Кухонный таймер пропищал ровно три раза — сигнал того, что шарлотка с корицей достигла той самой идеальной степени золотистости. Галина, поправляя выбившийся локон седеющих волос, потянулась за прихваткой. В свои сорок два она выглядела как женщина, которая нашла мир с самой собой: морщинки у глаз казались не следами старости, а лучиками пережитых улыбок.
Дверь в квартиру распахнулась с таким грохотом, будто её вышибли ногой. Галя вздрогнула. Анатолий обычно входил тихо, вечно ворча на тяжелую сумку с инструментами. Но сегодня это был другой человек.
Толя стоял на пороге в своем старом демисезонном пальто, но грудь его была выпячена вперед, а в глазах горел какой-то лихорадочный, почти безумный блеск. В руках он сжимал помятый конверт с иностранными марками.
— Галка! — выкрикнул он, даже не разуваясь. — Всё! Слышишь? Конец! Развожусь с тобой!
Галина застыла с горячим противнем в руках. Пар от пирога приятно щекотал ноздри, создавая сюрреалистичный контраст с тем холодом, который внезапно повеял от мужа.
— Толя... Ты чего? Перегрелся на стройке? Какой развод, у нас же дочкина свадьба через полгода...
— Какая свадьба? Какие стройки?! — Он швырнул конверт на обеденный стол, прямо на чистую скатерть в горошек. — Посмотри сюда, женщина! Это из юридической конторы. Из самой Канады! Помнишь дядюшку Ефима, который укатил за кордон еще при царе Горохе и о котором все забыли?
Галя медленно поставила пирог на подставку.
— Помню. Ты всегда говорил, что он был обычным таксистом в Торонто и помер в доме престарелых.
— Таксист, да не простой! — Анатолий сорвал с себя шарф и бросил его в угол. — У него там, оказывается, земля была. И дом. И счета! Адвокат пишет, что я — единственный наследник по мужской линии. Там миллионы, Галя! Доллары, понимаешь? Настоящие, вечнозеленые!
Галина присела на табурет, чувствуя, как подкашиваются ноги. Двадцать лет они жили душа в душу. Делили одну сосиску в студенческом общежитии, копили на первый подержанный «Логан», вместе клеили обои в этой малогабаритной двушке, смеясь и пачкаясь в клее. Она знала каждый его шрам, каждую привычку, знала, как он любит чай с тремя ложками сахара и как храпит на левом боку.
— И что... если миллионы, то сразу развод? — тихо спросила она. Голос предательски дрогнул.
Анатолий прошелся по кухне, брезгливо оглядывая старый гарнитур, который они сами красили в цвет «слоновой кости» прошлым летом.
— А ты как думала? Посмотри на себя, Галка. Халат, мука на щеке... Ты пахнешь тестом и стиральным порошком. А я теперь — человек мира! Я теперь богатый наследник. Я заслуживаю того, чтобы рядом со мной была женщина... статусная. Молодая. Которая в ресторанах разбирается, а не в акциях на подсолнечное масло.
Слова били наотмашь, больнее, чем если бы он её ударил. Галина смотрела на человека, с которым прожила половину жизни, и не узнавала его. Лицо Анатолия как будто заострилось, стало хищным. Власть денег, которых он еще даже не коснулся, уже начала выжигать в нем всё человеческое.
— Значит, двадцать лет — в мусор? — Галя подняла на него глаза, в которых стояли слезы. — Дети, дом, всё, что мы строили по кирпичику?
— Да какой это дом? — Толя обвел рукой комнату. — Клетка! Я завтра же переезжаю в «Гранд Отель». Юрист написал, что я могу рассчитывать на аванс под залог наследства. А ты... ну, квартиру я тебе оставлю. И алименты на младшего буду платить щедрые. Я не жмот. Просто мы теперь в разных лигах, пойми.
