не ошиблась.
«Снимаете квартиру, родимая?» — будто невзначай, глядя на торт, поинтересовалась Елена Дмитриевна, вонзая в него нож. Девушка кивнула, стараясь сохранить лёгкость: да, она не жила с родителями уже четвёртый год. «А почему?» — не собиралась униматься потенциальная свекровь, и в её голосе зазвучала фальшивая забота. «У родителей квартира маленькая? Или, может, много младших деток, место освобождать пришлось?» Рита еле заметно усмехнулась: в квартире родителей целых четыре комнаты, и в семье она единственный ребёнок.
«Просто, окончив университет, я решила, что пора жить самостоятельно, — произнесла она ровно, но твёрдо, чувствуя, как под столом сжимаются её колени. — Взрослеть же как-то надо». Мама Егора сделала большие, круглые глаза, и в её внезапно остекленевшем взгляде явственно читалось немое осуждение, даже ужас: какие же, должно быть, плохие, безответственные родители, раз отпустили, оставили девочку одну, без присмотра, в этом страшном городе!
Рита, чувствуя, как нарастает раздражение, лишь пожала плечами: «А что тут такого? Живут же иногородние студенты самостоятельно в общежитиях, навещая родителей только на каникулах».
Елена Дмитриевна молча, с видом великомученицы, покачала головой; в её патриархальном представлении девушка должна была жить в семье, под неусыпным присмотром отца и матери, вплоть до самого замужества, а иначе — откуда вообще может быть уверенность в её порядочности и нравственности? Услышав это, Рита даже поперхнулась горячим чаем, и в её голове, совершенно отчётливо, словно сигнал тревоги, прозвучало: «Два.» Допрос, который она мысленно так назвала, набирал обороты, становясь всё более изощрённым.
«А вы… в банке… — хитро прищурилась Лера, впервые подав голос, и он оказался удивительно тонким и писклявым. — Я так поняла, вы там, что ли, дежурите в зале, помогая нашим пенсионерам заполнять квитанции на оплату?» Елена Дмитриевна одобрительно кивнула дочери, всем видом показывая, что тоже считает эту версию единственно возможной, решительно отказывая гостье хоть в какой-то профессиональной значимости и сложности. Рите на мгновение даже стало жаль их обеих расстраивать, но, как девушка честная, она не могла позволить себе лжи.
«Не совсем так, — мягко, но с лёгким вызовом улыбнулась она. — Моя задача — анализ финансовых документов компаний, которые обращаются в банк за крупными инвестициями. Это требует определённой квалификации». Хозяйка, будто уколотая, поджала беззубый рот, но, не сдаваясь, тут же предприняла новую, уже откровенно ядовитую попытку. «Значит, вы всю неделю на работе, с раннего утра и до вечера? С девяти до шести? — переспросила она, и в её глазах вспыхнул странный, почти торжествующий огонёк.
Гостья спокойно кивнула, и это спокойствие, казалось, обожгло пожилую женщину, как будто Рита призналась в чём-то непристойном. «Как же вы всё успевать-то будете?» — принялась возмущаться Елена Дмитриевна, размахивая рукой с зажатой в ней вилкой. «У вас ведь остаются только вечера да выходные! Да к тому же наш Егор, — голос её стал сладким и жалостливым, — он с работы возвращается на целый час раньше! Ему, бедному, придётся сидеть голодным и ждать, когда уж вернётся его ненаглядная и соизволит, наконец, приготовить ужин!»
Но Рита, чьё терпение начинало трещать по швам, энергично, почти вызывающе, затрясла головой. «Почему это обязательно должна быть я? — парировала она, и в её тоне впервые прозвучала лёгкая, но отчётливая сталь. — Вот у моих родителей, например…» — и она, стараясь говорить ровно, привела пример: её отец обожает стоять у плиты и часто готовит по собственной инициативе, а уж завтраки по выходным — это вообще его священная, неоспоримая обязанность, которой он гордится. «Так что я совершенно не согласна с вашей точкой зрения, Елена Дмитриевна», — закончила она, глядя прямо в глаза свекрови.
