– Мама, ты нас вообще слышишь? Мы уже путевки оплатили! Деньги немалые, между прочим. Невозвратный тариф! Ты хочешь, чтобы мы сто пятьдесят тысяч просто так туроператору подарили?
Полина стояла посреди гостиной, уперев руки в бока. Ее голос, обычно мелодичный и ласковый, сейчас звенел металлическими нотками, от которых у Надежды Павловны мгновенно начинала болеть голова в области висков. Дочь смотрела на мать с искренним возмущением, словно та только что призналась в страшном преступлении, а не просто отказалась менять свои планы на лето. Рядом с Полиной, переминаясь с ноги на ногу, стоял зять, Антон. Он старался не смотреть на тещу, делая вид, что очень заинтересован узором на ковре, но всем своим видом поддерживал супругу.
Надежда Павловна медленно опустилась в кресло, стараясь, чтобы движения выглядели спокойными, хотя внутри у нее все дрожало. Ей было шестьдесят два года, она всего два года как вышла на пенсию и, честно говоря, только начала чувствовать вкус жизни.
– Полина, – тихо, но твердо произнесла она. – Я слышу тебя прекрасно. И про путевки, и про деньги. Но я еще месяц назад вам сказала: этим летом я внуков на все три месяца не возьму. У меня свои планы. Я купила путевку в санаторий в Кисловодск, мне нужно суставы подлечить. А потом я хочу заняться дачей. Для себя, понимаешь? Не для того, чтобы кормить ораву, а чтобы цветы развести, гамак повесить.
– Какой гамак, мама? – всплеснула руками дочь. – Ты о чем вообще думаешь? У тебя двое внуков! Артему семь, Денису пять. Им нужен свежий воздух, витамины, бабушкина забота! А мы с Антоном три года в отпуске не были. Мы пашем как лошади, ипотеку платим, тебя, между прочим, подарками не обделяем. Неужели ты не можешь войти в положение и помочь родной дочери?
– Я помогала вам прошлым летом, – напомнила Надежда Павловна. – И позапрошлым тоже. Вы привозили мальчишек в июне и забирали в конце августа. Я три месяца стояла у плиты, стирала, разнимала драки, лечила разбитые коленки и слушала истерики, потому что вы их совсем разбаловали. Я к сентябрю была выжата как лимон. У меня давление скакало так, что скорую вызывали. Ты забыла?
– Ой, ну не надо преувеличивать! – отмахнулась Полина. – Подумаешь, давление. У всех давление. Таблеточку выпила и пошла. Зато внуки присмотрены, накормлены. А сейчас ты нас просто подставляешь. Мы рассчитывали на тебя!
– Я предупреждала, – стояла на своем Надежда Павловна. – Я говорила вам еще зимой: ищите лагерь, нанимайте няню или берите отпуска по очереди. Я не нанималась работать круглосуточной бесплатной нянькой. Я мать и бабушка, а не обслуживающий персонал.
Полина переглянулась с мужем. Взгляд у нее стал жестким, холодным. Таким Надежда Павловна дочь почти не видела, и от этого стало не по себе.
– Значит, так, – процедила Полина. – Мы путевки сдавать не будем. Мы летим через две недели. Мальчиков привезем к тебе. И это не обсуждается. Ты на пенсии, делать тебе нечего, сидишь целыми днями, сериалы смотришь. Вот и займешься делом.
– Я не возьму их, Полина. Я уезжаю в Кисловодск.
– Никуда ты не поедешь! – вдруг рявкнула дочь, теряя контроль. – Ты что, не понимаешь? Если ты нам не поможешь, мы... мы будем вынуждены принять меры.
– Какие еще меры? – Надежда Павловна почувствовала, как холодок пробежал по спине.
– Такие, – вступил в разговор Антон, наконец подняв глаза. Голос у него был тягучий, неприятный. – Надежда Павловна, мы тут подумали... Раз вы так устаете от родных внуков, раз вам тяжело, давление скачет, суставы болят... Может, вы уже просто не в состоянии за собой ухаживать? Может, возраст берет свое? Деменция, знаете ли, начинается незаметно. Сначала эгоизм просыпается, потом агрессия к близким, забывчивость...
– Что ты несешь? – Надежда Павловна даже приподнялась в кресле. – Какая деменция? Я в здравом уме!
– Это вам так кажется, – ядовито улыбнулась Полина. – А со стороны виднее. Человек, который отказывается помочь единственной дочери в критической ситуации, явно не в себе. В общем так, мама. Или ты берешь мальчиков на все лето, и мы закрываем эту тему, или мы с Антоном начинаем оформлять документы.