Он зашел в спальню и начал швырять свои вещи в старую спортивную сумку. Галя сидела на кухне, не в силах пошевелиться. В воздухе всё еще витал аромат шарлотки — аромат их «счастливой» домашней жизни, которая только что развалилась, как карточный домик.
— Я найду себе ту, которая будет меня вдохновлять, — донесся его голос из комнаты. — Которая будет выглядеть как с обложки, а не как повар из столовой. Ты уж извини, Галка. Но жизнь одна. И я хочу прожить её красиво.
Когда за ним захлопнулась дверь, Галина долго сидела в темноте. Она не плакала. Внутри была какая-то звенящая, ледяная пустота. Она посмотрела на забытый на столе конверт. Перевернула его. На обратной стороне была приписка мелким шрифтом на английском, которую Толя, со своим школьным уровнем, явно проигнорировал.
Галя не знала английского в совершенстве, но одно слово, выделенное красным, привлекло её внимание. Она потянулась за телефоном, чтобы вбить его в переводчик.
— «Preliminary verification required», — прочитала она вслух. — «Требуется предварительная проверка».
Она горько усмехнулась. Анатолий всегда был слишком самоуверенным. Он не любил проверять факты, он любил верить в чудо.
Галя встала, взяла нож и отрезала себе кусок остывающего пирога. Она ела его, не чувствуя вкуса, глядя в окно на серый город, где её муж, окрыленный призрачным богатством, уже примерял на себя корону, которая явно была ему не по размеру.
Анатолий вылетел из подъезда, словно пробка из бутылки дешевого шампанского. Воздух февральского вечера, обычно колючий и сырой, сегодня казался ему пьянящим нектаром. Он поймал такси — не привычный эконом, а заказал «Комфорт плюс», небрежно бросив сумку на кожаное сиденье.
— В «Платинум», шеф, — бросил он водителю, стараясь придать голосу ту ленивую вальяжность, которую видел в кино про олигархов.
Всю дорогу он лихорадочно листал социальные сети. Его пальцы, привыкшие к гаечным ключам и раствору, неловко тыкали в экран. Он искал их — «статусных». На фотографиях мелькали девушки с идеальными скулами, в шубах и на фоне лазурных бассейнов. Анатолий довольно хмыкнул. Теперь это его мир. Прощай, засаленный халат Галки! Прощай, вечный запах жареного лука и обсуждение цен на стиральный порошок!
Заселившись в отель в кредит (администратор на ресепшене подозрительно долго разглядывал его письмо из Канады, но всё же оформил номер «Люкс» после того, как Толя пообещал «щедрые чаевые завтра»), он первым делом отправился в бар.
Алкоголь развязал язык. Уже через час Анатолий рассказывал бармену о своих «канадских приисках». А через два — рядом с ним сидела Кристина. Она была именно такой, о какой он мечтал последние полчаса: губы-вишни, длинные ресницы, которые хлопали с частотой крыльев колибри, и обтягивающее платье, стоившее, вероятно, как три его зарплаты плиточника.
— Ой, так вы из Канады? — щебетала Кристина, придвигаясь ближе. — Это так... экзотично. А какой у вас там бизнес?
— Наследство, — значительно произнес Толя, пытаясь втянуть живот. — Дядюшка Ефим. Миллионы долларов. Вот, оформляю документы. Решил, знаешь ли, сменить обстановку. Старая жизнь... она как старые ботинки, понимаешь? Жмут.
Кристина понимала. Она понимала всё с полуслова, особенно когда Анатолий, окончательно потеряв голову, заказал самую дорогую бутылку вина в меню.
А в это время в пустой квартире Галина методично разбирала шкаф. Она делала это не из злости, а из какой-то странной, механической потребности навести порядок в руинах своей жизни. Она складывала его старые футболки, те самые, которые она зашивала под мышками, его любимые рабочие штаны с невыводимым пятном от краски.
«Двадцать лет», — думала она, проводя рукой по пустой стороне кровати. — «Десять тысяч завтраков. Пятьсот воскресных прогулок. Двое детей, которых мы подняли, во многом отказывая себе».
