Я стояла в прихожей собственной квартиры и чувствовала, как внутри закипает глухая, темная ярость. Этот момент, когда ты приходишь домой после двенадцати часов работы, мечтаешь только о тишине и чистых простынях, а попадаешь на полосу препятствий, знаком, наверное, многим. Но в моем случае это была не просто бытовая неурядица. Это была война. Холодная, липкая, изматывающая война за право называться хозяйкой в собственном доме.
— Твою же… — вырвалось у меня, когда носок дорогого итальянского сапога зацепился за что-то твердое.
Я чуть не полетела носом вперед, прямо на грязное зеркало шкафа-купе. Удержалась чудом, схватившись за вешалку, которая жалобно скрипнула под моим весом. Опустив глаза, я увидела причину своего почти состоявшегося падения: посреди коридора, словно памятник чьей-то безалаберности, валялся огромный чемодан на колесиках. Он был раскрыт, как пасть голодного бегемота, и из его недр вываливались разноцветные тряпки, какие-то шарфы, вязаные кофты с запахом нафталина и старые журналы.
— Кто здесь?! — раздался из глубины квартиры недовольный голос. — Сережа, это ты? Почему так громко? Я же просила не шуметь, у меня давление!
Я закрыла глаза и глубоко вдохнула. Воздух в квартире был тяжелым, спертым. Пахло не ужином, боже упаси. Пахло смесью валерьянки, дешевых духов «Красная Москва» и чем-то кислым, вроде прокисшего супа. А еще — пылью. Той самой пылью, которая оседает на зубах, когда в доме давно не открывали окна.
— Это не Сережа, — громко ответила я, перешагивая через чемодан и стараясь не наступить в лужу грязной воды, натекшую с чьей-то обуви. Судя по размеру растоптанных ботинок у двери — это приходил Сережа, мой муж, и снова, как маленький мальчик, бросил обувь где попало. Но лужа была слишком большой даже для него. — Это я, Алина. Хозяйка этой квартиры, если вы вдруг забыли.
Тишина. Только телевизор в гостиной продолжал бубнить что-то про заговоры рептилоидов и пользу уринотерапии. Я медленно сняла пальто, повесила его на единственный свободный крючок (остальные были заняты какими-то необъятными пальто и шубами, которые свекровь привезла с собой «на всякий случай», хотя на дворе стоял май), и прошла в комнату.
Зрелище, открывшееся мне, было достойно кисти художника-передвижника, решившего изобразить упадок дворянского гнезда. На моем любимом угловом диване, который мы с Сережей покупали в кредит три года назад, возлежала Галина Петровна. Моя дорогая, любимая, «золотая» свекровь.
Она лежала в позе римского патриция, утомленного нарзаном. На ней был мой шелковый халат — тот самый, который я купила себе на премию и берегла для особых случаев. Полы халата распахнулись, обнажая варикозные ноги в шерстяных носках. Лицо Галины Петровны было покрыто толстым слоем какой-то серо-зеленой жижи, которая уже начала трескаться, делая её похожей на болотную кикимору в отпуске. В одной руке она держала пульт от телевизора, а другой лениво ковыряла в зубах зубочисткой.
Прямо на полу, на светлом ковролине, стояла тарелка с огрызками яблок и фантиками от конфет. Рядом валялась кружка с недопитым чаем, в котором плавал окурок.
— А, это ты, — свекровь даже не повернула голову. Её глаза были прикованы к экрану, где очередной «эксперт» рассказывал, как лечить грыжу подорожником. — Чего так рано? Сережа говорил, ты до восьми будешь. Я думала, успею маску смыть.
— Рано? — я посмотрела на часы. Было девять вечера. — Галина Петровна, я работаю с восьми утра. Сейчас девять. Я не рано, я поздно. А что здесь происходит? Почему чемодан в коридоре? Почему грязь?
Свекровь демонстративно вздохнула, так, чтобы было слышно в соседнем подъезде, и наконец-то соизволила оторвать взгляд от телевизора. Зеленая маска на её лице треснула в районе, где должны быть брови, придавая ей выражение удивленной лягушки.