«Уют в доме и приготовление еды — это чисто женская обязанность и долг! — вспыхнула та, и её щеки покрыли красные пятна. — Вот спросите у моего Егора, — она язвительно ткнула вилкой в сторону сына, — знает ли он вообще, где у нас лежат тряпки для пола или средства для уборки?» Рита, с нарастающим внутренним холодом, перевела недоумённый, вопрошающий взгляд на своего жениха, того самого, что сейчас был целиком поглощён изучением крошек на своей тарелке. Вот так поворот: двадцатипятилетний взрослый мужчина, инженер, и никогда в жизни не брал в руки пылесос? И это — норма?
«И это совершенно естественно! — продолжала возмущаться Елена Дмитриевна, ловя её взгляд. — Печально, милая, что для вас это в новинку. Можете передать своей маме, что у вас, получается, огромный пробел в воспитании!» Гневно сверкнув глазами, в которых плескалась настоящая ненависть, женщина вскочила, громко отодвинув стул, и, словно ураган, умчалась на кухню, громко хлопнув дверцей шкафа.
За столом повисло тяжёлое, густое, как кисель, молчание. Рита, сжав кулаки под столом, с жгучим интересом и последней надеждой взглянула на Егора. Но жених сидел, сгорбившись, опустив глаза вниз, и с невероятным усердием изучал затертый цветочек на клеёнчатой скатерти, будто в нём был зашифрован смысл жизни.
«Три», — отчитала про себя девушка, и холодная волна отчаяния подкатила к горлу. Она уже мысленно собиралась встать, чтобы навсегда покинуть этот душный, пропитанный устаревшими догмами дом, но из кухни донёсся слащавый, певучий голос: «Егорушка! Подойди-ка сюда, родной! Мне нужно снять блендер с верхней полки, а у меня голова кружится!»
И Егор, виновато, исподлобья взглянув на Риту, словно пёсик, сорвался с места и рысью помчался на мамин зов. А к Рите, в ту же секунду, быстро наклонилась Лера, которая до этого отсиживалась в тени, лишь язвительно ухмыляясь. «Надеюсь, поладили?» — прошипела она девушке прямо в ухо, и её дыхание пахло чаем и злобой. — За последние пять лет братец приводил уже двух невест, и, как видишь, пока всё ещё холостой».
Лера хотела ещё что-то добавить, но из кухни, громко топая, вернулись Елена Дмитриевна и послушный Егор, несущий на ладони, как трофей, небольшой блендер.
Тогда Рита, чувствуя, как внутри всё закипает, решила кое-что прояснить. Холодно, почти ледяной улыбкой скользнув по лицу сестры жениха, она, сделав паузу, спросила негромко, но так, чтобы слышали все: «А вы, Лера, где сейчас работаете?» Глаза девушки забегали, а Елена Дмитриевна, словно тигрица, кинулась на защиту детёныша. «Девочка моя никак не может найти себе место, вы же понимаете, сейчас везде такая конкуренция!» — затараторила она, обнимая дочь за плечи.
Рита кивнула с деланным участием: да, действительно, найти хорошую работу — задача не из лёгких. «Но, знаете, — сказала она с лёгкой, почти невинной задумчивостью, — мне кажется, я могу помочь. У моей подруги мама как раз работает заведующей в доме малютки. Им постоянно требуются нянечки и младший персонал. И главное — это совсем недалеко отсюда, в вашем же районе. Разве не здорово?»
Собравшиеся за столом встретили это предложение гробовым молчанием. Лицо Леры вытянулось, а Елена Дмитриевна, позабыв обо всех приличиях, всплеснула руками. «Вы с ума сошли?! — рявкнула она, и её голос сорвался на визг. — Там же придётся возиться в грязи, в этих… пелёнках!» Рита лишь усмехнулась, и в этой усмешке было столько холодной насмешки, что Егор невольно отвёл взгляд. «Интересно, — мягко произнесла она, — а когда Лера училась в медицинском колледж, разве в медицине бывает что-то брезгливое? Это же дети, Елена Дмитриевна. Маленькие дети, которым нужна забота».