– Какие документы? – шепотом спросила Надежда Павловна.
– В пансионат, – спокойно ответила дочь. – В дом престарелых, по-простому. Есть очень хорошие заведения, платные. Мы твою квартиру сдадим, пенсии твоей добавим и будешь там жить. Под присмотром врачей, в покое, как ты и хотела. Никаких внуков, никаких забот. Кашка по расписанию, прогулки за ручку с медсестрой. Раз ты стала такой немощной, что два пацана тебе в тягость, значит, жить одной тебе опасно.
В комнате повисла тишина. Тиканье старых настенных часов казалось оглушительным. Надежда Павловна смотрела на дочь и не узнавала ее. Неужели эта женщина с перекошенным от злости лицом – та самая девочка, которой она заплетала косички, которой шила платья на утренники, ради которой отказывала себе во всем в тяжелые девяностые?
– Вон, – тихо сказала Надежда Павловна.
– Что? – не поняла Полина.
– Вон из моего дома! – закричала Надежда, вскакивая на ноги. – Оба! Чтобы духу вашего здесь не было!
– Ну, мы пойдем, – усмехнулся Антон, беря жену за локоть. – Подумайте, Надежда Павловна. У вас время до вечера. Завтра мы привезем вещи мальчишек. Если будете упрямиться – вызовем психиатрическую бригаду, скажем, что вы кидались на нас. Соседи подтвердят, что вы часто кричите. А там и до опекунства недалеко.
Они ушли, громко хлопнув дверью. Надежда Павловна осталась одна в пустой квартире, которая вдруг показалась ей чужой и холодной. Ноги подкосились, и она снова упала в кресло, хватаясь за сердце. Слезы душили, но плакать не получалось – был только сухой, царапающий горло ком.
Первой мыслью было позвонить подруге, Любе. Они дружили сорок лет, работали вместе в бухгалтерии. Люба была женщиной боевой, знающей законы и жизнь.
– Люба, они меня сдать хотят, – прошептала Надежда в трубку, как только услышала знакомое «Алло». – В дом престарелых. Квартиру забрать. Сказали, если внуков не возьму – признают недееспособной.
– Кто?! Полинка твоя? – голос Любы взвился вверх. – Да ты что, Надя, воды выпей! Успокойся и расскажи толком.
Надежда, сбиваясь и всхлипывая, пересказала разговор.
– Так, подруга, отставить панику! – скомандовала Люба через пять минут. – Во-первых, никто тебя никуда не сдаст. У нас в стране это не так просто делается. Чтобы человека признать недееспособным, нужно решение суда, нужна экспертиза. Ты у психиатра на учете состоишь? Нет. Память у тебя – дай бог каждому, ты до сих пор все телефоны наизусть помнишь. Квартира на ком?
– На мне. Приватизирована только на меня, Полина тогда уже выписалась к Антону.
– Вот! Это твоя частная собственность. Никто не имеет права тебя выселить или что-то с твоим жильем сделать без твоего согласия. А то, что они пугают... Это, Надя, шантаж чистой воды. Они просто на испуг тебя берут, пользуются тем, что ты у нас мягкая и интеллигентная. Думают, бабушка испугается казенного дома и сразу в позу покорности встанет.
– Люба, но они сказали про бригаду... Что скажут, будто я кидалась.
– Пусть говорят. Ты сейчас же идешь в поликлинику. Прямо сейчас. Идешь к терапевту, меряешь давление, жалуешься на стресс из-за конфликта с родственниками. Пусть в карте запись сделают. Потом идешь к психиатру, да-да, не бойся! И берешь справку, что ты здорова, адекватна и на учете не состоишь. Это будет твоя броня. И еще, Надя... Тебе нужно сменить замки.
– Замки? – ужаснулась Надежда Павловна. – Как же так? У Полины же ключи, вдруг что случится...
– Случилось уже, Надя! Твои дети пригрозили тебе тюрьмой, по сути. Ты понимаешь, что они не о тебе заботятся, а о своем комфорте и твоих метрах квадратных? Если у них ключи есть, они завтра тебе внуков завезут, дверь захлопнут и уедут. И что ты будешь делать? В полицию детей сдашь? Нет. Будешь сидеть. Меняй замки немедленно. Я сейчас приеду, мастера вызовем.
Следующие два дня прошли как в тумане, но Надежда Павловна действовала четко по инструкции подруги. Страх отступил, сменившись холодной, тяжелой обидой. Она сходила к врачам. Терапевт, пожилая женщина, увидев давление 180 на 100, покачала головой и все подробно записала: «Жалобы на угрозы со стороны родственников, психоэмоциональное перенапряжение». Психиатр, молодой внимательный парень, побеседовал с ней полчаса, провел тесты и выдал заключение: когнитивные функции в норме, признаков расстройства нет.