— Ну вот, началось, — протянула она капризным тоном. — Только пришла — и сразу с порога лаять. Нет бы спросить: «Мама, как ваше самочувствие? Мама, может, вам чаю налить?». Нет, ей лишь бы порядок свой навести. Ты, Алиночка, педантка. Это болезнь, между прочим. Обсессивно-компульсивное, вот как это называется. Я в передаче видела.
— Мама, — я специально выделила это слово, чувствуя, как желваки ходят ходуном, — я не педантка. Я просто человек, который платит ипотеку за эту квартиру. И я хочу, приходя домой, видеть чистый пол, а не склад вещей и огрызки на ковре. Вы же обещали разобрать чемодан еще неделю назад! Вы живете у нас второй месяц!
— Не жила, а гостила! — взвизгнула она, приподнимаясь на локте. — И не неделю, а всего-то пару дней как руки не доходят. У меня, знаешь ли, давление скачет. То вверх, то вниз. Магнитные бури сейчас страшные, по телевизору предупреждали. А ты меня заставляешь тяжести таскать! Хочешь, чтобы я инсульт получила? Чтобы сыну моему жизнь сломать?!
Она схватилась за сердце — классический жест, отработанный годами тренировок перед зеркалом.
Я молча развернулась и пошла на кухню. Спорить с Галиной Петровной в такие моменты было бесполезно. Это как пытаться остановить танк с помощью зубочистки. Она была мастером манипуляции, виртуозом игры на нервах и гением перекладывания вины. Любое моё слово оборачивалось против меня же: я черствая, я неблагодарная, я не уважаю старость, я хочу её смерти.
На кухне меня ждал второй акт марлезонского балета.
В раковине возвышалась гора посуды. Нет, не гора — Эверест. Тарелки с засохшей гречкой (боже, опять гречка, она что, варит её в промышленных масштабах?), жирные сковородки, кастрюля с присохшим ободком от супа... На столешнице — крошки, пятна от пролитого кофе, какие-то очистки.
Но самое страшное было не это. Самое страшное стояло на плите. Это была моя любимая тефлоновая сковорода, которую я купила за бешеные деньги и над которой тряслись, как над яйцом Фаберже. Сейчас в ней что-то чернело, прилипшее намертво. Галина Петровна жарила на ней что-то... ножом. Я видела царапины. Глубокие, уродливые борозды на антипригарном покрытии. Она скребла по нему ножом.
У меня потемнело в глазах. Я опустилась на стул, чувствуя, как ноги становятся ватными. Сил кричать не было. Было только бесконечное, тягучее отчаяние.
Два месяца назад она приехала к нам «погостить» из своего маленького городка. «Ой, детки, я так соскучилась, да и здоровье подправить надо, у вас там врачи хорошие», — пела она тогда соловьем. Мы с Сережей, наивные души, согласились. Сережа — потому что он «маменькин сынок», который до сих пор боится её строгого взгляда, хотя ему уже тридцать пять. А я — потому что воспитана так: старшим надо помогать.
Как же я ошибалась.
«Гости» затянулись. Сначала она заняла нашу спальню, потому что «на диване у меня спина болит». Мы с мужем перебрались в гостиную на этот самый диван. Потом она начала наводить свои порядки на кухне: переставила банки, выбросила мои «вредные» специи, начала готовить жирную, тяжелую еду, от которой у меня болел желудок, и обижалась, если я не ела.
А теперь... Теперь она просто жила здесь как королева, а я превратилась в обслуживающий персонал. Я работала, платила за ипотеку, покупала продукты, а вечером приходила во вторую смену — убирать, мыть, слушать её жалобы и терпеть эти бесконечные маски на лице.
Дверь квартиры хлопнула. Я вздрогнула. Сережа пришел.
— Привет, любимая! — он бодро заглянул на кухню, но, увидев моё лицо, тут же сбавил тон. — О, ты уже дома? А чего свет не включила? Сидишь в темноте...
Он подошел, чмокнул меня в макушку. От него пахло улицей и дешевыми сигаретами — он снова начал курить, хотя клялся мне, что бросил. Наверное, нервы. С такой мамой у любого нервы сдадут.
— Сережа, — тихо сказала я, не поднимая головы. — Посмотри на сковороду.
Он глянул на плиту, потом на меня. В его глазах мелькнуло понимание, смешанное с испугом.