Сын учился в другом городе, дочь уже жила со своим женихом. Галя была рада, что детей нет рядом в этот постыдный момент. Как объяснить им, что папа «вышел за хлебом» и не вернулся, потому что решил, что он принц?
Телефон пискнул. Сообщение от дочери: «Мам, папа странный какой-то. Постит в соцсетях фото из дорогого бара с какой-то девицей. У него всё нормально?».
Галя вздохнула и стерла набежавшую слезу.
«Всё хорошо, Лизонька. Папа просто получил премию и празднует. Не отвлекайся, готовься к зачетам».
Она не хотела разрушать образ отца. Пока не хотела. Она всё еще надеялась, что это какой-то морок, временное помешательство от внезапной перспективы богатства. Ведь Толя был хорошим человеком. По крайней мере, она так думала все эти годы. Он чинил розетки соседкам-старушкам бесплатно, он приносил ей первые подснежники, купленные на последние деньги в переходе... Куда делся тот Толя? Неужели он всегда прятал внутри этого алчного, жестокого павлина?
Галина подошла к зеркалу. Из отражения на неё смотрела усталая женщина. Мука на щеке подсохла и осыпалась. Она смыла её, распустила волосы. «Старая», — сказал он. «Пахнешь тестом».
Она взяла телефон и набрала номер своей подруги Веры, которая работала переводчиком в бюро.
— Верочка, прости, что поздно. Ты не могла бы перевести мне одно письмо? С английского. Да, очень важное. Я сейчас пришлю фото в мессенджер.
Тем временем в «Люксе» отеля «Платинум» Анатолий чувствовал себя королем. Кристина смеялась над его несмешными шутками, гладила его по руке и уже тонко намекала на то, что её «старенькому айфону» пора на покой.
— Кристиночка, — Толя обнял её за плечи, чувствуя себя невероятно крутым. — Будет тебе и айфон, и шуба. Завтра же иду в банк. Юрист сказал, что первая часть суммы уже должна поступить на транзитный счет. Мы с тобой полетим в Париж. Нет, в Ниццу! Будем пить это... как его... «Вдову Клико» на завтрак.
Он действительно верил в это. В его голове уже выстроилась логическая цепочка: дядюшка Ефим был богат, он — единственный наследник, значит, мир принадлежит ему. И Галка, со своим вечным «Толя, давай сэкономим на отпуск», осталась в том скучном, сером прошлом, которое он захлопнул, как старую книгу.
Ночью ему приснился сон: он стоит на палубе огромной яхты, на нем белоснежный костюм, а вокруг — десятки Кристин. И все они смотрят на него с обожанием. А на берегу стоит Галина и машет ему тем самым полотенцем, которым вытирала руки после теста. Он хотел крикнуть ей: «Смотри, чего я добился!», но голос пропал.
Утром Анатолий проснулся с тяжелой головой. Кристина уже была при полном параде — макияж, укладка, выжидающий взгляд.
— Ну что, милый? — промурлыкала она. — Поедем завтракать в «Метрополь»? Или сразу в ювелирный?
— Сначала в банк, — твердо сказал Толя. — Дела, дорогая. Миллионы требуют внимания.
Он оделся в свой единственный приличный костюм, который обычно надевал только на свадьбы и похороны. Письмо от адвоката он прижал к груди, как святыню.
Галина сидела на кухне и ждала звонка. Перед ней стояла нетронутая чашка чая. Когда телефон зазвонил, она вздрогнула.
— Галочка? — голос Веры звучал странно. — Ты прислала мне фото письма... Слушай, твой Толя это видел? Он вообще читал его до конца?
— Он сказал, что там про наследство, про миллионы. Он ушел, Вера. Сказал, что я ему больше не пара.
