– Ну кто так мангал ставит, Валентина? Ветер же с реки, весь дым сейчас в дом потянет. Да и беседка у вас, честно говоря, покосилась. Я бы на твоем месте давно зятя припряг, пусть переделывает. А то ишь, расслабились.
Геннадий Иванович, сват, стоял посреди аккуратно подстриженного газона в ослепительно белых шортах и панаме, словно только что сошел с трапа круизного лайнера, а не вылез из душной машины после двух часов по пробкам. Он картинно упер руки в бока, оглядывая владения Валентины Петровны с видом строгого ревизора, которому поручили оценить убыточное хозяйство.
Валентина, стоявшая на коленях в грядке с клубникой, медленно выпрямилась. Спина привычно отозвалась тупой ноющей болью, но она не подала виду. Только стряхнула землю с перчаток и поправила выбившуюся из–под косынки прядь седых волос.
– Здравствуй, Гена, – спокойно ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – И тебе не хворать. Мангал там стоит уже десять лет, и дым в дом еще ни разу не заходил. А беседка не покосилась, это у тебя, может, с дороги голову повело. Или просто уклон участка такой, дренаж мы делали.
Геннадий Иванович хохотнул, но как–то снисходительно, обидно.
– Ой, Валя, вечно ты споришь. Я же как лучше хочу, совет даю. У меня, сам знаешь, глаз–алмаз, я на стройке прорабом пять лет оттрубил в молодости. Ладно, где там мой шезлонг? Я, признаться, уморился. Устал в городе, духота страшная, хоть тут кислородом подышать. А вы чего застыли? Миша, Лена, доставайте сумки, там мясо маринованное, фирменное. Вечером шашлык с меня, то есть маринад с меня, а жарить уж вы сами, я дым не люблю.
Он направился к тенистой яблоне, где обычно стояли садовые качели, всем своим видом показывая, что прибыл барин, и холопы могут начинать радоваться.
Валентина переглянулась с мужем, Николаем. Тот стоял у сарая с молотком в руке, собираясь чинить тот самый забор, который сват сейчас раскритиковал бы в пух и прах. Николай лишь тяжело вздохнул и развел руками, мол, терпи, Валюша, родня все–таки. Дети поженились, внуков ждем, нельзя отношения портить.
Эта история тянулась уже третий год. С тех пор, как их дочь Лена вышла замуж за Мишу, сына Геннадия Ивановича и его супруги, тихой и незаметной Ларисы Сергеевны, дача Валентины превратилась в место паломничества. Но если Лариса всегда старалась помочь – то посуду помоет, то салатик порежет, то Геннадий воспринимал дачу сватов как свой личный загородный клуб "все включено".
Он приезжал, занимал самое удобное место, требовал холодного пива и начинал руководить. Его советы сыпались как град на молодые посевы: не там копаете, не так поливаете, не то сажаете. При этом сам он за три года палец о палец не ударил. Даже когда все семейство дружно копало картошку, Геннадий сидел под зонтиком, разгадывал кроссворды и жаловался на радикулит, который, однако, чудесным образом проходил, как только на стол ставили запотевший графинчик.
В этот раз Валентина решила, что чаша ее терпения не просто переполнилась, а дала трещину. Весна выдалась тяжелая, дожди размыли дорожки, нужно было много работать, чтобы привести участок в порядок. Николай уже не мальчик, сердце пошаливает, а он тянет все на себе. Миша, зять, парень хороший, но работает программистом, глаза от компьютера красные, ему бы отоспаться, а не грядки копать, хотя он и не отказывается. А тут этот... "прораб" в белых шортах.
День прошел в привычной суете. Валентина крутилась на кухне и в огороде, Николай чинил забор, молодежь полола морковь. Геннадий Иванович перемещался по участку вместе с тенью, как солнечные часы, и комментировал процесс.
– Коля, ну ты гвоздь–то криво вбиваешь! – кричал он от яблони. – У тебя молоток не сбалансирован. И доску надо было олифой пройти сначала. Эх, всему вас учить надо.
Николай только зубами скрипел, но молчал. Он был человеком мягким, интеллигентным, конфликтовать не умел. А вот у Валентины характер был другой. Она тридцать лет проработала в школе завучем, и дисциплину любила, как любят порядок в аптеке.