— Ну... да... Мама, наверное, хотела как лучше. Картошечки пожарить. Она же не знает, что это тефлон. У них там, в деревне, всё чугунное...
— Сережа, она здесь живет два месяца! — я резко встала, стул с грохотом отъехал назад. — Я ей сто раз говорила! Сто раз показывала! Она делает это специально! Назло! Она портит мои вещи, потому что считает, что я «слишком богато живу»!
— Тише, тише, Алин, ну чего ты... Мама услышит, — зашипел он, испуганно косясь на дверь в коридор. — Она пожилая женщина, у неё память плохая. Зачем ты так? Купим новую сковороду, делов-то. Я премию получу...
— Когда?! — я сорвалась на крик. — Когда ты получишь премию, Сережа? Ты её обещаешь с Нового года! А сейчас май! Я плачу за всё! Я! За квартиру, за еду, за её лекарства, за твои сигареты! А вы... вы вдвоем просто паразитируете на мне!
В кухню вплыла Галина Петровна. Маску она смыла, но не до конца — в ушах и возле носа остались зеленые разводы. Теперь она выглядела не как кикимора, а как злая волшебница Гингема.
— Что здесь происходит? — ледяным тоном спросила она, поджав губы. — Сын только порог переступил, а она уже пилит! Невестка, у тебя совести нет? Мужик устал, ему отдых нужен, ласка. А ты орешь как торговка на базаре. Вот я в свое время мужа всегда с улыбкой встречала, пирогами...
— Пирогами?! — я истерически рассмеялась. — Галина Петровна, вы за два месяца хоть раз палец о палец ударили? Вы только и делаете, что лежите, смотрите сериалы и жрете! Да, жрете! Вы съели всю красную рыбу, которую я купила себе на завтраки! Вы выпили мой коллекционный чай! Вы пользуетесь моими кремами за десять тысяч!
— Как ты смеешь попрекать меня куском хлеба?! — свекровь театрально схватилась за сердце, но на этот раз ещё и пошатнулась, ища опору. Сережа тут же бросился к ней, подхватил под руку.
— Мама, мамочка, успокойся! Алина просто устала, она не хотела... Алин, ну извинись! Видишь, маме плохо!
— Мне плохо?! — я почувствовала, как внутри лопнула последняя струна. Та самая, которая держала меня в рамках приличия и воспитания. — Мне плохо, Сережа! Я живу в аду! В собственном доме я чувствую себя как в гостях у сумасшедшего! Я больше так не могу.
Я решительно обошла их, как манекенов, и вышла в коридор.
— Ты куда? — крикнул Сережа.
— За успокоительным! — рявкнула я.
Я ворвалась в ванную, но не за таблетками. Я схватила ведро. То самое, синее, пластиковое ведро для мытья полов. Врубила воду на полную. Шум воды гулким эхом отражался от кафеля, но не мог заглушить стук моего сердца. Я добавила туда хлорки — щедро, не жалея, чтобы запах едкой чистоты перебил эту затхлость, которой пропиталась моя жизнь.
С полным ведром воды я вернулась в гостиную. Галина Петровна уже успела переместиться туда и снова улечься на диван, причитая и требуя корвалола. Сережа бегал вокруг неё с стаканом воды, как верный паж.
— Встала!!! — мой крик был таким страшным, что свекровь подпрыгнула на месте, расплескав воду из стакана, который ей подносил сын.
— Что?.. — она вытаращила глаза.
— Встала с дивана! Быстро! — я с грохотом поставила ведро на пол перед ней. Вода плеснула через край, попав на дорогой ковер, но мне было плевать. — Ты говоришь, у тебя сил нет? Давление скачет? А жрать мою рыбу силы есть? А гадить в моей квартире силы есть?
Я метнулась в коридор, схватила швабру и грязную половую тряпку, которая валялась там с прошлой недели (потому что никто, кроме меня, её не поднимает). Вернулась и швырнула это все к ногам свекрови. Мокрая тряпка шлепнулась прямо на её вязаные носки.
— Алина! Ты с ума сошла?! — взвизгнул Сережа, закрывая мать собой. — Ты что творишь?!
