Я никогда не думала, что моя жизнь сложится именно так. Мне всегда, с самой юности, казалось, что любовь должна быть чувством ослепительным, подобным вспышке света, которая заполняет всё существо до самых краёв, вытесняя всякую тень и сомнение.
Не скажу, что мне не везло в отношениях до того — были и свидания при свечах, и пьянящие ночные прогулки, и короткие романы, оставлявшие после себя горьковатый привкус чего-то недосказанного.
Что-то всегда шло не так: то я слишком спешила, то мой избранник внезапно отступал, и теперь мне кажется, что сама судьба, словно строгий режиссёр, готовила меня, оттачивала моё сердце для главной встречи, которая, как оказалось позже, перевернёт всё с ног на голову, но совсем не так, как я рисовала в своих наивных девичьих фантазиях.
Это был обычный понедельник, пасмурный и пропитанный той особой утренней апатией, что витает в воздухе после недолгих выходных. Я работала в крупной строительной компании уже третий год; моя должность главного специалиста отдела продаж позволяла мне снимать уютную квартиру в хорошем районе и покупать дорогие капучино по пути на работу, но требовала полной, без остатка, отдачи.
Я всегда приходила раньше всех, чтобы в тишине, нарушаемой лишь гулом серверов, просмотреть ночные отчёты перед утренними планерками. В то самое утро я, уткнувшись в холодный синий свет монитора, сидела за своим столом, когда в наш отдел, нарушив привычный ритм, вошёл он.
Невысокий мужчина в мятом, явно не первой свежести, костюме нервно теребил стопку бумаг в картонной папке.
— Извините, — его голос прозвучал неуверенно, — это отдел продаж? Мне сказали, что я должен передать документы по проекту «Южный берег» лично в руки главному специалисту.
Я подняла глаза от экрана и увидела его. Совершенно непримечательного: лет под сорок, короткая стрижка, уже проступающая залысина на висках, очки в простой пластиковой оправе, слегка сутулые плечи. Ничего особенного. Но что-то в его глазах, тёплых, карих, с золотистыми искорками, заставило мои губы растянуться в непроизвольной, лёгкой улыбке.
— Да, это он, — ответила я. — Я Светлана Андреевна, главный специалист.
Я протянула руку через стол. Он замешкался, папка с документами грозила выскользнуть из его рук, но он всё же пожал мои пальцы. Его ладонь была на удивление тёплой и сухой.
— Игорь Петрович. Ведущий инженер проектного отдела. Прошу прощения за беспокойство.
В тот момент я даже не могла представить, что этот неловкий, суетливый человек в мятом пиджаке станет центром моей вселенной, моим мужем. А он, как оказалось позже, признался мне, что заметил меня уже давно. Я часто выступала на общих совещаниях, отчитываясь о продажах, и он всегда садился так, чтобы видеть меня, но никогда не решался подойти и заговорить.
Наш офис находился в бизнес-центре класса «Б» — не самом современном, но и не старом, с просторными помещениями, высокими потолками и хорошим, ровным освещением, которое лишь подчёркивало вечную проблему таких зданий — кондиционер, ломавшийся с завидной регулярностью.
Летом в кабинетах стояла тропическая жара, зимой — арктический холод. Проектный отдел, где трудился Игорь, ютился на четвёртом этаже, а наш, продажный, — на третьем. Наши миры редко пересекались. Он занимался титанической, но невидимой работой: техническими расчётами для новых жилых комплексов, вычерчивая схемы коммуникаций, выверяя планировки, проектируя облик будущих зданий.
Талантливый инженер, но, как я узнала позже, совершенно не пробивной человек; его постоянно обходили с повышениями, хотя многие успешные проекты компании держались именно на его идеях и скрупулёзных вычислениях.
Я же продавала эти проекты, эти нарисованные им чертежи. Встречалась с клиентами, проводила презентации, заключала контракты. Мне нравилась моя работа — она дарила живое общение, азарт сделки и осязаемый результат в виде подписанных договоров и растущих цифр в отчётах. Коллеги уважали меня за профессионализм, а руководство ценило.
Во время моих выступлений в конференц-зале я иногда ловила на себе его заинтересованный, тёплый взгляд из-за очков, но не придавала этому значения — в конце концов, к вниманию мужчин я привыкла: высокая блондинка с фигурой, за которой следила в спортзале, всегда привлекала взгляды.
Всё изменилось на корпоративе, приуроченном к пятнадцатилетию компании. Праздник проходил в загородном клубе, утопающем в зелени, с искрящимся на солнце бассейном и ухоженными теннисными кортами. Воздух был густым и сладким от аромата цветущих лип, а лёгкий ветерок шевелил полы зонтиков.
После официальной части с неизбежными речами руководства и вручением премий началась неформальная программа. Я стояла у бортика бассейна, держа в руках бокал с прохладным шампанским, и наблюдала, как коллеги постепенно сбрасывают с себя напряжённые маски офисных работников, расслабляясь и смеясь всё громче. И вот он подошёл. Неожиданно. Он переоделся в светлые льняные брюки и голубую рубашку, которая удивительно подходила к его глазам.
— Прекрасный вечер, правда? — произнёс он, и его голос звучал иначе, чем в стенах офиса, — спокойнее, увереннее, без намёка на прежнюю суетливость.
— Да, — ответила я, поворачиваясь к нему. — Очень. Отличная идея — провести корпоратив на свежем воздухе.
Мы разговорились, и оказалось, что между нами пролегли целые мосты из невысказанных мыслей и неиспытанных вместе чувств. Наша общность прорастала из самых неожиданных мест: из любви к шумановским «Детским сценам», которые он слушал по вечерам, из тихого интереса к истории архитектуры, из одинаковой, ещё неосуществлённой мечты заблудиться в лабиринтах узких улочек маленьких европейских городков, где время течёт иначе.
Игорь рассказывал о своих проектах — не о тех, что были в официальных папках, а о тех, что жили в его голове, — с таким увлечением, что я, забыв о бокале в руке, невольно заслушивалась. В рабочей обстановке он был скован и зажат, а здесь, под кронами старых клёнов, раскрылся совершенно с другой стороны: эрудированный, с тонким, неожиданно ироничным чувством юмора, внимательный собеседник, умеющий не только говорить, но и слушать.
Когда большая часть коллектива, разгорячённая алкоголем и музыкой, уже танцевала или с азартом играла в волейбол на лужайке, мы продолжали сидеть в прохладной тени, и разговор наш тек плавно и глубоко, как подземная река. Игорь, жестикулируя, рассказывал о своём тайном увлечении архитектурой модерна, о плавных, текучих линиях, о витражах и асимметрии.
— Я мечтаю спроектировать дом именно в этом стиле, — говорил он, и его карие глаза сияли таким огнём, что в них можно было утонуть. — С большими окнами в пол, чтобы свет лился рекой, с плавными линиями, чтобы всё было органично… У меня дома целая папка набросков. Когда-нибудь я построю такой. Дом у моря, обязательно у моря. Чтобы просыпаться под шум волн и пить утренний кофе на террасе, глядя на рассвет.
— Это звучит восхитительно, — прошептала я, и была действительно искренне впечатлена, поймав себя на том, что уже мысленно представляю эту террасу, это море, это совместное утро.
— Хотите, я покажу вам свои наброски? — неожиданно, почти робко спросил он.
И я согласилась.
Так началось наше сближение, неторопливое и глубокое, как течение той самой подземной реки. Сначала мы просто обедали вместе в тихом кафе неподалёку от офиса, обсуждая рабочие моменты и смеясь над странностями начальства. Затем стали встречаться по выходным: ходили в музеи на скучные, как всем казалось, выставки старинной графики, в театр на камерные, не раскрученные постановки, подолгу гуляли, разговаривая обо всём на свете.
Игорь был галантен и ненавязчив, он никогда не пытался форсировать события, не делал поспешных шагов, не взваливал на меня груз чужих ожиданий. Это было просто… приятное, невероятно приятное общение, в котором я чувствовала себя собой.
Наш первый поцелуй случился через два месяца после того, как мы начали видеться. Мы гуляли по вечернему парку, где воздух был тёплым и густым, а вокруг царила благоговейная тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев.
Мы сидели на старой деревянной скамейке, говорили о чём-то несущественном, и вдруг между нами возникла пауза — не неловкая, а трепетная, наполненная ожиданием. Игорь посмотрел на меня как-то особенно, глубоко и серьёзно, и медленно, словно давая мне возможность отстраниться, наклонился и поцеловал. Нежно и трепетно, как целуются в юности, без спешки и лишней страсти, но с такой бережностью, что у меня ёкнуло сердце.
На работе мы старались не афишировать наши отношения: приходили и уходили раздельно, в офисе общались сугубо профессионально, с подчёркнутой холодностью. Но, как говорится, шила в мешке не утаишь. Постепенно коллеги начали замечать наши слишком долгие взгляды, случайные, будто нечаянные прикосновения, совместные исчезновения в обеденный перерыв. Первой раскусила нас Марина из бухгалтерии, женщина с пронзительным взглядом и острым языком.
— Светка, признавайся, у тебя роман с этим очкариком? — в лоб спросила она как-то, застав меня одну у кофемашины.
— С чего ты взяла? — попыталась я изобразить удивление, но щёки предательски зарделись.
— Да брось, я же вижу, как вы смотрите друг на друга. И вообще, вы третий раз за неделю вместе обедаете. Это уже система.
Я не стала отрицать очевидное, но и вдаваться в подробности не хотела, отшутившись чем-то невнятным. Однако слухи в замкнутом коллективе, где главным развлечением было обсуждение личной жизни соседа по кабинету, распространяются с быстротой лесного пожара. Вскоре уже весь офис, от курьеров до заместителя генерального директора, знал о наших отношениях. Реакция была неоднозначной, а чаще — откровенно недоуменной.
— Света, ты серьёзно? — отвела меня в сторонку Ольга, моя близкая подруга по работе. — Он же совсем не в твоём вкусе! Тебе же всегда нравились высокие, спортивные, с положением… А тут… Ну, сама понимаешь, да?