В трубке воцарилось молчание. Потом Вера вздохнула:
— Галь, тут действительно про наследство. Но есть нюанс. Большой такой, жирный нюанс. Дядюшка Ефим действительно оставил состояние. Но он был фанатичным защитником природы и приверженцем какой-то странной секты спасения морских ежей.
— И? — сердце Галины забилось быстрее.
— И всё своё состояние — недвижимость, счета и акции — он завещал фонду «Иглы Мира». А Анатолию... Анатолию, как единственному родственнику, он оставил личные вещи. В письме сказано: «Племяннику моему, Анатолию, передать самое ценное, что сопровождало меня всю жизнь — мою коллекцию виниловых пластинок с записями звуков живой природы и коллекцию сушеных гербариев». Там даже приписка есть: «Надеюсь, эти звуки леса помогут ему обрести покой в его серой жизни».
Галя закрыла глаза. Ей хотелось рассмеяться и заплакать одновременно.
— То есть... денег нет? Совсем?
— Юридическим языком — ни цента, — подтвердила Вера. — Более того, на наследнике лежат расходы по транспортировке этого «богатства» из Канады. Если он вступит в наследство, он еще и должен останется за перевозку ста коробок с сухим мхом. Галя, твой Толя — банкрот. И, кажется, он об этом еще не знает.
— Он сейчас в банке, — прошептала Галя. — Или в отеле. Вера, он набрал долгов под это письмо. Он думал, что он теперь лорд.
— Ну, тогда его ждет очень жесткое приземление, — резюмировала подруга. — Галь, ты как?
Галина посмотрела в окно. Солнце впервые за неделю пробилось сквозь тучи, освещая пыль на подоконнике и пустую квартиру.
— Знаешь... Мне почему-то стало очень легко. Как будто из комнаты вынесли старую, тяжелую мебель, которая загораживала свет.
Анатолий стоял в величественном холле банка, протягивая письмо клерку за бронированным стеклом.
— Проверьте счет, — высокомерно произнес он. — Наследство из Торонто. Перевод на имя Анатолия Петровича Кузнецова.
Молодой человек в очках начал быстро стучать по клавишам. Анатолий обернулся к Кристине, которая с интересом разглядывала витрину с золотыми слитками в углу зала.
— Простите, господин Кузнецов, — сказал клерк через пару минут. — Но у нас нет данных о поступлении средств на ваше имя.
— Как это нет? — возмутился Толя. — Вот письмо! Адвокат Маркус Голдман! Печать, подписи!
— Письмо уведомляет вас о праве наследования, — вежливо пояснил юноша. — Но здесь также указано, что активы переданы благотворительному фонду. А на ваше имя... подождите... да, открыт депозит для оплаты транспортных услуг. С вашего личного счета должно быть списано три тысячи долларов за пересылку личных вещей покойного.
— Что?! — голос Анатолия сорвался на визг. — Каких вещей? Каких услуг? Там миллионы!
Кристина, уловив перемену в тоне разговора, медленно отошла от витрины и сделала шаг к выходу.
— Миллионы ежей, возможно, — пошутил кто-то в очереди, но Толе было не до смеха.
Мир вокруг него начал медленно, но неумолимо покрываться трещинами. Кожаное кресло отеля, духи Кристины, вкус дорогого вина — всё это вдруг превратилось в пыль.
— Толик, — Кристина остановилась у дверей, её голос стал холодным и плоским, как лезвие ножа. — Я так понимаю, айфона не будет?
— Подожди, это ошибка! — он бросился к ней, но споткнулся о коврик. — Я разберусь! Это происки врагов! Юрист ошибся!
— Ошиблась я, — отрезала девушка. — Когда решила, что у плиточника может быть дядя-миллионер. Чао, «наследник».
Она вышла, громко стуча каблуками, а Анатолий остался стоять посреди банка. В руках он сжимал письмо, которое еще вчера казалось ему билетом в рай, а сегодня стало приговором. И самое страшное было не в отсутствии денег. Самое страшное заключалось в том, что возвращаться ему было некуда.