Женщина правильно поняла её насмешливый, оценивающий взгляд. «Нам не к спеху! — отрезала она, и каждое слово било, как молоток по наковальне. — Мы дождёмся места в какой-нибудь хорошей частной клинике или санатории! А пока пусть Лера дома сидит — мы финансово не нуждаемся, слава Богу!» Она бросила на Риту взгляд, полный презрения, и в нём ясно читалось: «Мы не нищие, как некоторые, чтобы по чужим детям ползать».
Рита медленно, с королевским спокойствием, которое стоило ей невероятных усилий, встала из-за стола. «Приятно было познакомиться, — сказала она безупречно вежливым, но ледяным тоном, в котором не осталось ни капли тепла. — Но мне пора. Егор, — она повернулась к жениху, чьё лицо было маской растерянности и страха, — ты меня проводишь?»
Она спускалась по лестнице, холодного, пахнущего сыростью полумрака, и напряжённо думала, пытаясь разложить по полочкам только что пережитое, эту странную, тягостную встречу, где каждое слово было уколом, а взгляд — приговором. За ней, плетясь сзади, как провинившийся школьник, шагал Егор; он только тяжело пыхтел, не смея нарушить гнетущее, звонкое молчание, и этот его испуганный, затравленный звук собственного дыхания резанул Риту острее любых упрёков.
Но когда она, наконец, вынырнула из подъезда в прохладный вечерний воздух, парень робко, почти несмело, тронул её за рукав пальто.
«Ну что… скажешь?» — с тревогой, в которой читалась мольба, спросил он, и его глаза, такие ясные на катке год назад, теперь казались помутневшими.
А Рита, вдруг развернувшись к нему всем телом, напрямик, без предисловий, выпалила вопрос, который жёг её изнутри: «Почему у тебя не срослось с предыдущими невестами?» Парень потупился, и на его лице промелькнула гримаса боли. Он не собирался посвящать Риту в эти тёмные, неудобные уголки своей жизни до неё, но теперь, когда она всё, кажется, поняла и сама… «Ну, раз уж… — начал он, запинаясь. — Марина… просто ушла. Однажды. Ничего не объясняя». Он заискивающе поглядел невесте в глаза, ища понимания. «А Алиса… она заявила, что не собирается воевать с моей семьёй за меня. И тоже ушла».
«А ты выйдешь за меня?» — выдохнул он, вцепившись в этот вопрос как за соломинку.
Рита отрицательно, медленно и печально, покачала головой. «Сейчас — нет. Однозначно». Егор, словно от удара, ахнул и в отчаянии, но без силы, тряхнул её за плечи. «Ну почему?!»
И тогда Рита начала свой безжалостный, холодный разбор полётов. Сначала она сообщила, что мужчине под тридцать стыдно, позорно жить с мамой, что пора уже, давно пора, иметь собственное жильё и свою, отдельную от материнского фартука, жизнь. Затем она затронула тему еды, и её голос задрожал от возмущения: «Это же ненормально, Егор! Не уметь приготовить себе хотя бы яичницу! Не знать, где в твоём же доме лежат тряпки!» Она смотрела на него, и в её глазах плескалось разочарование. «Ты что, все бытовые проблемы собираешься возложить на плечи жены, как на служанку? Меня это не устраивает. Совершенно».