Да, я понимала. Игорь не был красавцем с обложки, не имел атлетического телосложения, не разъезжал на дорогой иномарке. Он жил в скромной однокомнатной квартире, доставшейся от бабушки, одевался просто, без малейших претензий на стиль, не имел вредных привычек, если не считать страсти к крепкому кофе, и на работе не выказывал карьерных амбиций.
Но было в нём что-то такое… Искренность. Пожалуй, именно это. Он не пытался казаться лучше, чем был на самом деле, не строил из себя мачо, не хвастался несуществующими достижениями, не изображал уверенность, которой не чувствовал. Он просто был самим собой — немного неловким, но удивительно искренним и честным.
— Он не такой, как все, — отвечала я на все недоумённые вопросы, пожимая плечами. — С ним я чувствую себя настоящей. Мне не нужно играть роль успешной и несгибаемой бизнес-леди. Я могу просто быть собой.
Но меня не понимали. Я ловила на себе сочувствующие или насмешливые взгляды, слышала шёпот за спиной: «И что она в нём нашла? Наверное, он богат, а мы не знаем», «Могла бы найти кого-то получше, а связывается с каким-то серым инженером». А я просто была счастлива. Впервые за долгое время я встретила человека, который ценил меня не за внешность или статус, а за то, какая я есть на самом деле, со всеми моими страхами, сомнениями и несовершенствами.
И вот началось преображение Игоря. Постепенно, по мере того как наши отношения становились всё глубже и прочнее, я заметила, что он начал меняться.
Сначала это были небольшие, почти незаметные перемены: он подстригся в модном салоне, а не в ближайшей парикмахерской у дома, купил несколько новых рубашек — всё так же простых, но более качественных и хорошо сидящих, стал чаще улыбаться, и от этой улыбки всё его лицо озарялось изнутри. Я не просила его об этом, не намекала, что хочу видеть его другим, — он сам, по собственной воле, стремился стать лучше. Для меня. Для нас.
Однажды, проходя мимо оптики, я настойчиво предложила ему зайти и просто примерить очки в другой, более модной оправе. Он долго отнекивался, бормоча что-то о том, что «и так сойдёт», но в итоге сдался под напором моего энтузиазма.
Когда он надел выбранную мной модель с тонкой стальной дужкой, все мои ожидания превзошла сама реальность. Новые очки не просто шли ему — они совершенно преобразили его лицо, сделали взгляд более открытым, выразительным, интересным, убрав ту самую плёнку незаметности, что была на нём раньше.
— Тебе очень идёт, — искренне восхитилась я, глядя на его отражение в зеркале. — Правда.
Игорь смущённо разглядывал себя, поворачивая голову.
— Не слишком… вызывающе? — пробормотал он, поправлял дужку.
— Нет, — уверенно сказала я, поймав его взгляд в отражении. — В самый раз. Они… подчёркивают твои глаза.
Он купил те самые очки, а вскоре, к моему удивлению, появился и с контактными линзами — «для особых случаев», как он, слегка краснея, объяснил. Затем наступила очередь причёски: он отрастил волосы чуть длиннее, и уложил их набок, что визуально скорректировало начинающиеся залысины, придав ему более ухоженный и даже слегка богемный вид.
Когда же он заговорил о том, чтобы отпустить бороду, я не просто поддержала его, а с радостью подбодрила — и не зря. Аккуратно подстриженная, мягкая на ощупь бородка придала его когда-то простоватому лицу ту самую мужественную рельефность, которую так ищут мужчины в зрелости, и скрыла лёгкую неуверенность его подбородка.
С моей лёгкой руки и ненавязчивыми советами он полностью обновил гардероб. Мы выбросили — буквально, в мусорный бак — те самые мешковатые, безликие костюмы и брюки, которые висели на нём, как на вешалке, и отправились по магазинам.
Он научился выбирать одежду, сидящую по фигуре, подчёркивающую его новую, более уверенную осанку. Тёмно-синие и угольно-серые шерстяные костюмы сменили прежние невзрачные наряды, а качественные кожаные ботинки пришли на смену потёртым, безнадёжно устаревшим туфлям. На его день рождения я подарила ему флакон дорогого, сложного одеколона.
— Ты не должна была тратиться на меня, — смущённо пробормотал он, разворачивая изящную коробку, но я видела, как теплеют его глаза и как он, почти неверующий, вдыхает новый для себя аромат.
Теперь от него пахло не дешёвым лосьоном после бритья, а изысканным, многогранным шлейфом с нотами далматского лавандина и бергамота — запахом, который ассоциировался у меня с успехом и спокойной силой.
И будто в унисон с новой оболочкой, менялась и его пластика: он стал держаться прямее, увереннее, исчезла та самая привычка вжимать голову в плечи и опускать взгляд при разговоре. Игорь начал смотреть собеседникам в глаза, говорить твёрже, чётче, и на совещаниях, наконец, начал высказывать своё, всегда взвешенное и ценное, мнение.
Эти перемены не могли остаться незамеченными в офисе. Коллеги, особенно женская его часть, начали с нескрываемым любопытством переглядываться, а некоторые вдруг стали находить самые невероятные поводы заглянуть в проектный отдел, будто в музее современного искусства.
— Света, это твоя работа? — напрямую спрашивали меня, с одобрением и лёгкой завистью. — Ты его так преобразила!
— Нет, — честно отвечала я. — Он сам захотел измениться. Я просто была рядом.
И это была чистейшая правда. Я никогда не говорила ему, что он «должен» выглядеть иначе или вести себя по-другому. Всё шло изнутри, от его собственного, глубокого желания быть для меня не просто спутником, а достойным партнёром, равным во всём, и это осознание трогало меня до самой глубины души.
А потом случилось Неожиданное — с большой буквы. Игоря повысили. Он стал заместителем начальника проектного отдела. Конечно, это было абсолютно заслуженно — его проекты всегда отличались глубиной проработки и смелыми, инновационными решениями, но раньше руководство словно не замечало этого тихого гения.
— Петров просто сказал: «Хватит вам прятаться за чужими спинами. С понедельника вы мой заместитель», — рассказывал мне Игорь тем вечером, его лицо сияло таким счастьем, что, казалось, освещало всю нашу кухню. — Я даже не знал, что ответить.
Я обняла его, прижалась к его щеке, теперь уже гладкой и ухоженной, и почувствовала, как радостно и гулко бьётся его сердце. В тот вечер мы отпраздновали его повышение в дорогом ресторане, и я не могла наглядеться на него: с каким естественным достоинством он общался с официантом, как уверенно выбирал вино из карты, как прямо и свободно держал спину.
Передо мной сидел уже не тот неловкий, зажатый инженер, которого я впервые увидела с папкой в руках год назад. Это был уверенный в себе, состоявшийся мужчина, и я чувствовала, как влюбляюсь в него с новой, ещё более сильной и трепетной силой.
А наши коллеги лишь разводили руками.
— Света, ты из этого серого мышонка сделала настоящего мужчину, — снова сказала как-то Марина. — И карьеру, видимо, ему обеспечила.
Меня злили такие комментарии, от них горько сжималось сердце. Игорь не был «серым мышонком» — он всегда был талантливым и глубоким человеком, просто не умел и не желал себя продавать. И карьеру он сделал сам, исключительно благодаря своему профессионализму и упорному труду. Но я лишь загадочно улыбалась в ответ и тихо, с полной уверенностью, говорила: «Это только начало. Вы ещё увидите, на что он действительно способен».
И действительно, это было только начало. Начало головокружительного пути, который, как мне тогда казалось, должен был привести нас к тому самому дому у моря из его эскизов, но который на самом деле привёл меня к самому горькому и оглушительному разочарованию в моей жизни.
Свадьба и семейная жизнь стали следующим, казалось бы, логичным витком нашей истории. Предложение руки и сердца Игорь сделал романтично, но без излишней пафосной театральности, что было так в его новом стиле. Мы ужинали в ресторане на крыше, с панорамным видом на вечерний город, где бесчисленные огни небоскрёбов отражались в тёмной ленте реки, а воздух был напоён сладковатым ароматом ночного жасмина.
— Света, я никогда не думал, что встречу такую женщину, как ты, — начал он тихо, его пальцы мягко сомкнулись вокруг моей руки. — Ты… ты изменила мою жизнь. Показала мне, каким я могу быть. Рядом с тобой я чувствую себя сильным и способным на всё.
Он достал из внутреннего кармана пиджака маленькую бархатную коробочку.
— Я хочу, чтобы мы всегда были вместе. Ты выйдешь за меня?
Кольцо было простым, но невероятно элегантным — тонкое золотое, с одним небольшим, но чистым и ярко горящим бриллиантом в классической оправе. Не роскошное, чтоб кричать о цене, но и не дешёвое — идеальное, как раз в «нашем» стиле. Я, конечно же, согласилась, сквозь слёзы счастья и всепоглощающее чувство правильности происходящего. К тому моменту мы встречались уже почти два года, и я не представляла своего будущего без этого человека.
Новость о нашей помолвке не стала сенсацией в офисе — коллеги, наблюдавшие за нашей трансформацией, давно ожидали этого финала. Мои родители приняли известие настороженно, но с подчёркнутой вежливостью.
— Главное, чтобы ты была счастлива, дочка, — сказала мама, обнимая меня, но я прочитала в её глазах нескрываемые сомнения. Она всё ещё надеялась, что её красивая, успешная дочь выберет кого-то более состоятельного, более «видного» в социальном смысле. Но мой выбор был сделан, и в тот безоблачный вечер, глядя в глаза своему жениху, я не сомневалась в нём ни на секунду.
Родители Игоря, напротив, приняли меня с распростёртыми объятиями, и эта тёплая, почти детская радость от их принятия стала для меня бальзамом на душу после сдержанности моей собственной семьи.
Его мать, Анна Сергеевна, простая учительница на пенсии с добрыми, исчерченными морщинками глазами, при первой же встрече обняла меня так крепко, словно боялась отпустить, и расплакалась, приговаривая сквозь слёзы счастья: «Наконец-то у Игорька появилась достойная девушка, я так за него переживала, всё одна да одна».