Февральское солнце, холодное и безжалостное, высвечивало каждую трещинку на лице Анатолия, когда он вышел из банка. Он стоял на крыльце, и мир вокруг казался ему декорацией, которую вот-вот начнут разбирать рабочие сцены. Машины проносились мимо, обдавая его грязной жижей, а он всё не мог отвести взгляда от злосчастного письма.
«Гербарий. Пластинки со звуками леса».
Слова пульсировали в голове в такт с похмельной болью. Он вспомнил, как вчера заказывал в отеле омаров, как обещал Кристине бриллианты, как высокомерно разговаривал с администратором. В кармане оставалось ровно двести рублей и кредитка с вычерпанным лимитом. Аванс, который он выпросил у прораба на стройке «под будущие миллионы», был спущен за одну ночь кутежа.
— Идиот... какой же я идиот, — прошептал он, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.
Первым порывом было набрать Галку. Привычка длиной в двадцать лет — звонить ей, когда что-то шло не так. Галка всегда знала, где лежат заначки, как растянуть пятьсот рублей до зарплаты и каким рассолом лечить его после редких перепоев. Он уже вытащил телефон, но замер.
«Ты пахнешь тестом... Я в другой лиге...» — собственные слова, брошенные вчера с такой легкостью, теперь стояли между ними бетонной стеной. Он представил её лицо: спокойное, чуть усталое, и ту тихую печаль в глазах, которую он вчера принял за поражение.
Нет, к Галке нельзя. Гордость, вернее, то, что от неё осталось, не позволяло приползти назад через двадцать четыре часа после триумфального ухода.
Галина в это время сидела в парикмахерской. Это не был какой-то пафосный салон, а обычная парикмахерская «Людмила» на углу их дома. Она смотрела на себя в зеркало и видела не «старую женщину», а человека, который слишком долго носил чужую ношу.
— Стрижем под каре? — спросила мастер, перебирая её густые, тронутые инеем седины волосы.
— Стрижем, — твердо ответила Галя. — И покрасим. В теплый каштановый. Как в тот год, когда мы с Толей... нет, просто в каштановый. Для себя.
Пока ножницы щелкали, Галя думала о том, что ей предстоит. Денег на счету было немного — их общие накопления на свадьбу дочери. Она знала, что Анатолий их не тронет, просто не догадается, где лежит книжка. Он всегда был далек от финансового планирования, предпочитая роль «добытчика», который приносит мамонта (или зарплату) и падает на диван.
Ей было страшно? Да. Но странным образом этот страх был бодрящим, как морозный воздух. Она впервые за много лет не думала о том, что приготовить на ужин, чтобы угодить мужу. Она не думала о его дырявых носках или о том, что он опять забудет купить хлеба.
После парикмахерской она зашла в небольшой магазинчик и купила себе те самые эклеры, которые Толя всегда называл «пустой тратой денег». Вернувшись домой, она обнаружила у двери соседку, бабу Шуру.
— Галочка, а Толик твой чегой-то с сумкой из подъезда выбегал вчера? Никак в командировку? — любопытствовала старушка, пронзительно глядя на новую прическу Галины.
— В свободное плавание, баба Шура, — улыбнулась Галя. — Решил человек, что он капитан дальнего плавания. Пусть плывет.
Она зашла в квартиру, заварила крепкий кофе и села у окна. Тишина. Впервые за двадцать лет в квартире было по-настоящему тихо. Ни работающего телевизора с вечными новостями, ни ворчания, ни звона инструментов. Галя достала из комода папку с документами. Там лежали её дипломы бухгалтера, которые она забросила пятнадцать лет назад, уйдя в «уютный тыл».
«Ничего, — подумала она. — Цифры не меняются. Только программы. Выучу».
Анатолий тем временем пытался совершить невозможное — вернуться в отель, чтобы забрать оставшиеся вещи. Но на входе его ждал сюрприз.