Вечером, когда сели ужинать в той самой "покосившейся" беседке, Геннадий, разомлевший от еды и свежего воздуха, поднял тост.
– Ну, за хозяев! Хорошо у вас тут, душевно. Правда, комары кусают, надо бы вам участок обработать химией. Я читал, есть средства. В следующий раз привезу название, купите, опрыскаете. А то отдыхать мешают.
– Спасибо за совет, Гена, – сухо сказала Валентина, не притрагиваясь к бокалу. – Только у нас тут не санаторий. Химию мы не любим, у нас все экологически чистое. И комары – часть природы.
– Ой, да брось ты, Петровна! – махнул рукой сват. – "Природа". Лень просто возиться, так и скажи. Мы же люди городские, нам комфорт нужен. Вот я планирую в августе в отпуск пойти, так я к вам на две недельки заскочу. Поживу, рыбу половлю. Ты, Коля, лодку–то подготовил? А то в прошлом году она у тебя текла.
За столом повисла тишина. Лена испуганно посмотрела на мать, зная, что это "заскочу на две недельки" прозвучало как объявление войны. Лариса Сергеевна, жена Гены, робко дернула мужа за рукав:
– Гена, ну неудобно же людей стеснять...
– Цыц, мать! – оборвал ее Геннадий. – Какое стеснение? Мы же одна семья! Сваты нам рады, правда, Валя? Я вот думаю, надо бы вам баньку перестроить. Тесновата она. Я чертежик набросаю, вы пока материалы закупайте, а я как приеду – буду руководить стройкой. Мишку подключим, Колю.
У Валентины внутри что–то щелкнуло. Громко так, отчетливо. Словно предохранитель перегорел. Она медленно положила вилку, вытерла губы салфеткой и посмотрела на свата долгим, немигающим взглядом. Таким взглядом она обычно смотрела на прогульщиков перед отчислением.
– Руководить, значит, будешь? – тихо переспросила она.
– А то! Опыт не пропьешь! – самодовольно ухмыльнулся Геннадий, не замечая грозовых туч, сгущающихся над столом.
– Хорошо, – сказала Валентина и встала. – Раз ты такой специалист и так радеешь за наше хозяйство, будет тебе руководство.
Она ушла в дом, оставив гостей в недоумении. Вернулась через минуту, неся в руках новенькую, остро наточенную штыковую лопату с удобным черенком, и пару старых, но крепких брезентовых рукавиц.
Подойдя к свату, она с грохотом поставила лопату рядом с ним, вонзив ее в землю.
– Вот твой инструмент, главный инженер, – отчеканила она.
Геннадий поперхнулся огурцом.
– Это... зачем? Ты чего, Валя, шутишь?
– Никаких шуток, – голос Валентины звенел сталью. – Ты, Гена, три года к нам ездишь. Три года ешь, пьешь, советы раздаешь. А пользы от тебя – как от козла молока, уж прости за прямоту. Завтра утром, пока солнце не в зените, вот этот участок за баней, где мы под новую теплицу место наметили, должен быть вскопан. Там целина, дерн крепкий, Коле одному не справиться, спина у него. А ты мужик здоровый, кровь с молоком, сам хвастался. Вот и покажи класс.
Геннадий побагровел. Его шея надулась, как у индюка.
– Ты что, сдурела, баба? Я к тебе в батраки не нанимался! Я гость! Я отдыхать приехал! У меня давление, между прочим!
– Давление у тебя от обжорства и лени, – отрезала Валентина. – А условие мое такое. Хочешь отдыхать – отдыхай. Но тогда в следующий раз приезжаешь только по приглашению. И не на две недели, а на чай, часа на три. А если хочешь жить здесь как родня, как член семьи, на всем готовом – изволь вкладываться. У нас на даче правило простое: кто не работает, тот не ест. И не командует.
– Коля! – взвизгнул Геннадий, ища поддержки у хозяина. – Ты слышишь, что твоя жена несет? Уйми ее! Это же хамство!
Николай Петрович медленно поднял глаза, посмотрел на красное лицо свата, потом на решительную фигуру жены. В его глазах мелькнули веселые искорки.
– А Валя права, Гена. Тяжело мне одному. А ты все говоришь, что прораб, что сильный. Вот и помоги по–родственному. А то как–то некрасиво получается. Мы пашем, а ты только критикуешь.