Отец, Пётр Николаевич, бывший инженер-строитель, чьи руки до сих пор хранили память о чертежах и инструментах, пожал мою руку с настоящей, мужской твердостью и сказал глуховатым, но тёплым голосом: «Добро пожаловать в семью, дочка. Вы… вы сделали нашего мальчика счастливым. Я такого в его глазах давно не видел».
Свадьбу мы решили сделать без пышного торжества, отбросив всё ненужное и оставив лишь суть. Простая регистрация в старом, пахнущем книгами и официальностью загсе, в кругу самых-самых близких: наших родителей, нескольких проверенных летами друзей и пары коллег, с которыми нас связывали не только рабочие отношения. Я намеренно выбрала не классическое пышное платье, а элегантный кремовый костюм — юбку-карандаш, идеально сидящую по фигуре, и короткий жакет, подчёркивавший линию талии.
Игорь был в том самом тёмно-синем шерстяном костюме, который мы вместе с таким тщанием выбирали для него всего пару месяцев назад. Церемония была короткой, почти до слёз официальной, но, когда работница загса, женщина с усталым лицом, объявила нас мужем и женой, я поймала себя на мысли, что не чувствую ни малейшей тревоги, ни тени сомнений — только спокойное, как глубокое озеро, счастье и абсолютную уверенность в том, что поступаю единственно правильно.
После регистрации мы отправились в небольшой, но уютный ресторанчик в старом центре, где для нас накрыли стол на пятнадцать человек. Всё было именно так, как мы мечтали: приглушённый свет, вкусная, без кулинарных изысков, еда, негромкая джазовая музыка, льющаяся откуда-то сверху. Никаких пошлых конкурсов, никаких бесконечных, пьяных и неискренних тостов — только тёплые, идущие от сердца поздравления и пожелания добра от тех, кто был нам по-настоящему дорог.
Вечером мы вернулись ко мне — теперь уже к нам — домой. Игорь переехал ко мне за месяц до свадьбы, и мы вместе, с радостными спорами и совместным выбором каждой мелочи, обустраивали наше общее гнёздышко. Моя двухкомнатная квартира в новостройке, с большими окнами и высокими потолками, была просторной и светлой.
Мы купили новую, современную мебель в спальню, а в гостиной повесили несколько его картин — оказалось, Игорь неплохо рисует акварелью, и его работы, наполненные светом и воздухом, сделали безликое прежде пространство по-настоящему нашим, дышащим и живым.
В тот вечер мы, скинув нарядные костюмы, открыли бутылку шампанского, достав из холодильника праздничный торт и пиццу, заказанную по дороге домой, и устроили свой собственный, маленький и ни на кого не похожий праздник. Сидели на балконе, закутавшись в один плед, смотрели на редкие, но яркие звёзды над спящим городом и строили планы.
Игорь, обняв меня за плечи, говорил о том, как теперь, когда у него есть семья, для него крайне важно обеспечить нам полный уют и комфорт, создать надёжный тыл. Я слушала его низкий, уверенный голос и думала о том, как же невероятно повезло мне встретить такого мужчину — настоящего, глубокого и ответственного.
Первые месяцы нашей семейной жизни были наполнены тем самым бытовым, простым счастьем и приятными открытиями. Мы с наслаждением вглядывались друг в друга, узнавая привычки и мелкие ритуалы, учились уступать в мелочах — кому мыть посуду вечером, — и настаивать на действительно важном.
Игорь оказался удивительно домовитым: он умел готовить несколько по-настоящему вкусных блюд, всегда аккуратно помогал с уборкой и никогда не разбрасывал свои вещи, за что я, педант по натуре, была ему безмерно благодарна. Мы завели милую традицию субботних завтраков: просыпались поздно, без будильника, и Игорь, к моему восторгу, готовил то хрустящие бельгийские вафли с лесными ягодами, то воздушный омлет с пряными травами.
Мы неторопливо ели, попивая свежесваренный кофе, и обсуждали планы на выходные — это было наше особенное, ничем не омрачённое время, когда мы могли полностью, без остатка, принадлежать друг другу, без спешки и вездесущих внешних забот.
А потом… потом что-то начало меняться. Сначала — почти незаметно, исподволь, по капле, как тончайшая трещинка на идеально гладком стекле, которая со временем неизбежно становится всё шире и глубже, пока не прорежет его насквозь. Первое изменение я заметила примерно через полгода после свадьбы. Игорь стал позже возвращаться с работы.
— Новые обязанности, Свет, больше ответственности, — объяснял он, целуя меня в щёку у порога, и от него пахло не моим одеколоном, а офисной пылью и вечерней усталостью.
Я понимала, карьера есть карьера, и поначалу не придавала этому особого значения. Но вскоре он начал одну за другой отменять наши субботние завтраки — то «срочная встреча с инвесторами», то «важный проект на стадии сдачи», то просто надо «заскочить на часок, чтобы всё проверить».
Однажды утром я проснулась одна в нашей постели. Было воскресенье, часы на тумбочке показывали девять, а место Игоря рядом было пусто и холодно. Я подумала, что он, как обычно, готовит сюрприз на завтрак, но на кухне царила тишина, а столешница была пуста. Я нашла его в гостиной. Он сидел за своим новым, мощным ноутбуком, ссутулившись, и был настолько погружён в экран, что не услышал моих шагов.
— Доброе утро, — тихо сказала я, подойдя и нежно поцеловав его в макушку. — Давно встал?
Он оторвался от монитора с таким видом, словно возвращался из другого измерения, и ему потребовалась секунда, чтобы понять, кто с ним разговаривает.
— А? Да… Около шести. Не мог спать, решил поработать.
— В воскресенье? — я не смогла скрыть удивления в голосе.
— Просто хочу закончить проект раньше срока, — отрубил он, и его взгляд снова прилип к сияющему экрану. — Степан Аркадьевич будет доволен.
Я вздохнула и, почувствовав странный комок обиды в горле, пошла готовить завтрак в одиночестве. Это было непривычно и горько, но я старалась понять его, убеждая себя, что карьера требует жертв, а Игорь всегда был образцом ответственности. Но постепенно такие воскресенья, такие одинокие завтраки и такие отстранённые взгляды становились нашей новой, безрадостной нормой.
Игорь всё чаще задерживался, всё реже у нас оставалось время друг для друга, а когда мы всё же оказывались вместе, он был физически рядом, но мыслями — где-то очень далеко, в мире чертежей, сроков и одобрения Степана Аркадьевича. Он начал забывать о наших маленьких планах, о тех мелочах, которые ещё недавно считал священными.
Однажды, когда за окном кружились первые осенние листья, я, накрывая на стол, негромко напомнила ему о годовщине — трёх годах с того самого корпоратива, где над бассейном пахло жасмином и начиналась наша история.
— О, точно! — Он хлопнул себя ладонью по лбу с такой наигранной резкостью, что у меня внутри всё похолодело. — Совсем вылетело из головы. Прости, милая, сегодня у меня важнейшая презентация для инвесторов, от этого зависит финансирование целого микрорайона. Давай отметим в выходные, а? Я забронирую столик в том ресторане на крыше.
Я кивнула, выдавив «конечно», хотя что-то острое и неприятное кольнуло меня под сердцем. Раньше он никогда не забывал о таких датах, более того, он сам был их инициатором, придумывая трогательные сюрпризы.
Появились и другие, более тревожные изменения. Раньше он всегда, с тем самым внимательным выражением лица, советовался со мной, прежде чем принять какое-либо решение, даже самое незначительное. Теперь же он всё чаще ставил меня перед безразличным фактом.
— Я договорился, мы едем на выходных к моим родителям, — говорил он, не отрываясь от экрана телефона.
— Но у нас же были планы посетить ту выставку японской гравюры, ты сам предложил! — пыталась я возразить.
— Перенесём. Родители важнее, — его тон не допускал возражений.
Или другой раз:
— Я пригласил в субботу Сергея с женой. Они придут к семи, приготовь что-нибудь.
— Игорь, я собиралась встретиться с подругами! Мы договорились месяц назад!
— Свет, Сергей — мой новый ключевой коллега, это очень важно для работы. Ты же понимаешь?
И я уступала. Снова и снова. Убеждала себя, что это временно, что Игорь просто проходит непростой период адаптации к новой высокой должности, что скоро, вот-вот, всё наладится и вернётся в прежнюю колею. Но становилось только хуже. Его настроение стало переменчивым, как погода в апреле: утром он мог быть ласковым и внимательным, осыпать меня комплиментами за завтраком, а вечером возвращался холодным, раздражённым существом, огрызающимся на каждое моё слово.
— Что случилось, дорогой? — осторожно спрашивала я, касаясь его плеча.
— Ничего не случилось. Всё нормально, — бросал он, но его глаза, упорно избегающие моего взгляда, кричали об обратном.
Я начала замечать и другие мелочи, от которых кровь стыла в жилах. Он стал чаще проверять телефон, приглушая звук, а иногда вставал и выходил в другую комнату, в прихожую или даже в ванную, чтобы ответить на звонок. Однажды ночью я проснулась от приглушённого шёпота за дверью и, подкравшись, услышала, как он тихо, почти нежно, говорил кому-то: «…не сейчас, я не могу… потом…».
Когда я, не в силах сдержать дрожь, спросила утром, с кем он говорил в два часа ночи, он, не моргнув глазом, ответил: «С коллегой. Срочный рабочий вопрос». Но интонации в том ночном разговоре были совсем не рабочими, а какими-то… сокровенными. Я почувствовала, как внутри меня растёт липкая, чёрная тревога, но я тут же отгоняла её, словно назойливую муху. «Игорь не мог мне изменять. Только не он. Не после всего, что мы пережили вместе, не после той истории преображения, центром которой была я».