— Господин Кузнецов, — преградил путь охранник, — администрация просит вас оплатить счет за вчерашний банкет и номер перед тем, как вы подниметесь. Ваша карта была отклонена.
— Послушайте, это недоразумение... — начал Толя, потея. — Завтра придут деньги из Канады...
— Мы уже слышали это утром, — отрезал охранник. — Либо оплата, либо мы вызываем полицию по факту мошенничества.
Анатолий оглянулся. На него смотрели люди в дорогих костюмах, дамы в мехах. Он чувствовал себя голым, несмотря на свой «свадебный» костюм. В этот момент он понял, что его «лига» закончилась, так и не начавшись.
Он выгреб всё: часы (подарок Галки на сорокалетие), обручальное кольцо, те самые двести рублей.
— Это... залог, — хрипло сказал он. — Я заберу сумку. Там только личные вещи.
Ему позволили забрать сумку под залог кольца. Выходя из отеля, он чувствовал, как жжет безымянный палец. Кольцо, которое он не снимал двадцать лет, осталось в ящике у администратора как мусор.
Он поплелся по улице, не зная, куда идти. К друзьям? Они все были их «общими» друзьями. Все знали их как образцовую пару. Прийти и сказать: «Я бросил жену ради воображаемых миллионов и теперь мне негде спать»? Стыд жег сильнее холода.
К вечеру он оказался в старом парке, где они когда-то гуляли с маленькой Лизой. Сел на скамейку, поставил сумку в снег. Телефон разрывался от звонков прораба — он прогулял смену.
— Алло, Толя? — это была Вера, подруга Гали. Голос её не предвещал ничего хорошего.
— Да, Вера...
— Ты, кажется, забыл у Галки письмо. Я его перевела полностью. Ты хоть понимаешь, что ты натворил, чудовище? Ты не просто жену предал, ты себя выставил полным посмешищем. Ефим твой над тобой из могилы посмеялся. «Звуки леса» тебе, Толя. Вот и слушай теперь, как ветер в твоих пустых карманах свистит.
— Вера, я... — он хотел что-то сказать, но она уже бросила трубку.
Он посмотрел на свои руки. Руки рабочего человека. Они были созданы для того, чтобы строить, чинить, созидать. А теперь они дрожали от холода и бессилия. Он вспомнил дядю Ефима. Старик всегда был странным, с хитринкой. Видимо, он знал что-то о своем племяннике, чего не хотела замечать Галина. Он знал, что золото может ослепить только того, в ком нет внутреннего света.
Темнело. Анатолий понял, что если он сейчас не найдет ночлег, то просто замерзнет. И он сделал то, чего боялся больше всего. Он пошел в сторону дома. Не в квартиру — он понимал, что ключи, скорее всего, уже не подойдут или дверь ему просто не откроют. Он пошел в их гараж. Там стояла старая машина, там была буржуйка и запас дров. Это был его последний оплот.
Проходя мимо своих окон, он поднял голову. В окне горел мягкий, уютный свет торшера. Он увидел силуэт Галины. Она не плакала, не лежала пластом. Она сидела за столом с книгой, и её новый образ — короткие, ухоженные волосы — сделал её похожей на ту молодую Галку, в которую он влюбился на первом курсе.
Сердце Анатолия сжалось от такой острой боли, что он на мгновение перестал дышать. Она выглядела... счастливой? Нет, спокойной. Без него.
Он доплелся до гаража, открыл замок онемевшими пальцами. Внутри пахло бензином и старой кожей. Он затопил печь, сел на табурет и закрыл лицо руками. В тишине гаража ему вдруг почудилось, что он слышит звуки леса — то самое «наследство» дяди Ефима. Шум ветра, крик птицы... одиночество.
Галина отложила учебник по современному учету. Она знала, что Толя где-то рядом. Она чувствовала его присутствие, как чувствуют старую травму перед дождем. Она знала, что он, скорее всего, в гараже.