— Я навожу порядок! — я смотрела на них безумными глазами, и они, кажется, поняли, что я не шучу. — Значит так. Слушайте меня внимательно, оба. Этот цирк окончен. Я не нанималась быть служанкой для двух взрослых ленивых лосей. Ты, Галина Петровна, сейчас встаешь, берешь эту тряпку и моешь пол. Весь. Включая плинтусы. И разбираешь свой чемодан. Чтобы через час здесь не было ни пылинки.
— Ты... ты хамишь мне? — свекровь начала задыхаться от возмущения, её лицо пошло красными пятнами. — Я мать твоего мужа! Я пожилой человек! Я гостья!
— Ты не гостья! — отрезала я. — Гости не ведут себя как свиньи! Гости не портят вещи хозяев! Ты оккупант! Ты захватила мой дом и тянешь из нас жилы. Но знаешь что? Мой ресурс кончился. Или ты сейчас начинаешь вести себя как нормальный человек, помогаешь по дому и уважаешь мои правила... Или собирай свои манатки и вали на вокзал. Прямо сейчас. Ночью.
— Сережа! — взвизгнула она, поворачиваясь к сыну. — Ты слышишь?! Она выгоняет мать на улицу! Сделай что-нибудь! Ты мужик или тряпка?! Ударь её! Поставь на место!
Я перевела взгляд на мужа. Сережа стоял, бледный как полотно, и переводил растерянный взгляд с меня на мать. Он был зажат между двух огней, но я знала, что сейчас решается не просто судьба этого вечера. Сейчас решается судьба нашего брака.
— Ну давай, Сережа, — тихо сказала я. — «Поставь меня на место». Ударь меня. Только учти: квартира оформлена на меня. Ипотеку плачу я. Если ты сейчас выберешь её сторону — пойдешь вместе с ней. Я не шучу. Чемодан у тебя есть, он как раз в коридоре стоит, даже собирать не надо.
В комнате повисла звенящая тишина. Слышно было только, как капает вода с моих мокрых рук и как тяжело дышит свекровь.
Сережа посмотрел на мать. На её перекошенное злобой лицо, на остатки зеленой маски, на разбросанные вокруг фантики. Потом посмотрел на меня — уставшую, в деловом костюме, с размазанной тушью, но готовую стоять до конца.
И он сделал шаг. Шаг в сторону. От матери.
— Мам, — сказал он тихо, глядя в пол. — Алина права. Ты... ты действительно перегибаешь. Мы же просили тебя. Ну зачем ты так? Зачем ты бардак разводишь?
— Что?! — Галина Петровна задохнулась, словно получив удар под дых. — И ты?! Предатель! Я тебя рожала, я тебя растила, ночей не спала, а ты... Ты променял мать на эту... на эту психопатку?!
Она вскочила с дивана, скидывая с себя мой шелковый халат. Под ним оказалась старая, застиранная ночная рубашка.
— Ноги моей здесь больше не будет! — визжала она, метаясь по комнате и пиная разбросанные вещи. — Я сегодня же уеду! Я прокляну этот дом! Вы еще приползете ко мне, когда она тебя бросит! Попомни мои слова, сынок! Она тебя без штанов оставит!
— Карты на стол, — холодно сказала я.
— Что? — свекровь замерла с охапкой своих шерстяных кофт в руках.
— Банковскую карту. Мою, дополнительную, которую я вам дала «на продукты», — я протянула руку. — И ключи от квартиры. Сейчас же.
Она посмотрела на меня с такой ненавистью, что, если бы взглядом можно было убивать, от меня осталась бы только горстка пепла. Дрожащими руками она порылась в кармашке сумки, которая валялась на кресле, и швырнула в меня пластиковую карту.
— Подавись! Жлобы! Копейки пожалели для матери!
Сборы заняли десять минут. Она побросала вещи в чемодан как попало, не переставая проклинать нас, наш дом, нашу работу и будущих детей. Сережа пытался ей помочь, но она оттолкнула его руку.
— Не трогай! Иуда! — шипела она.
Когда дверь за ней захлопнулась, в квартире стало неестественно тихо. Мы стояли в коридоре, глядя на закрытую дверь. Сережа опустился на пуфик, обхватив голову руками.