Я старалась изо всех сил не замечать этих изменений, делая вид, что всё по-прежнему, но внутри нарастало паническое беспокойство. Я, всегда такая уверенная в себе, энергичная, тщательно следившая за каждой деталью своего облика, теперь часто ловила себя на том, что подолгу могу сидеть и смотреть в одну точку, забывая причесаться или накраситься. Я стала носить более свободную, бесформенную одежду, старые растянутые свитера, словно пытаясь спрятаться в них от всего мира, стать меньше и незаметнее.
Подруги не могли не заметить этих перемен.
— Свет, что с тобой? — пристально глядя на меня через стол в кафе, спросила Ольга. — Ты какая-то… потухшая. Стала. Проблемы дома?
— Нет, всё хорошо, — отвечала я, натягивая на лицо деревянную, неестественную улыбку. — Просто устала немного. Много работы.
Но это была наглая, отчаянная ложь. Работа шла своим чередом, а вот проблемы, самые настоящие и страшные, были именно дома, в пространстве между мной и Игорем, где с каждым днём вырастала всё более толстая и непроницаемая стена. Мы жили в одной квартире, спали в одной постели, но становились друг для друга более чужими, чем случайные попутчики в метро.
А потом случилось его второе, ещё более головокружительное повышение. На этот раз Игорь стал начальником всего проектного отдела, когда Степан Аркадьевич, его покровитель, перешёл на должность заместителя генерального директора.
— Представляешь, Светка? У меня теперь свой кабинет, с деревянной дверью и табличкой! И помощница, и отдельный бюджет на проекты! — возбуждённо рассказывал он, вернувшись домой с дорогой бутылкой шампанского в руках.
В тот вечер он снова был тем самым Игорем — радостным, открытым, смотрящим на меня с любовью.
— Я так горжусь тобой, — искренне сказала я, обнимая его, и на какое-то время, короткое и обманчивое, мне показалось, что всё снова наладилось. Игорь словно успокоился, обретя, наконец, ту самую уверенность в своём положении, которой, видимо, ему так не хватало.
Он стал менее раздражительным, чаще бывал дома, снова начал расспрашивать о моих делах, о моих мыслях. Я вздохнула с огромным, почти физическим облегчением, решив, что чёрная полоса миновала, что страшные подозрения были лишь плодом моего воспалённого воображения и что теперь наша жизнь войдёт в спокойное, счастливое русло.
Но именно тогда та самая прекрасная, романтичная мечта о доме у моря, о котором Игорь рассказывал мне ещё в самом начале, на корпоративе, превратилась в его навязчивую, почти маниакальную идею.
— Мечта о доме у моря, Светка, — говорил он, сидя с бокалом виски в своём новом кожаном кресле и глядя в тёмное окно. — Я ведь всегда об этом грезил. Помнишь? А теперь, когда я занимаю серьёзную должность, это стало по-настоящему возможным. Нужно только немного подождать, накопить денег, вложиться.
Я помнила. Я помнила его горящие энтузиазмом глаза, когда он, тогда ещё неловкий инженер, рассказывал о доме из светлого камня с просторной террасой, выходящей прямо к воде. Но теперь в его голосе звучала не мечтательность, а холодная, расчётливая одержимость.
— Ты представляешь, как это будет? — он мечтательно прикрывал глаза, но в его позе не было расслабленности. — Просыпаешься от шума волн, открываешь глаза — и видишь море. Весь день. Выходишь на террасу, спускаешься по лестнице — и через минуту ты уже в воде. Я никогда не был на море, как-то не складывалось… — голос его дрогнул, и в нём прозвучала та самая детская обида, что когда-то растрогала меня до слёз.
Но слушая Игоря, я и сама начала заражаться его мечтой, впуская её в своё сердце, как когда-то впустила его самого. Эта картина — дом у моря, жизнь, наполненная солёным ветром и шумом прибоя, — постепенно становилась и моей.
Мы стали планировать, и эти разговоры поначалу напоминали нам те, первые, на корпоративе, но теперь в них был привкус чего-то осязаемого. Игорь с азартом новичка, открывшего для себя новый мир, рассматривал предложения по недвижимости, изучал прибрежные районы, сравнивал цены, скрупулёзно выискивая лучшее соотношение. И вскоре, как гром среди ясного неба, стало ясно: его мечта стоит дорого. Очень дорого.
— Нам нужно больше зарабатывать, — констатировал он однажды вечером, откладывая в сторону планшет с яркими фотографиями вилл. — Знаешь, я уже давно подумываю о том, чтобы открыть своё архитектурное бюро. Но для этого нужен серьёзный стартовый капитал.
— Может, стоит взять кредит? — осторожно предложила я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.
— Нет, — он резко, почти грубо, отрезал. — Не хочу начинать с долгов. Нужно накопить самим.
И он начал работать с одержимостью, которую я раньше в нём не видела. Он брал дополнительные, сторонние проекты, консультировал частных застройщиков по вечерам, а его субботы и воскресенья теперь без остатка уходили на создание сложных чертежей и виртуальных макетов.
Я поддерживала его как могла: готовила его любимые блюда, создавала дома уютную, спокойную атмосферу, старалась не жаловаться на его постоянное, гнетущее отсутствие. И именно тогда, в разгар этой финансовой лихорадки, он заговорил о покупке новой квартиры.
— Нам нужно жильё побольше, — заявил он как-то за ужином, отодвигая тарелку. — Твоя квартира хорошая, но для семьи маловата.
— Ты хочешь детей? — спросила я, и в моём голосе задрожала слабая, почти неслышная надежда.
— Не сейчас, — он покачал головой, и его взгляд снова стал отстранённым, деловым. — Сначала нужно твёрдо встать на ноги, обеспечить будущее. Но в перспективе — конечно.
Мы начали смотреть варианты. Игорь, к моему удивлению, настаивал на том, чтобы квартира была исключительно в престижном, «раскрученном» районе, с хорошим, как он говорил, «видом и репутацией», минимум три комнаты. Цены, разумеется, были заоблачными, но он был непреклонен.
— Это инвестиция в наше будущее, Света. Пусть будет дороже, но зато мы будем жить достойно, соответственно моему положению.
В итоге мы нашли просторную, залитую светом квартиру в новостройке бизнес-класса, с панорамными окнами, выходящими на зелёный массив парка. Первоначальный взнос был внушительным, а остальное — ипотека на пятнадцать долгих лет. Моей зарплаты и наших общих сбережений не хватало на такую покупку, но Игорь, уже сиявший от предвкушения, лишь отмахивался.
— Я всё рассчитал. С моей новой должностью мы вполне потянем эти платежи. А потом, через несколько лет, я открою своё бюро, и наши доходы вырастут в разы.
Я согласилась. Хотя где-то глубоко внутри крошечный, но настойчивый голос подсказывал, что мы берём на себя неподъёмную, опасную финансовую нагрузку. Но Игорь был так уверен, так полон планов и энтузиазма, что я не смогла ему перечить, не смогла стать якорем, тянущим его на дно.
Мы переехали в новую квартиру. Просторная, с дорогой отделкой и умной техникой, она действительно была удобнее и статуснее моей старой. Но вместе с новыми ключами в нашу жизнь вошли и новые, невидимые ранее цепи: огромные ежемесячные платежи по ипотеке, бесконечные траты на обустройство, более высокие коммунальные счета.
Игорь стал работать ещё больше, теперь он часто оставался в офисе на ночь, объясняя это по телефону усталым голосом: «Прости, солнышко, заснул прямо за столом, не хотел будить тебя среди ночи». Я верила. Я отчаянно хотела верить. Но его одержимость домом у моря ничуть не утихала; каждый вечер, едва переступив порог, он проводил за компьютером, лихорадочно просматривая сайты с зарубежной недвижимостью.
— Смотри, какая красота! — восклицал он, показывая мне фотографии шикарных вилл на побережье. — Вот это я понимаю — жизнь! А не прозябание в этих каменных джунглях.
Иногда эти слова больно ранили меня. Мы только что переехали в прекрасную, новую квартиру, у нас была хорошая работа, стабильный, вроде бы, доход. О каком «прозябании» могла идти речь? Но я молчала, закусывая губу, не желая разрушать его грёзы, ставшие для него единственным смыслом.
— Вот бы выиграть в лотерею, — вздыхал он, закрывая очередной сайт. — Тогда бы мы сразу купили дом у моря и зажили бы наконец-то.
А я в тишине думала о своей старой, скромной квартире, которую мы так и не продали. Игорь не раз предлагал сделать это, чтобы уменьшить ипотечную нагрузку, но я с неожиданной для самой себя твёрдостью настояла на том, чтобы оставить её. «На всякий случай», — говорила я вслух.
На самом деле, это была моя тайная страховка, последний оплот моей независимости, моё личное убежище. Что-то смутное, но настойчивое подсказывало мне, что избавляться от неё не стоит. И теперь эта квартира стояла пустой, заставленная коробками с прошлой жизни.
Иногда я приезжала туда одна, чтобы проверить, всё ли в порядке, и, сидя на полу в гостиной, чувствовала странное, щемящее спокойствие, словно возвращалась в тот период жизни, когда всё было проще, понятнее и… честнее.
Однажды вечером, когда Игорь в очередной раз задержался «на срочном совещании», я сидела одна в нашей новой гостиной и, движимая внезапным порывом, сама открыла сайт с недвижимостью у моря. Не знаю, что двигало мной — желание глубже понять его навязчивую идею или простое, щемящее любопытство. Я листала страницы, разглядывая белоснежные виллы, уютные бунгало, современные дома, пытаясь представить нас с ним там, среди этой роскоши и покоя. И тут мои пальцы замерли, а сердце вдруг забилось с частой, тревожной дробью.
Я наткнулась на объявление, которое, казалось, светилось среди других. «Уютный дом на первой линии у моря. Два этажа, три спальни. Просторная гостиная с панорамными окнами. Свежий ремонт в средиземноморском стиле. Терраса с видом на море. Зелёный участок с садом. Частный спуск к пляжу. Продаётся от собственника». Фотографии показывали именно то, о чём так страстно, с таким блеском в глазах, говорил Игорь. Это была его мечта, воплощённая в камне и стекле.