Жалость? Она искала её в себе, но находила только ровную, холодную пустоту. Она больше не была «парой обуви», которую можно сменить, когда та надоест. Она была сама по себе.
Она подошла к плите и выключила чайник.
— Больше никакого сахара, — сказала она своему отражению в темном стекле окна. — Теперь только горький кофе. Так лучше чувствуется вкус жизни.
Неделя в гараже превратила Анатолия в тень того человека, который ещё недавно кричал о «новой лиге». Буржуйка грела плохо, а спать на заднем сиденье старого «Логана» было мучительно для спины, привыкшей к ортопедическому матрасу, купленному Галкой на их пятнадцатую годовщину.
Он похудел, осунулся, а в его глазах вместо лихорадочного блеска богатства поселилась серая, как февральское небо, тоска. Каждый вечер он наблюдал за их окнами. Он видел, как к Галине заходила Вера, как они смеялись, как в один из вечеров приехала Лиза. Дочь пробыла у матери долго, и Толя, прижимаясь лбом к холодному стеклу гаражного окна, гадал: рассказала ли ей мать правду? Ненавидит ли его собственная дочь?
В четверг пришло известие, которое окончательно добило его. Прораб позвонил и сообщил, что на его место взяли молодого парня из области.
— Извини, Толян, — хрипло сказал начальник. — Ты сам сказал, что ты теперь миллионер. Мы твои прогулы засчитали как увольнение по собственному. Удачи в Канаде.
Анатолий бросил телефон на верстак. Денег не было даже на хлеб. В углу пылился старый набор инструментов, который он когда-то берег как зеницу ока. Теперь он смотрел на него и видел лишь способ выжить ещё пару дней.
Галина в это утро проснулась от странного чувства. Ей не нужно было вскакивать и бежать на кухню, чтобы жарить яичницу с беконом — Толя не признавал каши на завтрак. Она заварила себе травяной чай, нарезала сыр и открыла ноутбук. За эту неделю она успела обновить резюме и даже пройти одно онлайн-собеседование. Её опыт работы до декрета и природная дотошность оказались востребованы в небольшой логистической компании неподалеку.
Но что-то не давало ей покоя. Она знала, что он там, в гараже. Соседи уже шептались, что «Кузнецов-то, кажись, запил или с Галкой вдрызг разругался, из гаража не вылезает».
Она оделась, накинула свое старое, но элегантное пальто, которое теперь сидело на ней свободнее, и вышла на улицу. Февральская оттепель превратила снег в кашу, но воздух уже пах весной — тем самым временем года, когда всё старое отмирает, давая место новому.
У дверей гаража она помедлила. Сердце предательски заныло, но она приказала себе молчать. Галка, которую можно было разжалобить одной слезой, осталась в той жизни, где пахло шарлоткой.
Она постучала. Глухо, три раза.
Дверь приоткрылась не сразу. Из темноты на неё взглянул старик. Анатолий выглядел на десять лет старше своего возраста. Щетина, грязный воротник свитера, затравленный взгляд.
— Галя? — прохрипел он, не веря своим глазам. — Ты... ты пришла?
— Пришла, — она не заходила внутрь. — Принесла тебе документы на развод. Я уже всё заполнила, тебе нужно только поставить подпись. И еще... вот.
Она протянула ему небольшой сверток. Толя дрожащими руками развернул его. Там был горячий пирог и термос с чаем. И письмо. То самое, из Канады.
— Галя, прости меня, — он вдруг рухнул на колени прямо в грязный снег у её ног. — Бес попутал. Думал, жизнь за хвост поймал... Я же дурак, Галка. Я всё осознал. Кристина эта... она как только узнала, что денег нет, сразу...
— Встань, Анатолий, — её голос был ровным, как линия горизонта. — Не позорься перед соседями. И не передо мной оправдывайся. Ты ведь не передо мной виноват. Ты перед собой виноват. Ты за один вечер предал человека, с которым прожил двадцать лет. И предал не потому, что разлюбил, а потому, что решил, что ты «дороже» стоишь.