Егор поник, словно с него спустили воздух. А Рита, не в силах сдержать порыв, потрепала его по щеке, и в этом жесте была и жалость, и досада. «Кстати, — продолжила она, и её голос стал аналитически-холодным, — я так предполагаю, что большую часть своей зарплаты ты отдаёшь маме. А потом сестра начинает клянчить у тебя по мелочам — на помаду, на кофточку, на сапожки. И ты не отказываешь. Верно?» Егор обречённо кивнул, бормоча: «Ну да… мне ведь не жалко, они же родные…»
Рита помрачнела и, словно объясняя очевидную истину ребёнку, стала на пальцах растолковывать парню суть катастрофы. Это, и есть главная, коренная причина, по которой ни мать, ни сестра никогда в жизни не примут и не полюбят ни одну его невесту. Потому что иначе Егор женится, съедет, обзаведётся своей семьёй и своими расходами — и тогда прощай, его денежки, эта единственная надёжная подпорка их комфортного иждивенческого существования! Ведь доходов-то у них, по сути, и нет — только скромная пенсия бывшей библиотекарши Елены Дмитриевны. А это слёзы, скандалы и пустой холодильник.
«И ещё, — жёстко, отчеканивая каждое слово, произнесла девушка, — сегодня меня, в твоём доме, трижды оскорбили. Я видела, что ты всё отлично понял и слышал. Но ты ни разу не встал на мою защиту, не осадил их. Ни разу». Она сделала паузу, давая этим горьким словам впитаться. «Да и мама звала тебя на кухню вовсе не за блендером. Вероятно, она объяснила тебе популярно, что я — тебе не пара».
Егор пронзительно взглянул на неё, и в его глазах мелькнула какая-то дикая, нелепая надежда. «Сможешь ли ты предоставить документы на недвижимость? — вдруг выдавил он, повторяя, видимо, материнские инструкции. — Она не верит, что у твоих родителей четырёхкомнатная… И ещё ей нужна справка 2-НДФЛ о твоих доходах…»
Рита сначала закатила глаза к небу, где уже зажигались первые звёзды, но потом, взглянув на его растерянное, потерянное лицо, внезапно смягчилась. Она всё-таки дала ему шанс. Последний. «В общем-то, ничего сложного, Егор, — сказала она тихо. — Нужно просто снять квартиру. И пожить самостоятельно. Хотя бы полгода. При этом — полностью прекратить спонсирование своих взрослых, трудоспособных родственников. Если выдержишь — вернёмся к этому разговору. Объявила она и, не глядя на него, достала телефон, чтобы вызвать такси.
«Ты ведь меня любишь?» — сделал он неожиданный, детский вывод, и в его голосе прозвучала такая щемящая надежда, что у Риты сжалось сердце.
Она грустно, с бесконечной усталостью, покачала головой. «Люблю. Иначе ушла бы сегодня сразу и навсегда, как твои Марина с Алисой. Но я люблю тебя достаточно, чтобы обозначить проблему. Справишься с ней — и мы обязательно будем вместе».
И окрылённый, ухватившийся за эту соломинку Егор, со слезами на глазах, заключил невесту в объятия. Он обязательно справится! Он докажет ей и всем! Ведь Рита — это любовь всей его жизни, и он не может её потерять! Девушка, прижавшись к его груди, тоже тихо надеялась на лучшее, мысленно веря в его силу, в то взрослое, ответственное начало, которое, она знала, где-то глубоко в нём есть.
Но, к сожалению, эксперимент провалился с оглушительным треском. Егор продержался ровно три месяца — три месяца нервных звонков от матери, истерик сестры, вечных упрёков в чёрной неблагодарности и жалоб на здоровье. А потом, не вынеся этого пресса, этого вакуума, образовавшегося без привычных обязанностей «добытчика» и «мужчины в доме», он… вернулся. Вернулся к матери, к сестре, к накрытому столу и к теплу, в котором не нужно было принимать собственные решения.
С Ритой они расстались тихо, по телефону. У девушки напрочь, пропало желание продолжать это безнадёжное общение с маменькиным сынком, который так и не смог перерезать пуповину. Как говорится, лучше пусть возьмёт свой глобус, свою карту безопасного, знакомого мирка, и идёт с миром. Её же мир был другим — большим, сложным, взрослым, и идти по нему она собиралась только с тем, кто уже сумел сделать свой первый, самостоятельный шаг.