Светлый дом из камня, словно вырастающий из самой скалы, был окружён тёмно-зелёными шапками сосен и стройными, устремлёнными в небо кипарисами. Большая деревянная терраса, слегка потрёпанная солёными ветрами, с плетёными креслами и простым деревянным столиком, манила к безмятежному отдыху. А с неё, как на ладони, открывался вид на бескрайнюю, дышащую спокойствием синеву моря, сливающуюся на горизонте с небом.
Внутри — просторные комнаты с белыми, почти сияющими стенами и тёплыми дубовыми полами, минималистичная, но дышащая уютом мебель, и главное — море света и воздуха, заливавшего всё пространство. Цена, указанная в объявлении, была доступной. Недёшево, конечно, но значительно ниже, чем у большинства подобных предложений, и в тексте пояснялось, что собственник, пожилой итальянец, вынужден срочно продать дом из-за переезда на родину, к тяжело больной матери, потому и сделал такое привлекательное предложение.
Я сохранила ссылку, и эта мысль, как навязчивая мелодия, не отпускала меня ни на секунду. А что, если действительно купить этот дом? Сделать Игорю грандиозный, ошеломительный сюрприз, одним махом осуществить его заветную, почти священную для него мечту?
У меня же была моя старая квартира, которую можно было бы продать. Недостающая сумма, если сложить всё, была уже не такой пугающей. «Это безумие, — пыталась образумить себя я, — и стоит ли делать такой серьёзный, судьбоносный шаг, когда в наших собственных отношениях далеко не всё гладко?» И всё же идея, сладкая и опасная, не отпускала.
Я с закрытыми глазами представляла, как загорится лицо Игоря, как он, потрясённый, обнимет меня, и как в его глазах вернётся тот самый, прежний, почти забытый свет — любящий, внимательный, без остатка принадлежащий мне и нашему общему дому. Я верила, что этот дом, эта мечта, способны исцелить всё, что треснуло между нами, и мы начнём новую, чистую страницу нашей жизни в этом прекрасном, идеальном месте.
На следующий день, дрожащими от волнения пальцами, я набрала номер риэлтора, указанный в объявлении, и договорилась о просмотре на ближайшие выходные. Игорю я солгала, сказав, что еду к подруге на дачу помочь с посадками, и он, погружённый в свои бесконечные отчёты и планы, лишь кивнул, даже не поинтересовавшись подробностями, чем ещё раз нечаянно ранил моё и без того израненное сердце.
Дом оказался ещё прекраснее, чем на фотографиях. Он стоял на самом склоне, утопая в зелени и ароматах хвои, а с его террасы открывался поистине потрясающий, захватывающий дух вид на весь морской залив, уходящий в дымчатую даль. Вокруг царила благоговейная тишина, нарушаемая лишь размеренным, убаюкивающим шумом накатывающих на гальку волн и пронзительными, но отчего-то умиротворяющими криками чаек.
Воздух, густой и свежий, пах солёной морской свежестью, смолистой хвоей и какими-то неведомыми мне, сладковатыми цветами. Внутри дом дышал уютом и покоем: дубовые полы, белые, как облако, стены, простая и удобная мебель из натурального дерева. На первом этаже — просторная гостиная с камином, уютная столовая и кухня, выходящая прямо на ту самую террасу. На втором — три светлые спальни, каждая со своей, отделанной мозаикой ванной комнатой.
— Дом построен лет пять назад, — рассказывал риэлтор, высокий, загорелый мужчина с сединой на висках. — Владелец — итальянец, архитектор. Он сам его спроектировал и строил для своей семьи. Но сейчас вынужден срочно вернуться в Италию — мать тяжело больна, нужен постоянный уход.
Я ходила по комнатам, касалась ладонями прохладных стен, смотрела в огромные окна на бесконечную синеву и чувствовала, как внутри меня растёт, крепнет и зреет твёрдая, непоколебимая уверенность. Это был именно тот дом, о котором годами грезил Игорь. Это должен был быть наш дом.
— Я хочу его купить, — твёрдо сказала я риэлтору, поворачиваясь к нему. — Но мне нужно немного времени, чтобы продать свою квартиру в городе для первого взноса.
— Конечно, — кивнул он, но в его глазах мелькнула лёгкая тень. — Но, учтите, дом интересует многих покупателей. Я не могу гарантировать, что он будет ждать именно вас долго. Сколько вам потребуется?
— Две недели, максимум, — выдохнула я, сжимая пальцы в кулаки. — Пожалуйста.
— Хорошо. Две недели. Потом владельцу придётся рассмотреть другие предложения.
Я вернулась домой с твёрдым, как гранит, решением действовать. На следующий же день я разместила объявление о продаже своей старой, но такой милой сердцу квартиры. К моему собственному удивлению, покупатель нашёлся почти мгновенно — молодая, приятная семейная пара, которая давно искала жильё именно в том районе.
Они были в восторге от квартиры и готовы были внести задаток немедленно, а полностью рассчитаться в течение месяца. Всё складывалось словно по волшебству, сама судьба, казалось, подталкивала меня в спину.
Деньги от продажи квартиры покрывали большую часть стоимости дома у моря, а на оставшуюся, не такую уж и огромную сумму, я решила ненадолго одолжить у родителей. Они всегда были бережливы, откладывали на «чёрный день», и я точно знала, что нужная мне сумма у них есть.
Но когда я приехала к маме, чтобы изложить свою просьбу, разговор пошёл совсем не по тому сценарию, который я выстроила в своей голове.
Мама, всегда была проницательной женщиной, встретила меня с порога с тревогой в глазах.
— Ты вся какая-то измученная, дочка, — сказала она, оглядывая меня с ног до головы. — Похудела сильно, и под глазами такие тёмные круги… Всё хорошо у вас?
— Всё отлично, мам, просто много работы, — попыталась я улыбнуться, но улыбка вышла натянутой и кривой.
Мы сидели на её уютной, пахнущей ванилью и детством кухне, пили чай с тёплым яблочным пирогом, и эта знакомая, безопасная обстановка, мамино внимательное, любящее лицо вызвало во мне целую бурю эмоций, которые я так долго и тщательно подавляла.
— Мам, я хочу купить дом, — начала я, глядя на кружку. — На море. Для нас с Игорем.
— Дом на море? — она удивлённо подняла брови, и в её взгляде читалось чистое, неподдельное недоумение. — Но вы же только что новую квартиру взяли, в такую огромную ипотеку влезли! И потом, зачем вам дом так далеко от города, от работы?
— Это… это мечта Игоря. Он всегда об этом мечтал. Его самая заветная мечта.
— И поэтому ты решила влезть в новые долги? — мама медленно, с грустью покачала головой. — Это не похоже на тебя, Света. Ты всегда была такой рассудительной, прагматичной.
Тогда я, сбивчиво, путаясь в словах, но с горящими глазами, рассказала ей о доме. О том, как он идеально, до последней мелочи, совпадает с описаниями Игоря. О том, как я уже представляю нашу счастливую жизнь там, под шум волн. Я сказала, что уже продала свою старую квартиру, что большая часть суммы у меня есть.
— Мне не хватает совсем немного, — выдохнула я, наконец, глядя ей прямо в глаза, умоляюще. — Я хотела попросить у вас с папой в долг. Я очень быстро всё верну.
Мама слушала меня очень внимательно, не перебивая, но я прекрасно видела по её взгляду, полному тревоги и сомнений, что она не разделяет моего слепого, отчаянного энтузиазма.
— Света, скажи мне честно, — она мягко, но твёрдо взяла меня за руку, и её ладонь была такой тёплой и знакомой, — у вас с Игорем всё в порядке?
Этот простой, прямой вопрос, заданный с материнской интонацией, которую не спутать ни с чем, словно пробил брешь в плотине, которую я так тщательно выстраивала все эти месяцы. Я вдруг почувствовала, как глаза наливаются предательской влагой, а в горле встаёт тяжёлый, горячий ком, мешающий дышать.
— Я не знаю, мам, — прошептала я, и голос мой дрогнул, выдав всю мою накопленную боль. — Он так изменился. Стал каким-то холодным, отстранённым. Вечно занят. А когда дома… он смотрит сквозь меня, словно я пустое место, невидимое препятствие на его пути.
И я выложила ей всё. Вывалила, как из рога изобилия, все свои страхи и наблюдения: о странных, шёпотом произносимых в ванной звонках, о бесконечных поздних возвращениях под предлогом работы, о резких, ничем не мотивированных перепадах его настроения, когда утром он мог быть ласковым, а вечером — колючим и раздражённым. Я рассказала о тех мучительных подозрениях, что точили меня изнутри, как ржавчина, не давая покоя ни днём, ни ночью.
— Я думала… я наивно надеялась, что если осуществлю его заветную мечту, этот дом у моря, то всё волшебным образом вернётся на круги своя, — голос мой предательски дрожал, выдавая всю мою уязвимость. — Что он снова станет тем самым Игорем, любящим и внимательным, каким был раньше.
Мама слушала, не проронив ни слова, лишь крепче сжимала мою руку в своей, как будто пытаясь передать мне часть своей силы. Когда я закончила, иссякнув и морально, и физически, она тяжело, с какой-то бесконечной усталостью, вздохнула.
— Девочка моя, — тихо произнесла она, и в её глазах читалась бездонная материнская жалость. — Ты ничего не видишь, потому что не хочешь видеть. Да он тебе, скорее всего, изменяет.
— Мама, не нужно… — попыталась я возразить, но она мягко, но настойчиво меня остановила.
— Не закрывай глаза на очевидное, Светлана. Все признаки, как на ладони. Поздние возвращения, секретные звонки, перепады настроения — это же классика жанра.
— Но это же Игорь! — воскликнула я, всё ещё не желая верить. — Он не такой! Он…
— Он мужчина, — безжалостно продолжила она. — И сейчас он на пике карьеры, чувствует себя важным, успешным, востребованным. В такие моменты многие из них, увы, начинают искать подтверждение своей новой значимости на стороне.
— Но я не уверена… — слабо прошептала я, чувствуя, как почва уходит у меня из-под ног.