— Я всё верну! — кричал он, глотая слезы. — Я на две смены пойду! Квартиру отремонтирую, Лизоньке на свадьбу... Галя, не уходи!
Галина посмотрела на него сверху вниз. В её взгляде не было ненависти. Было только бесконечное, прозрачное понимание.
— Знаешь, Толя, я ведь Верин перевод дочитала до конца. Того, что она тебе не сказала. Дядюшка Ефим оставил приписку для юристов. Если бы ты оказался «достойным наследником», то есть если бы ты не бросился тратить мнимые деньги, а проявил благоразумие и связался с фондом, они бы выплатили тебе небольшую ренту. Как поощрение за верность семейным ценностям. Но ты... ты побежал разводиться раньше, чем узнал курс валют.
Анатолий замер. Это было финальным ударом. Оказалось, что богатство было совсем близко, но он сам захлопнул перед собой дверь своей жадностью.
— Подпиши бумаги, — Галя положила ручку поверх документов на капот «Логана». — Квартиру мы делить не будем, я выплачу тебе твою долю частями. Лиза взрослая, она сама решит, как с тобой общаться. А я... я начинаю новую жизнь. Без «лиги», Толя. Просто свою жизнь.
Он подписал. Пальцы не слушались, буквы выходили кривыми, похожими на кардиограмму умирающего сердца. Когда он вернул ей листы, она просто кивнула.
— Прощай, Толя. Пирог съешь, пока горячий.
Она развернулась и пошла прочь. Она не оборачивалась, хотя чувствовала его взгляд спиной. Она знала, что он сейчас откроет термос, будет есть этот пирог и плакать, смешивая слезы с сахаром и корицей. Но это были уже не её слезы.
Прошло три месяца.
Май ворвался в город сиренью и солнечными бликами. Галина шла по парку после работы. На ней был легкий плащ, в руках — папка с отчетами. Она теперь работала старшим бухгалтером, и её ценили за спокойствие и точность.
Она присела на скамейку — ту самую, где когда-то они гуляли с Лизой. Дочь через неделю выходила замуж. Анатолия на свадьбу пригласили, но он отказался. Прислал только подарок — набор старинных виниловых пластинок, которые всё-таки дошли до него из Торонто. Оказалось, что среди «звуков леса» и гербариев были редчайшие записи сороковых годов, которые он сумел продать коллекционерам. Денег хватило на то, чтобы снять небольшую комнату и вставить новые зубы. Он снова работал на стройке, но теперь ходил тихий, пришибленный, и в сторону молодых девушек даже не смотрел.
Галина открыла сумочку, достала плеер и надела наушники. Она попросила Лизу оцифровать одну из пластинок дядюшки Ефима.
В ушах зазвучал лес. Не просто шум деревьев, а симфония жизни: шелест травы, далекий крик совы, мерное дыхание океана. Это было то самое наследство, которое Анатолий посчитал мусором.
Галина закрыла глаза и улыбнулась. Она поняла, что хотел сказать старый Ефим. Жизнь — это не цифры на банковском счету. Это умение слышать музыку там, где другие видят только тишину. Это умение оставаться собой, даже когда на тебя падает мешок золота или мешок проблем.
Её телефон завибрировал. Сообщение от Лизы: «Мам, ты платье забрала? Мы тебя ждем в кафе, жених хочет заказать тот самый торт, который ты любишь!»
Галя встала, поправила сумку и уверенным шагом пошла навстречу своей новой весне. Она больше не пахла тестом. Она пахла духами с нотками бергамота и уверенностью женщины, которая точно знает: самое ценное наследство — это чистая совесть и право смотреть в зеркало без стыда.
А за её спиной, в далеком гаражном кооперативе, одинокий мужчина заводил старый патефон, и над серыми боксами плыли звуки настоящего, вечного леса, который он так и не научился беречь.