– Вы, Надежда Павловна, здоровее многих молодых, – улыбнулся он. – А родственникам, если будут давить, скажите, что статья за доведение до самоубийства или за вымогательство у нас в Уголовном кодексе имеется.
С этими бумагами Надежда почувствовала себя увереннее. Вечером того же дня пришел мастер и поменял личинку замка. Новый ключ приятно холодил руку. Это был ключ от ее свободы.
На следующее утро, как и обещали, приехали дети. Надежда Павловна видела в окно, как к подъезду подрулила машина зятя. Из нее вывалились двое мальчишек, Артем и Денис, и сразу начали носиться по клумбам, срывая только что высаженные соседкой тюльпаны. Полина доставала из багажника огромные сумки с вещами.
Они поднялись на этаж. Раздался звук вставляемого ключа. Ключ не повернулся. Повозившись пару минут, Полина начала звонить в дверь. Сначала коротко, потом длинно, настойчиво.
Надежда Павловна сидела на кухне с чашкой чая. Рядом сидела Люба для моральной поддержки.
– Звонят, – констатировала Люба. – Не открывай.
Телефон Надежды разрывался. Звонила Полина, звонил Антон. Наконец, Надежда взяла трубку.
– Мама! Ты что, спишь? Мы дверь открыть не можем! Замок заело! Открывай, мы детей привезли!
– Замок не заело, Полина, – спокойно ответила Надежда Павловна. – Я его поменяла.
– Что?! Зачем? Ты с ума сошла? Открывай немедленно! Дети устали, им в туалет надо!
– Дети могут сходить в туалет у вас дома или в кафе. Я вам дверь не открою. И внуков я не возьму.
– Ты... ты пожалеешь! – закричала Полина так, что было слышно даже без телефона, через дверь. – Антон, ломай дверь! У бабки крыша поехала! Я же говорила, она опасна!
– Не советую, – громко сказала Люба, подойдя к двери. – Я свидетель, Любовь Ивановна. Полиция уже вызвана, едет наряд. Попытка взлома чужого жилища – статья 139 УК РФ. А еще у нас есть медицинское освидетельствование от вчерашнего числа, что Надежда Павловна полностью здорова. Так что ваша сказка про сумасшедшую бабушку не пройдет.
За дверью притихли. Слышно было, как Антон что-то бурчит жене.
– Мама, – голос Полины стал жалобным, плаксивым. – Ну что ты устраиваешь? Мы же опоздаем на самолет! У нас вылет завтра утром! Куда мы денем детей?
– Это ваши дети, Полина. Ваша ответственность. Я своих детей вырастила. Я вырастила тебя, дала образование, помогла с первым взносом на ипотеку. Я свой долг выполнила. А теперь я хочу пожить для себя.
– Ты эгоистка! – взвизгнула дочь. – Я тебя ненавижу! Ты мне больше не мать! Сдохнешь там одна в своей квартире, стакана воды никто не подаст!
– Уж лучше самой за водой сходить, чем такой стакан из твоих рук принять, в который ты яду подмешать готова ради квартиры, – ответила Надежда Павловна и нажала отбой.
Она слышала, как они еще минут десять шумели на лестничной площадке, как плакали дети, которые хотели к бабушке и мультиков, как матерился Антон, таская сумки обратно в лифт. Потом все стихло.
Надежда Павловна посмотрела на Любу. Лицо подруги было суровым, но довольным.
– Ну вот и все, Надя. Боевое крещение пройдено.
– Мне так больно, Люба, – призналась Надежда, и слезы наконец потекли свободно. – Родная дочь... Как она могла?
– Квартирный вопрос и вседозволенность, – пожала плечами Люба. – Ты сама ее разбаловала. Все для Полиночки, все для внучков. А про себя забыла. Вот они и решили, что ты не человек, а функция. Ресурс. А когда ресурс взбунтовался, они озверели. Ничего, поостынут.
Через неделю Надежда Павловна уехала в Кисловодск. Это были лучшие три недели в ее жизни за последние годы. Она гуляла по терренкурам, пила нарзан, принимала ванны и читала книги в парке. Телефон она отключала на большую часть дня.
От Полины приходили сообщения. Сначала гневные, с проклятиями. Потом требовательные: «Где лежат документы на дачу? Мы хотим продать ее, раз тебе тяжело». Надежда на это лишь усмехнулась и заблокировала номер. Дача тоже была оформлена на нее.