— Господи... — простонал он. — Алина, что мы наделали? Куда она пойдет ночь глядя?
— Никуда не пойдет, — я спокойно закрыла замок на два оборота. — У неё поезд через два часа. Я видела билет у неё на тумбочке вчера. Она и так собиралась уезжать, просто хотела устроить мне напоследок «сладкую жизнь» и развести на деньги «на дорожку».
Сережа поднял на меня удивленные глаза.
— Правда? Она... она уезжала?
— Да. Она звонила тете Любе два дня назад, я слышала. Говорила, что ей тут скучно, «молодежь нервная», и она хочет домой, к своим грядкам. Этот цирк с давлением и обидами был просто спектаклем, Сереж. Чтобы мы чувствовали себя виноватыми и дали ей денег.
Муж молчал, переваривая информацию. Я видела, как в его глазах боль сменяется облегчением, а потом — стыдом.
— Прости меня, — он поднялся и подошел ко мне, неловко пытаясь обнять. — Я идиот. Я просто... привык вечно её оправдывать. Мама же.
Я отстранилась.
— Сережа, — устало сказала я. — Извинениями ты сыт не будешь. И чисто не станет.
Я кивнула на ведро и швабру, которые так и остались стоять посреди гостиной.
— Бери тряпку.
— А? — он растерянно моргнул.
— Бери тряпку, говорю. Мыть будешь ты. Потому что это твоя мама устроила свинарник. И потому что ты два месяца смотрел на это и молчал. Это будет твой урок. Твое искупление.
— Но я же... я же мужчина... — слабо попытался возразить он, косясь на мутную воду.
— Вот именно, — жестко отрезала я. — Ты мужчина. А не маменькин сынок. Докажи это. Сделай так, чтобы твоей женщине было комфортно в её же доме. Времени у тебя — до утра. А я иду спать. В запертую спальню.
Я развернулась и пошла к себе. Уже у двери я услышала тихий плеск воды и шлепок мокрой тряпки об пол.
Я не знала, простим ли мы друг друга до конца. Не знала, вернется ли наши отношения в прежнюю колею. Но заходя в спальню и падая лицом в подушку, я знала одно: сегодня я победила. Я отстояла своё пространство. Я выгнала хаос из своего дома.
А завтра... завтра будет новый день. И на кухне меня будет ждать чистый стол. А если нет — что ж, я знаю, где лежит чемодан Сережи.
Я проснулась от запаха кофе. Не растворимой бурды, которую обычно пила свекровь, а настоящего, свежесваренного кофе с корицей.
В квартире было тихо. И пугающе чисто.
Я вышла в гостиную. Ковер исчез — видимо, Сережа сдал его в химчистку или вынес на балкон сушиться. Пол сверкал. Ни фантиков, ни пыли. Диван был аккуратно заправлен.
На кухне сидел муж. Он спал, положив голову на руки, прямо за столом. Рядом стояла новая сковорода — блестящая, с красным бантом на ручке. На столе дымились две чашки кофе и тарелка с горячими бутербродами.
Я подошла и осторожно коснулась его плеча. Он вздрогнул и поднял на меня красные, воспаленные глаза.
— Убрал? — спросила я шепотом.
— Убрал, — хрипло ответил он. — Всё убрал. Алин... прости меня. Я правда... я всё понял. Больше никаких «гостей». Только мы.
Я посмотрела на его уставшее лицо, на его руки, пахнущие хлоркой, на эту нелепую новую сковородку с бантом. И почувствовала, как внутри тает ледяной ком обиды.
— Ладно, — сказала я, садясь напротив и беря чашку. — Пей кофе, герой. Тебе еще на работу.
Он слабо улыбнулся.
— Я люблю тебя, Алин.
— Я знаю, — я сделала глоток, наслаждаясь тишиной и чистотой. — И мой полы ты, оказывается, тоже умеешь неплохо. Есть в этом что-то... статусное.
Мы рассмеялись. Впервые за два месяца в этой квартире звучал нормальный, искренний смех, а не причитания и упрёки. Свекровь уехала. Мы с мужем остались. И кажется, мы только что начали жить по-настоящему. Вдвоем. Без масок, без глины на лице и без чужих правил в нашем монастыре.
И это было прекрасное чувство.