– Ах так... – Геннадий вскочил, опрокинув стул. – Ну и пожалуйста! Ну и черт с вами! Ноги моей здесь не будет! Лариса, собирайся, мы уезжаем! Миша, вези нас домой!
Миша, зять, опустил глаза в тарелку. Ему было стыдно за отца, но и перечить он не привык. Лена сжала руку мужа под столом.
– Пап, – тихо сказал Миша. – Я выпил вина. Я за руль не сяду. И такси сюда не поедет в ночь, дорога плохая.
– Пешком пойду! – рявкнул Геннадий, но энтузиазма в его голосе поубавилось. До электрички было пять километров лесом, а комары, про которых он так красноречиво говорил, уже начинали свою вечернюю охоту.
– Иди, – спокойно разрешила Валентина. – Только калитку за собой закрой, чтоб собаки не набежали.
Геннадий потоптался на месте, сопя и пыхтя. Идти в ночь по лесу ему совсем не улыбалось. Гордость боролась с комфортом и страхом. Победил, как обычно, здравый смысл, приправленный трусостью.
– Ладно, – буркнул он, садясь обратно. – Переночуем, а утром уедем. Но ты, Валя, запомни этот момент. Ты семью разрушаешь из–за куска грядки.
Утром Валентина проснулась рано, как обычно, в шесть. Солнце только золотило верхушки сосен, на траве лежала густая роса. Она вышла на крыльцо, потягиваясь и вдыхая прохладный, влажный воздух.
И замерла.
На том самом участке за баней, где планировалась теплица, кто–то был. Валентина прищурилась. В одних тренировочных штанах и старой тельняшке Николая, которую он, видимо, нашел в предбаннике, там орудовал лопатой Геннадий.
Он копал зло, яростно, вгрызаясь в землю, словно это была не почва, а его личный враг. Он пыхтел, отфыркивался, то и дело вытирал пот со лба предплечьем, но не останавливался. Брезентовые рукавицы, выданные Валентиной, валялись рядом – видимо, мешали.
Валентина тихонько вернулась в дом, стараясь не скрипеть половицами. Она разбудила мужа.
– Коля, вставай. Посмотри в окно.
Николай подошел к окну, протер заспанные глаза и присвистнул.
– Ну дает... Не ожидал. Думал, будет спать до обеда, а потом скандал закатит и уедет.
– Видно, задело его, – задумчиво сказала Валентина. – Мужское самолюбие – страшная сила, если на правильную кнопку нажать. Ладно, пойду оладьи печь. Работника кормить надо.
К девяти утра, когда все семейство собралось на завтрак, Геннадий ввалился в кухню. Он был грязен, потный, волосы слиплись, на руках алели свежие мозоли, но глаза... Глаза у него горели каким–то диким, шальным огнем победителя.
Он прошел к умывальнику, долго и шумно плескался, смывая грязь. Потом сел за стол, оглядел присутствующих. Все молчали, ожидая взрыва.
– Ну что, – хрипло сказал Геннадий, отламывая огромный кусок хлеба. – Вскопал я вашу целину. Камни там у вас, Петровна, чертовы камни. Два раза лопату чуть не погнул. Но я их выкорчевал. Все до единого.
Валентина поставила перед ним тарелку с горкой пышных, горячих оладий и миску домашней сметаны.
– Спасибо, Гена, – сказала она просто, без иронии. – Это большое дело. Коля бы неделю там ковырялся.
Геннадий посмотрел на нее исподлобья, но злости в его взгляде уже не было. Была усталость и какое–то новое, непривычное чувство собственного достоинства. Не того, надуманного, "прорабского", а настоящего, мужицкого.
– Да ладно, – махнул он рукой, отправляя оладушек в рот. – Чего там... Земля, правда, тяжелая, суглинок. Надо бы песка добавить и торфа, иначе помидоры у тебя задохнутся. Я вон посмотрел, пока копал – структура почвы плотная.
Он начал жевать, а потом вдруг усмехнулся.
– А знаешь, Валя... Хорошо пошло. Сначала думал – помру, сердце выскочит. А потом разошелся. Кровь разогнал. Спина, веришь ли, прошла! Вчера ныла, а сейчас как новая.
– Трудотерапия, – улыбнулся Николай. – Лучшее средство от всех болезней.