Вернувшись из санатория, Надежда Павловна первым делом поехала на дачу. Там все заросло травой, но это ее не пугало. Она с удовольствием косила газон, подрезала кусты и разговаривала с соседкой по участку.
Осенью Полина появилась снова. Пришла одна, без мужа и детей. Позвонила в домофон.
– Мам, открой. Поговорить надо.
Надежда Павловна пустила ее. Полина выглядела уставшей, осунувшейся. Загара на ней не было – видимо, отпуск накрылся медным тазом.
Дочь прошла на кухню, села за стол. Те самые глаза, которые недавно метали молнии, теперь смотрели в пол.
– Ну, здравствуй, – сказала Надежда, не предлагая чая.
– Здравствуй. Мам... Извини нас. Мы перегнули палку.
– Перегнули? – Надежда подняла бровь. – Вы угрожали мне психушкой и домом престарелых. Это называется "перегнули"?
– У нас нервы сдали. Деньги горели, Антон орал... Нам пришлось сдать билеты, потеряли кучу денег. Отпуск провели в городе, Антон на подработки выходил, я с мальчишками... Это ад, мама. Они неуправляемые.
– Я знаю, – кивнула Надежда. – Я вам об этом говорила.
– Мы поняли... Мам, давай помиримся. Нам без тебя тяжело. Артем в школу пошел, Дениса в садик водить надо, я не успеваю с работой...
Надежда Павловна смотрела на дочь и видела: та не раскаивается по-настоящему. Ей просто снова неудобно. Ей снова нужен бесплатный работник.
– Я не против общения, Полина, – медленно произнесла Надежда. – Ты моя дочь, они мои внуки. Но правила теперь будут другими.
– Какими? – насторожилась Полина.
– Во-первых, никаких ключей у вас больше не будет. Приходите только по звонку и договоренности. Во-вторых, сидеть с внуками я буду только тогда, когда у меня есть время и желание. Не вместо своих планов, не вместо отдыха, а когда я сама захочу. Раз в неделю, на выходные – может быть. На все лето – никогда больше.
– Но, мам...
– Не перебивай. И в-третьих. Я сходила к нотариусу, Полина.
Дочь вскинула голову, в глазах мелькнул страх.
– Зачем?
– Я составила завещание. Пока что квартира отписана тебе. Но я внесла пункт о том, что имею право менять его в любой момент. И если я еще раз услышу хоть слово про дом престарелых, про мою недееспособность или увижу хоть малейшую попытку давления – я перепишу все имущество на благотворительный фонд помощи бездомным животным. Я узнавала, это вполне законно.
Полина побледнела.
– Ты шутишь?
– Я абсолютно серьезна. Справка от психиатра у меня свежая, так что оспорить завещание у вас не выйдет. Я хочу жить спокойно. Я хочу, чтобы вы меня уважали как мать и человека, а не как прислугу с квадратными метрами. Если вы готовы общаться на таких условиях – добро пожаловать. Если нет – дверь там.
Полина молчала долго. Она переваривала услышанное, понимая, что власть в этой семье переменилась окончательно и бесповоротно. Старая "удобная" мама исчезла. Перед ней сидела женщина, которая знает себе цену и умеет себя защитить.
– Хорошо, мама, – наконец выдавила она. – Мы согласны. Твои условия... справедливы.
– Вот и славно, – Надежда Павловна впервые за весь разговор улыбнулась, но улыбка эта была сдержанной. – Чай будешь? Или пойдешь?
– Буду, – вздохнула дочь. – Если есть... с твоим вареньем.
Надежда встала к плите ставить чайник. Она знала, что прежней теплоты между ними уже не будет, трещина слишком глубока. Но будет уважение. Пусть даже основанное на страхе потерять наследство, но это лучше, чем то унижение, через которое они пытались ее протащить.
В ту зиму Надежда Павловна записалась в бассейн и на курсы компьютерной грамотности для пенсионеров. Внуков она брала по субботам, водила их в парк и кино, а вечером сдавала родителям. И как только Антон или Полина начинали намекать, что "мальчикам лучше бы остаться с ночевой", Надежда Павловна многозначительно смотрела на папку с документами, лежащую на видном месте в серванте. Намеки тут же прекращались.
Она поняла главное: чтобы дети не сдали тебя в утиль, нельзя самой превращаться в вещь. Нужно быть личностью, с которой приходится считаться. И это знание грело ее лучше любого санаторного солнца.
Если история нашла отклик в вашем сердце и вы согласны с решением героини, подписывайтесь на канал. Буду благодарна за ваши лайки и комментарии по этой непростой теме.