— А я уверена, — мама была непреклонна, и в её голосе звучала горькая правота прожитых лет. — Поверь моему жизненному опыту. И послушай мой совет: не спеши с покупкой этого дома. Сначала разберись в своих отношениях, поговори с ним, наконец.
— Но дом могут купить другие! — в отчаянии воскликнула я.
— Значит, он не был вам сужден. Будет другой.
Мы говорили ещё очень долго. Мама убеждала меня быть осторожнее, не принимать поспешных, опрометчивых решений, особенно таких финансово ёмких. Но видя моё упрямство и отчаянное желание верить в чудо, она наконец сдалась, но выдвинула своё условие.
— Ладно, если уж ты всё-таки решилась купить этот дом, — сказала она в конце, глядя на меня с нескрываемой тревогой, — оформи его на себя. Или, что будет надёжнее, на меня. Чтобы в случае чего… в случае развода, он не достался ему.
— Мама, что ты говоришь! Какой развод?! — я смотрела на неё с ужасом.
— Тихо, спокойно, — она поцеловала меня в лоб, и её губы были прохладными. — Я не желаю тебе зла, дочка. Я просто не хочу, чтобы ты в итоге осталась у разбитого корыта, без дома и без денег.
Я уехала от неё в полном смятении чувств. Слова о возможной измене Игоря, произнесённые вслух таким авторитетным для меня человеком, висели в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Неужели это правда? Неужели человек, которого я считала самым честным и прямым, мог так подло, так низко поступить со мной?
По дороге домой, глядя на мелькающие за окном огни, я приняла соломоново решение. Дом я куплю. Но оформлю его на маму. Не потому, что не доверяю Игорю — убеждала я саму себя, — а просто для подстраховки, как говаривала мама. Если всё будет хорошо, какая, в сущности, разница, на кого оформлена недвижимость? А если вдруг… только вдруг… мама окажется права, я хотя бы не потеряю всё, что имею.
Следующие две недели прошли в водовороте бесконечных хлопот. Я оформляла документы по продаже своей квартиры, встречалась с риэлтором для подготовки бумаг на дом, вела напряжённые переговоры с владельцем через его представителя. Игорь почти не замечал моей повышенной занятости. Он и сам был целиком поглощён какими-то своими, сверхсекретными проектами и возвращался домой затемно, падая без сил.
Сделка по продаже моей старой квартиры прошла на удивление быстро и гладко. Я получила деньги и немедленно перевела их на специально открытый для этого расчётный счёт. Мама, после долгих и мучительных колебаний, всё же согласилась дать мне недостающую сумму и разрешила оформить дом на себя.
— Но учти, — сказала она, глядя на меня прямо, — если твои подозрения не подтвердятся, и вы помиритесь, мы сразу же переоформим его на вас двоих. Я не хочу быть причиной недоверия в вашей семье.
Я согласилась, кивнув, но глубоко в душе, в самой её потаённой и ранимой части, я всё ещё надеялась, что ошибаюсь. Что Игорь не изменяет мне, что это просто тяжёлый период, что всё наладится, и наш дом у моря станет символом нашего общего счастья, а не тем самым яблоком раздора, которое окончательно расколет наш брак.
Сделка по покупке дома состоялась в один из тех ясных, солнечных мартовских дней, когда воздух уже пахнет весной, но ещё сохраняет зимнюю свежесть. Мы с мамой и нашим семейным юристом приехали в просторный, строгий кабинет нотариуса, где уже ждали риэлтор и сам владелец — тот самый седовласый итальянец с умными, добрыми карими глазами.
— Синьора, вы делаете прекрасное приобретение, — сказал он на ломаном, но удивительно мелодичном русском. — Этот дом… он полон счастья. Я вложил в него душу. Надеюсь, и вы будете так же счастливы в нём, как была счастлива там моя семья.
Мы подписали все документы, я перевела деньги, а он с лёгкой, театральной грустью вручил мне тяжёлые, холодные ключи. Теперь дом юридически принадлежал моей маме, а я, по сути, имела к нему лишь моральное право. Мы договорились, что в случае необходимости она без лишних вопросов переоформит его на меня, но пока всё решено было оставить как есть.
По дороге домой меня переполняли самые противоречивые чувства. С одной стороны, я осуществила мечту человека, которого всё ещё любила, — у нас теперь был тот самый дом у моря. С другой стороны, я сделала это втайне, не посоветовавшись с ним, своим мужем, и, более того, оформила дом не на нас, а на свою мать. В этом был неприятный, горьковатый привкус нечестности, маленькое, но такое важное предательство, которое лежало у меня на душе тяжёлым камнем.
Но я твёрдо решила, что скажу ему всю правду, когда придёт подходящий, самый светлый момент. Объясню, что хотела сделать ему грандиозный, ни с чем не сравнимый сюрприз, потому и действовала в тайне, окутав всё завесой секретности. А вопрос с юридическим оформлением мы уж как-нибудь решим потом, когда между нами снова воцарятся мир, доверие и та самая, почти утраченная теплота. Я не могла дождаться того мгновения, когда увижу его лицо, озарённое изумлением и счастьем, когда произнесу эти заветные слова: «У нас есть дом у моря». Я до мельчайших деталей представляла его удивление, безудержную радость, ту самую, детскую, искреннюю благодарность. Может быть, думала я, этот щедрый, отчаянный подарок, эта осуществлённая мечта сумеет вернуть нам то, что мы почти потеряли — былую близость, безоговорочное доверие и ту самую, хрустальную любовь, что когда-то казалась незыблемой.
Вернувшись домой, полная предвкушения, я обнаружила, что Игоря снова нет. Я разочарованно вздохнула — ещё один бесконечный рабочий день. Решила дождаться его во что бы то ни стало. Приготовила его любимые блюда, накрыла стол с особой тщательностью, поставив в центр две толстые восковые свечи, купила бутылку дорогого итальянского вина, которое он всегда хвалил. Но Игорь не пришёл. Ни к восьми, ни к десяти, ни к полуночи. Я звонила ему раз пятнадцать, но телефон раз за разом выдавал короткие гудки, а потом и вовсе ушёл в отключённое состояние. В конце концов, усталая, разбитая и до глубины души расстроенная, я, не притронувшись к еде, легла спать в одиночестве.
Проснулась я от звука приоткрывающейся входной двери. Было уже далеко за полночь. Игорь вернулся. Я услышала, как он тихо, почти крадучись, прошёл в ванную, включил воду, потом вышел и направился на кухню, открыл холодильник. Я лежала с закрытыми глазами, притворяясь спящей, и слушала эти привычные, но сегодня такие чужие звуки. Наконец он пришёл в спальню и, соблюдая предельную осторожность, лёг рядом, стараясь не потревожить мой сон.
От него пахло свежестью — шампунем, зубной пастой, мятной жевательной резинкой, но под этими нарочито гигиеничными запахами я уловила другой, тонкий, но совершенно отчётливый — цветочный, сладковатый и вызывающе нежный аромат чужих духов. Моё сердце, уже привыкшее к боли, сжалось в ледяной комок. Значит, мама была права. Игорь изменял мне. И в этот самый день, когда я, полная надежды, готовилась подарить ему его собственную мечту, он был с другой женщиной.
Я не выдала себя. Не закатила истерику, не стала требовать немедленных объяснений. Сначала нужно было убедиться наверняка, выяснить всё до самого конца, понять, насколько серьёзны его отношения на стороне, и только потом, с холодной головой, принимать какое-либо решение. На следующее утро Игорь был непривычно бодр и даже весел. Он сам приготовил завтрак, сварил мне кофе, нежно поцеловал в щёку перед уходом на работу, словно между нами не пролегла целая пропасть из лжи и предательства.
— Сегодня, наверное, снова задержусь, милая, — бросил он на ходу, направляясь к двери. — Важная встреча с инвесторами.
— Хорошо, — тихо ответила я, а потом, сделав глубокий вдох, добавила, чувствуя, как всё внутри замирает от смеси боли и горького торжества: — А у меня для тебя новость. Я купила нам дом. У моря.
Игорь замер на пороге, развернулся. Его лицо выражало такое неподдельное, ошеломлённое изумление, что на секунду мне показалось — вот он, тот самый момент счастья. Он очень обрадовался, начал целовать и обнимать меня, но в его объятиях была какая-то лихорадочная, почти неистовая энергия, а не та нежность, которую я так ждала.
— Это невероятно! Это же моя мечта! — восклицал он, и затем, сославшись на ту самую «важную встречу», почти побежал на работу.
Весь оставшийся день я провела в странном, отрешённом состоянии, думая о том, что же делать дальше. И теперь я была бесконечно рада, что последовала материнскому совету и оформила дом на неё, что сохранила эту спасительную тайну. Возможно, мне действительно предстоит начать новую жизнь — без Игоря, но зато в своём собственном доме у моря, в том самом, о котором он так страстно мечтал.
Когда я вернулась с работы, наша шикарная квартира встретила меня непривычной, гробовой тишиной. Обычно, если Игорь приходил раньше, он включал джаз или классику, но сейчас было тихо, слишком тихо, и это молчание давило на уши. На столе в прихожей, на моей любимой мраморной консоли, лежал одинокий белый конверт с моим именем, выведенным знакомым, твёрдым почерком. Дрожащими, ватными руками я вскрыла его и достала несколько листов. Первым была короткая, отчуждённая записка от Игоря.
«Света, нам нужно поговорить. Я давно хотел сказать тебе, но не находил подходящего момента. Наш брак был ошибкой. Мы слишком разные люди, у нас разные цели и совершенно разные представления о жизни. Я подал на развод. Документы внутри. Прости. И.»
Следующие листы оказались холодными, бездушными юридическими документами — заявлением о расторжении брака и исковым заявлением о разделе совместно нажитого имущества. Игорь, с присущей ему педантичностью, требовал половину всего — и нашей новой квартиры, и… нового дома у моря.
Я опустилась на ближайший стул, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а комната начинает медленно плыть перед глазами. Развод. Раздел имущества. Все мои самые страшные подозрения оказались не просто правдой, а даже хуже, чем я могла предположить. Игорь уже давно всё для себя решил, подготовил бумаги, даже не попытавшись поговорить со мной по-человечески, выяснить, можно ли что-то спасти, можно ли остановить это падение в пропасть.