Весь день Геннадий был сам не свой. Он не лег в шезлонг. После завтрака он снова пошел к вскопанному участку, ходил там, мерил шагами, что–то бормотал. Потом нашел в сарае грабли и начал разбивать комья земли.
– Гена, отдохни! – кричала ему жена, Лариса. – Тебе же вредно много!
– Отстань, мать! – отмахивался он. – Не видишь, ровняю. А то как бык поссал, неровно будет. Теплицу ставить надо на ровную поверхность.
К вечеру он так умотался, что еле ноги волочил. Но когда сели ужинать, он не требовал обслуживания. Он сам взял шампуры, сам пошел к мангалу.
– Я пожарю, – сказал он коротко. – Коля, отдыхай. Ты забор доделал, молодец, ровно вышло.
Валентина наблюдала за ним и не узнавала. Куда делась спесь? Куда делись капризы? Перед ней сидел уставший, нормальный мужчина, который сделал дело и теперь имел полное право на отдых.
Когда стемнело, и над столом зажгли лампу, Геннадий, попивая чай с мятой, вдруг сказал:
– Валь, ты это... прости за вчерашнее. Перегнул я. Привык, понимаешь, в кабинете сидеть, бумажки перекладывать. Забыл уже, как оно – руками–то. А тут... вроде как живым себя почувствовал.
– Да ладно, Гена, кто старое помянет, – примирительно ответила Валентина. – Главное, что поняли друг друга.
– Поняли, – кивнул он. – Но про баню я серьезно. Тесная она у вас. Я тут прикинул, пока копал... Если пристройку сделать с севера, можно там предбанник расширить. Я, конечно, копать под фундамент больше не буду, увольте, годы не те. Но материалами помогу. У меня есть выходы на лесопилку, хорошую вагонку по дешевке возьмем. И зятя своего пришлю, пусть отрабатывает, а то пузо отрастил за компьютером.
Миша поперхнулся чаем, но промолчал. Спорить с отцом, когда тот вошел в раж созидания, было бесполезно.
– Договорились, – улыбнулась Валентина. – Материалы с тебя, работа с молодых, а с нас – борщ и пироги. И баня.
– И веники, – добавил Геннадий. – Я дубовые люблю. Березовые – это для дамочек.
С тех пор многое изменилось. Геннадий Иванович не стал идеальным дачником, нет. Он все так же любил поворчать, все так же давал советы, но теперь эти советы были подкреплены делом. Приезжая на дачу, он первым делом переодевался в старые штаны, которые теперь специально хранил в шкафу в гостевой комнате, и шел делать обход.
– Так, Петровна, – говорил он деловито. – Я смотрю, яблоню тлю заела. Надо обрабатывать. Я в багажнике опрыскиватель привез, сам сделаю, а то вы нахимичите.
Он больше не лежал в шезлонге целыми днями. Он нашел себе нишу – техническое обеспечение. Починить кран, смазать петли, наладить насос – это стало его епархией. Копать он по–прежнему не любил, но и других за это не презирал, а наоборот, уважительно цокал языком, глядя на прополотые грядки.
А ту самую лопату Валентина спрятала в дальний угол сарая. Как напоминание. Но однажды, когда Геннадий приехал весной и увидел, что снег с крыши сарая свалился огромной глыбой, перегородив проход, он сам пошел в сарай, нашел эту лопату и молча начал разгребать завал.
Валентина смотрела на него из окна кухни и думала о том, что люди меняются. Редко, со скрипом, через сопротивление, но меняются. Если поставить их в правильные условия. И если не бояться сказать твердое "нет" тогда, когда это необходимо.
Вечером они сидели у костра. Геннадий, уставший, но довольный, рассказывал Николаю о политике, размахивая шампуром как указкой.
– ...вот если бы они там, наверху, хоть раз лопату в руки взяли, – вещал он, – может, и законы были бы для людей!
Валентина слушала и улыбалась в темноту. Дача жила своей жизнью, примиряя и воспитывая всех, кто ступал на ее землю. И сват, который когда–то приехал барином, стал здесь своим. Не гостем, а частью этой земли, в которую вложил свой пот. А это, как известно, сближает крепче любой кровной связи.
Если рассказ показался вам жизненным и интересным, подписывайтесь на канал и ставьте лайк, впереди еще много историй.