Слёзы текли по моим щекам ручьями, но это были не слёзы отчаяния или слабости. Скорее, слёзы очищения, горького и болезненного катарсиса, словно вместе с ними из меня выходило всё то напряжение, вся та боль и страх, которые я копила в себе все эти долгие месяцы. Я продала свою квартиру и купила дом у моря, как мечтал мой любимый муж. А в тот же день муж вручил мне документы на развод и раздел имущества. Ирония судьбы была столь чудовищной, что в ней уже не было места ни злости, ни обиде. Но было во всём этом кое-что, что давало мне силы выпрямить спину — тот самый дом, мой дом у моря, то место, где я смогу начать всё с чистого листа, зализать раны и найти в себе силы жить дальше.
Я встала, твёрдой рукой вытерла слёзы и начала собирать вещи. Только самое необходимое — одежду, документы, несколько самых дорогих сердцу памятных безделушек. Всё остальное — эта новая, блестящая мебель, умная техника, дизайнерские предметы интерьера, за которые мы так боролись, — пусть остаётся ему. Мне нужно было начать с чистого, пустого листа.
Пока я складывала в чемодан последние вещи — простой свитер, джинсы, несколько фотографий из старого альбома, — позвонила мама.
— Мам, — сказала я, и голос мой прозвучал удивительно спокойно, — я еду. В наш новый дом.
— Что случилось, Света? — в её голосе мгновенно зазвучала знакомая, острая тревога.
— Ты была права. Игорь подал на развод. Оставил документы на столе и исчез.
— О, Света… Мне так жал…
— Не надо, мам, — мягко, но твёрдо перебила я её. — Так даже лучше. Теперь я точно знаю, что ничего уже нельзя было спасти. И я… я благодарна судьбе, что мы успели оформить дом на тебя.
— Хочешь, я приеду к тебе? Соберусь за полчаса.
— Нет. Мне нужно побыть одной. Разобраться в себе. В своей жизни, которая теперь начинается заново. Но спасибо за предложение.
Собрав нехитрые пожитки, я вызвала такси и в последний раз оглядела квартиру, которая ещё недавно казалась мне венцом наших общих достижений, идеальным гнёздышком. Теперь она была чужой, холодной, наполненной призраками несбывшихся надежд, и я, к собственному удивлению, не испытывала ни капли сожаления, уходя отсюда и притворяя за собой тяжёлую дверь.
Дорога к моему новому, по-настоящему своему дому была долгой. Такси мчалось по ночному шоссе, а я прильнула лбом к прохладному стеклу и смотрела на мелькающие огни, думала о том, как причудливо и жестоко иногда складывается жизнь. Ещё вчера утром я с замиранием сердца представляла, как мы с Игорем вместе переедем в этот дом, как будем просыпаться под шум волн. А сейчас я ехала туда одна, с разбитым сердцем, но с странным, новым для меня чувством — чувством горького, но настоящего освобождения.
Я приехала к дому глубокой ночью. Водитель, молчаливый и сочувствующий, помог выгрузить чемоданы и, получив оплату, уехал, оставив меня одну на тёмной, залитой лунным светом улочке. Я стояла перед своим убежищем, вглядываясь в его тёмные очертания, и чувствовала странную, противоречивую смесь эмоций: едкую горечь от краха всей прежней жизни и слабый, но упрямый росток надежды на новое, неизведанное начало.
Открыв ключом дверь, я вошла внутрь. Дом был пуст и тих, но в его тишине не было ничего враждебного. Окна гостиной выходили на море, и даже в кромешной тьме я могла различить его убаюкивающий, размеренный шёпот. Я включила свет, оставила чемоданы в прихожей и босиком прошла на террасу. Полная, огромная луна висела над самым горизонтом, серебря бескрайнюю морскую гладь. Ночной бриз шевелил полы пляжных штор, принося с собой терпкий, живительный запах соли и сосновой хвои. Я глубоко, полной грудью вдохнула этот воздух и почувствовала, как что-то каменное и тяжёлое внутри меня наконец-то отпускает, расслабляется. В этом месте, я знала, я смогу быть собой. Смогу зализать раны. Смогу начать всё сначала.
Той ночью я спала на широком диване в гостиной, завернувшись в старый шерстяной плед, найденный в шкафу. Проснулась от яркого, почти слепящего солнечного света, заливавшего комнату. Новый день. Я неспешно разобрала чемоданы, разложила свои скромные пожитки по полкам, составила длинный список всего необходимого для обустройства.
По дороге сюда я заметила уютный магазинчик в посёлке — с него и решила начать. День пролетел в приятных, успокаивающих хлопотах: покупка продуктов, простого постельного белья, самой необходимой посуды. Вечером я сидела на террасе с большой чашкой травяного чая и смотрела, как солнце, пылая багрянцем, опускается в море. Телефон я выключила ещё вчера и не планировала включать. Пусть весь внешний мир, со своими требованиями и болью, немного подождёт. Мне отчаянно нужна была эта передышка, это время наедине с собой и с целительным шумом прибоя.
Следующие дни прошли в такой же размеренной, почти медитативной рутине. Я просыпалась на рассвете, завтракала на террасе, глядя на меняющееся море, потом шла на пустынный пляж — плавать, загорать, просто бродить вдоль кромки воды, собирая причудливые ракушки. Днём занималась домом, планируя небольшой, чисто косметический ремонт в спальнях. Вечерами снова сидела на террасе, читала толстые книги, которые вечно откладывала «на потом», слушала старые пластинки, найденные в чулане, или просто смотрела на бесчисленные звёзды, зажигающиеся в бархатном небе. Постепенно, день за днём, острая боль утраты и предательства притуплялась, сменяясь тихой, светлой печалью.
На пятый день моего добровольного затворничества я решила, что пора возвращаться к реальности. Со вздохом я включила телефон. Экран вспыхнул, и тут же посыпались уведомления о накопившихся сообщениях. Несколько — от мамы, тревожных и ласковых. Я сразу же перезвонила ей, чтобы заверить, что со мной всё в порядке, что я просто взяла небольшую паузу, чтобы прийти в себя. А потом… десятки звонков и сообщений от Игоря. Сначала деловые и требовательные: «Где ты?», «Куда ты пропала?», «Немедленно ответь!». Последнее, от вчерашнего дня, заставило мою кровь похолодеть: «Я знаю, где ты. Жди меня».
Откуда он мог знать? Я никому, кроме мамы, не говорила об этом месте. Мама точно, ни при каких обстоятельствах, не могла бы сказать ему. Может, он через риелтора? Но интуиция, острая и безошибочная, подсказывала, что он каким-то образом выяснил адрес и теперь уже мчался сюда. Зачем? Что ему от меня нужно? Он же сам подал на развод, сам решил всё оборвать.
Я провела беспокойный, нервный день, постоянно подходя к окну и всматриваясь в дорогу, ведущую к дому. К вечеру нервы были натянуты до предела, и я решила выпить бокал красного вина, чтобы хоть немного унять дрожь в руках. Сидела на террасе, смотрела на закат и пыталась убедить себя, что со всем справлюсь, что никакая буря меня не сломит. И тут услышала предательский звук подъезжающей машины. Хлопнула дверца. Послышались чёткие, уверенные шаги по гравийной дорожке. Я сделала глубокий, стабилизирующий вдох и медленно повернулась к входу.
На террасе, залитый последними лучами солнца, стоял Игорь. Загорелый, подтянутый, в ослепительно белой рубашке и идеально отглаженных льняных брюках. Его волосы были уложены с безупречной небрежностью, борода аккуратно подстрижена. Он выглядел так, словно только что сошёл с обложки глянцевого журнала — успешный, уверенный в себе мужчина. И только его взгляд был другим — холодным, твёрдым и бездонно расчётливым.
Вот ты где, — сказал он без всякого приветствия, и его голос прозвучал холодно и отчуждённо. — А я гадал, куда ты могла исчезнуть, словно сквозь землю провалилась.
— Здравствуй, Игорь, — спокойно, с усилием ответила я, хотя сердце колотилось в груди с такой бешеной частотой, что, казалось, вот-вот выпрыгнет. — Как ты меня нашёл?
— У тебя телефон без пароля, — он усмехнулся, коротко и беззлобно, как констатируют очевидный факт. — История поисков в браузере, сохранённые адреса… Нетрудно было догадаться, где искать свою сбежавшую жену.
Мысленно я горько выругалась самой себе — надо было быть осторожнее, предусмотрительнее, но теперь, увы, было уже поздно что-либо менять.
— Что тебе нужно? — старалась я говорить твёрдо, глядя ему прямо в глаза, в эти такие знакомые и теперь абсолютно чужие глаза. — Ты сам подал на развод, оставил документы и исчез. О чём нам, собственно, ещё говорить?
Он молча прошёл мимо меня на террасу, небрежно огляделся, оценивающе скользнув взглядом по простой мебели и виду, и присвистнул.
— Неплохо ты устроилась, надо сказать. Вид на море, свежий воздух… А я-то думал, ты где-нибудь в слезах и соплях, страдаешь, мучаешься.
— Я переживала. И страдала, — тихо сказала я. — Но потом решила, что ты не стоишь моих слёз.
— О, какие мы смелые и гордые стали! — он язвительно рассмеялся и подошёл ближе, нависая надо мной своей внезапно чужой, подавляющей физиономией. — А теперь послушай меня внимательно. Я подал на раздел имущества, и этот симпатичный домик, по закону, отойдёт мне. Так что собирай свои вещички и выметайся отсюда. Я заеду через неделю, когда закончу все формальности.
Я смотрела на него, не веря своим ушам, ощущая, как реальность медленно расползается на части. Этот человек, которого я когда-то так безумно любила, за которого вышла замуж с верой в светлое будущее, теперь был совершенно чужим, холодным, до мозга костей расчётливым и жестоким существом.
— С чего ты взял, что этот дом входит в совместно нажитое имущество? — спросила я, чувствуя, как глубоко внутри, под слоем шока и боли, начинает закипать чистый, безудержный гнев.
— Он куплен во время нашего брака, милая, — он самодовольно ухмыльнулся, наслаждаясь моментом. — Неважно, на кого оформлен. По закону, половина — моя.
Я встала, чтобы оказаться с ним на одном уровне, чтобы он перестал смотреть на меня свысока, как на букашку.
— Ты, Игорь, подлец, какого свет не видывал, — сказала я тихо, но с такой ледяной твёрдостью, что сама себя не узнала. — Я поддерживала тебя всю нашу семейную жизнь, верила в тебя, когда никто другой не верил, а ты… ты решил вот так, по-свински, поступить со мной?
Он лишь хмыкнул, презрительно скривив губы.
— Ничего личного, Света. Просто бизнес. Да и ты сама виновата — не подумала, сглупила.
— Ты прав, — кивнула я, и в горле у меня стоял горький ком. — Я сглупила. Когда связала с тобой свою жизнь. Но и ты, мой дорогой, тоже просчитался.
— Что ты имеешь в виду? — он нахмурился, и в его глазах мелькнула тень беспокойства.
— Неужели ты думал, что я не знаю о твоей… другой женщине? — я горько, беззвучно рассмеялась, и этот смех был похож на стон. — Или ты считал, что моё молчание — это знак того, что я всё поняла и смирилась?
Он молчал, лишь желваки заиграли на его скулах, выдавая внутреннее напряжение.
— Я не полная дура, Игорь, — продолжала я, и с каждым словом моя уверенность росла. — У меня есть люди, которые вовремя открыли мне глаза. И я… я приняла кое-какие меры предосторожности.
— Какие ещё меры? — его голос внезапно стал напряжённым и резким.
— Этот дом, — я обвела рукой пространство вокруг себя, — куплен на мои личные деньги. Деньги от продажи моей добрачной квартиры. И у меня есть все документы, подтверждающие этот факт.
Он побледнел, но почти мгновенно взял себя в руки, пытаясь сохранить маску уверенности.
— Неважно! Суд разберётся! Если дом куплен во время брака…
— Дом оформлен не на меня, — холодно перебила я его. — Он принадлежит моей матери. Я просто живу здесь, по её доброй воле. Так что, Игорь, можешь не надеяться, что получишь здесь хотя бы камушек.
Он замер, переваривая эту информацию, и я видела, как в его голове с бешеной скоростью прокручиваются варианты, и все они оказываются проигрышными.
— Раздел, конечно, будет, — продолжала я, наслаждаясь минутным, но таким сладким торжеством. — Квартиру мы поделим, ипотеку тоже — я вложила в неё не меньше твоего.
— Ах ты, дрянь! — прошипел он, и внезапно, с неконтролируемой яростью, ударил кулаком о дверной косяк в сантиметрах от моего лица.
Я инстинктивно отскочила, но странным образом не почувствовала страха — только леденящую душу брезгливость к этому человеку, который когда-то казался мне воплощением идеала.
— К слову, — сказала я, делая шаг вперёд, — по всему периметру стоят камеры. Это был блеф, но я отчаянно надеялась, что он сработает. — Твой милый «маневр» я покажу в суде. Можешь готовиться выплачивать мне компенсацию за моральный вред.
Игорь резко изменился в лице, отступил на шаг, его уверенность вдруг растаяла, как дым.
— Ты блефуешь, — пробормотал он, но в его голосе уже слышалась неуверенность.
— Проверь, — я пожала плечами с напускным безразличием, хотя колени у меня подкашивались.
Он окинул взглядом террасу, дом, сад, словно вглядываясь в листву в поисках несуществующих камер наблюдения, потом сжал кулаки и сквозь стиснутые зубы процедил:
— Мы ещё посмотрим, кому достанется этот дом.
— Уже посмотрели, — я улыбнулась с превосходством, которого на самом деле не чувствовала, но которое было моим единственным оружием. — Он мой. Вернее, моей мамы. А теперь, пожалуйста, уходи. Это частная территория, и ты здесь нежеланный гость.
Игорь смерил меня долгим, ненавидящим взглядом, в котором читалась злоба и осознание поражения, потом резко развернулся и зашагал к своей дорогой машине. Я слышала, как он с силой, с грохотом, завёл двигатель, как колёса заскользили по гравию, унося его прочь от моего дома, от моей новой, только начинающейся жизни. Я глубоко, с облегчением, вздохнула, осознавая, что только что встретилась с ним лицом к лицу и не сломалась, не поддалась ни на его угрозы, ни на откровенные манипуляции. Я защитила свой дом. Я защитила своё будущее.
Не унывай, — сказала я ему, проходя мимо в коридоре здания суда после окончания последнего заседания, и в моём голосе не было ни злорадства, ни горечи, лишь лёгкая, почти отстранённая ирония. — Зато теперь ты свободен. Искать новые… горизонты.
Он бросил на меня злобный, полный бессильной ярости взгляд, но ничего не ответил, лишь сжал папку с документами так, что костяшки его пальцев побелели. Я видела его в тот день в последний раз и, к собственному удивлению, чувствовала лишь огромное, всеобъемлющее облегчение, словно с плеч свалилась тяжёлая, века пролежавшая там каменная глыба — облегчение от того, что этот человек, принёсший мне столько боли, больше никогда не будет частью моей жизни.
После развода я окончательно переехала в дом у моря, навсегда. Я уволилась с работы, решив сделать осознанную паузу в своей стремительной карьере, чтобы наконец-то, без суеты и чужих ожиданий, понять, чего же я хочу на самом деле, какой должна быть моя жизнь, когда она принадлежит только мне. У меня были сбережения, которые позволяли не спешить с поиском нового места, и я с наслаждением погрузилась в медленный, целительный ритм нового существования.
Постепенно, день за днём, я обустраивала дом, делая его по-настоящему своим, вкладывая в каждую мелочь свою душу и свои, а не навязанные кем-то, предпочтения. Я покрасила стены в спальне в нежный мятно-зелёный цвет, который всегда обожала, но который Игорь считал слишком «женственным» и «несерьёзным». Я обставила гостиную так, как мне нравилось — с глубокими, уютными креслами для долгих вечеров с книгой, с открытыми полками, заставленными до потолка любимыми романами, с большим деревянным столом для будущей работы, какой бы она ни была.
В саду я с упоением копалась в земле: посадила плетистые розы и лаванду, чей аромат смешивался с морским бризом, маленькие оливковые деревца и миндаль, разбила небольшой, но аккуратный огород, где с гордостью выращивала зелень и овощи для своего стола. По выходным я стала ходить на шумный, колоритный местный рынок, где покупала свежайшие фрукты, домашний сыр и душистое оливковое масло у самих производителей, постепенно заводя знакомства среди соседей — таких же, как я, владельцев домов у моря, многих из которых связала любовь к этому месту и размеренному образу жизни.
Спустя ровно год после развода я официально переоформила дом на себя. Мама настояла на этом, говоря, что это моя крепость, моё заслуженное убежище, и он должен принадлежать мне без всяких условностей.
— Ты заслужила его, Света, — сказала она, подписывая документы в кабинете нотариуса и глядя на меня с безграничной нежностью и гордостью. — Своей предусмотрительностью. И своей силой. Я бесконечно горжусь тобой.
В тот вечер мы сидели на террасе, смотрели на величественный закат, окрашивающий море в розовые и золотые тона, и пили шампанское, тихо празднуя новый, светлый этап моей жизни.
— Знаешь, мам, — сказала я, глядя на бескрайнюю водную гладь, — я никогда не думала, что буду по-настоящему счастлива одна. Всегда представляла себя частью пары, частью семьи. Но теперь я понимаю, что могу быть счастлива и так. В своём доме. Со своими мыслями. Со своей, такой выстраданной, свободой.
Мама улыбнулась своей мудрой, всепонимающей улыбкой и сжала мою руку.
— Ты ещё встретишь кого-то, кто будет по-настоящему достоин тебя, кто оценит и твою силу, и твою независимость. Но даже если и нет… ты всё равно проживёшь долгую и счастливую жизнь. Потому что ты научилась самому главному — быть счастливой сама по себе.
И я знала, что она права. Я научилась ценить себя, свои, а не чужие, желания, свои, а не навязанные, мечты. Научилась слушать свой внутренний голос и безоговорочно верить своим чувствам. Научилась, наконец, строить свою жизнь так, как хочу я, а не так, как ожидает кто-то другой.
Иногда, особенно тёплыми, безмятежными вечерами, когда я сидела на террасе с бокалом прохладного вина и наблюдала, как последние лучи солнца играют на гребнях волн, я думала об Игоре. Не с болью или горечью, а с лёгкой, светлой грустью и, что было удивительнее всего, с тихой благодарностью. Благодарностью за тот суровый, но бесценный урок, который он мне преподал.
Урок о том, как важно оставаться верной себе, как важно слышать шёпот собственной интуиции и как важно не бояться начинать всё с чистого листа, каким бы страшным это начало ни казалось. В такие моменты я поднимала бокал и мысленно произносила тост за новые начинания, а море, словно соглашаясь со мной, своим мощным, ритмичным шумом дарило мне ощущение бесконечных возможностей, что лежали теперь передо мной, ждали, чтобы их открыли.
А потом я возвращалась в дом. Мой дом. Моё убежище. Моё место силы. И я знала твёрдо и непоколебимо: какие бы испытания ни приготовила мне судьба в будущем, я справлюсь с ними. Потому что я уже прошла через самое трудное — через предательство самого близкого человека, через крушение всех надежд и совместных планов. И я не просто выжила. Я стала сильнее. Я стала мудрее. Я стала счастливее.
И каждое утро, просыпаясь под убаюкивающий шум волн, я мысленно благодарила судьбу за этот дом у моря, за эту новую жизнь, за шанс начать всё заново. И за то, что в самый критический момент нашла в себе силы сделать тот самый, правильный шаг: продать квартиру, купить дом, оформить его на маму и тем самым защитить своё будущее.