Корни в звездной пыли
Меня зовут Лео. По крайней мере, так меня теперь зовут. А тогда, в начале, у меня не было имени. Была только боль — тупая, пульсирующая в висках, и запах гари, едкий и сладковатый, вперемешку с запахом влажной земли и чего-то гниющего.
Я открыл глаза. Надо мной было не небо. Оно было цвета ржавчины и пепла, с желтоватыми просветами там, где сквозь плотную пелену облаков пробивалось солнце. Я лежал на боку, в какой-то канаве. Тело ломило так, будто меня пропустили через каток. Рядом, в нескольких метрах, дымилась и потрескивала груда искореженного металла, напоминавшая огромную, разбившуюся стрекозу с обломанными крыльями — шаттл. Мой шаттл. Об этом говорил инстинкт, смутное ощущение «своего». Но память была чиста, как стерильный скальпель. Я не помнил, откуда он, куда летел, кто за его штурвалом сидел.
Я попытался пошевелиться. Резкая боль в ребре заставила меня застонать. Подняв голову, я увидел свои руки. Они были в тонких, серебристых перчатках из какого-то прочного, но гибкого материала, который не порвался при падении. Костюм был цел — серо-голубой комбинезон без единой царапины, с едва заметными светящимися контурами на груди и рукавах. Технология. Высокая, чистая, чуждая этому месту, пахнущему смертью и тленом.
С трудом я выбрался из канавы и, опираясь на обломок крыла, встал. Передо мной расстилалась пустошь. Ржавые остовы небоскребов, похожие на скелеты гигантских зверей. Провалы в асфальте, заросшие каким-то бурым, живучим бурьяном. Ветер гулял по улицам-ущельям, завывая в пустых глазницах окон. И тишина. Давящая, полная. Лишь изредка её разрывал далёкий грохот обрушивающейся где-то балки или непонятный скрежет.
Я был никем. Кусочком космического мусора, выпавшим в этот ад. Первой мыслью, ясной и холодной, был страх. А второй — жажда. Горло пересохло и горело.
Я побрёл. Куда — не знал. Прочь от дымящихся обломков, вглубь каменного леса. Костюм, видимо, регулировал температуру, потому что мне не было ни жарко, ни холодно, но сквозь его оболочку я чувствовал враждебность этого мира. Воздух был густым, с примесью чего-то химического. Солнце, бледное и болезненное, медленно катилось по ржавому небосводу.
Я шёл несколько часов. Силы таяли. Боль в боку нарастала. И тут я услышал звуки. Не ветер. Не обвал. Скрип. Металлический, ритмичный скрип. И голоса. Грубые, хриплые, но живые.
За углом полуразрушенного здания я увидел их. Они копошились вокруг огромного, допотопного на вид грузовика на колёсах с шипами. Человек пять-шесть. Одетые в лоскуты кожи, брезента, куски ржавой брони. Лица — измождённые, с глубокими морщинами грязи и усталости, но глаза… глаза были острыми, как у зверей, выживающих в стае. У одного из них, высокого, с седой, спутанной бородой, не было руки — вместо неё торчал заточенный кусок арматуры.
Я замер. Но было поздно. Голова седого повернулась ко мне с неестественной для его возраста скоростью. Взгляд — мгновенный, сканирующий, без тени удивления.
— Ну-ну, — прохрипел он. — Смотри-ка, пташка небесная свалилась. Целая.
Все обернулись. В их руках появилось импровизированное оружие: куски трубы, ножи, самодельные арбалеты. Я поднял руки, пытаясь показать, что не опасен. Голос не слушался.
— Я… — попытался я, и звук собственного хрипа испугал меня самого. — Помогите. Вода.
Седой, не спуская с меня глаз, медленно подошёл. Он был на голову выше. Он обошёл меня, изучая костюм, его безупречную, неземную фактуру.
— С «Олимпа», да? — спросил он, и в его голосе не было ни страха, ни почтения, только холодная констатация и глубокая, вековая усталость. — Шаттл твой вон там дымится. Повезло, что жив. Обычно они сгорают в атмосфере, как мотыльки. Или мы их сбиваем.
«Олимп». Космическая станция. В памяти что-то дрогнуло, как далёкий отголосок. Не образ, а чувство. Чистота. Тишина. Искусственный воздух. И… холод. Вселенский, отчуждённый холод.
— Не помню, — честно сказал я. — Удар… ничего не помню.
Седой прищурился. Потом неожиданно рассмеялся — коротким, сухим, как треск сухой ветки, смехом.
— Амнезия. Классика. Зовут-то как, небожитель?
— Не знаю.
— Ну, раз не помнишь своего благородного имени, звать тебя будем… Лео. От «левитация», что ли. Или от «людоед». Как повезёт. — Он махнул своей культёй. — Воды дадим. А там посмотрим. Я — Борман. Это мои. Мы тут, можно сказать, местные гиды по руинам.
Меня подхватили под руки и потащили к грузовику. От одного из людей, закутанного в тряпье, пахло потом, дымом и чем-то кислым. От другого — кровью и металлом. Эти запахи были отвратительны и… невероятно живительны. Они били в нос, заставляя чувствовать себя частью этого грубого, вонючего, но настоящего мира.
Их «базой» оказался заброшенный бункер под развалинами старой библиотеки. Вход был замаскирован горой щебня и ржавым люком. Внутри царил полумрак, пахло плесенью, маслом и тушёной какой-то похлёбкой. Горели самодельные светильники на каком-то густом, вонючем топливе.
Мне дали воду — тёплую, с привкусом металла, из потертой фляги. Я пил, жадно, не обращая внимания на вкус. Потом девушка по имени Рысь — худая, с выгоревшими на солнце волосами и зелёными, как у кошки, глазами — молча осмотрела мои рёбра, ощупала голову.
— Сотрясение есть, — бросила она Борману. — Ребро треснуто, но не сломано. Костюм, видать, смягчил удар. Без него был бы фарш.
Она обрабатывала ссадины какой-то жгучей, пахнущей спиртом жидкостью, а я смотрел на этих людей. Они были грязные, голодные, жестокие. Но они делили воду. Делили ту похлёбку из консервных банок, в которой плавали неопознанные кусочки. Они подшучивали друг над другом хриплым, чёрным юмором про радиацию и мутантов. У них была иерархия: Борман — старый вожак, его слово — закон. Рысь — целительница и охотница. Молодой парень по кличке Болт — механик, который поддерживал в жизни их грузовик и генератор. И ещё двое — Тихий и Гром, братья, которые редко говорили, но всегда были вместе.
Я был для них диковинкой. Но не врагом. Враг был снаружи. Мутанты из тёмных тоннелей метро. Банды мародёров с соседних территорий. Голод. Болезни. Радиоактивные дожди. Мой приезд был просто ещё одним событием в их бесконечной борьбе за завтра.
Моя Нужда оформилась в первую же ночь. Лёжа на грубой, самодельной лежанке, глядя на трещину в бетонном потолке, я чувствовал не просто потерю памяти. Я чувствовал потерю *себя*. Кто я? Откуда эти руки, знающие, как управлять сложнейшим кораблём? Откуда это чувство глубокого, почти физического отвращения к грязи и этому густому, «нефильтрованному» воздуху? Кто меня ждёт там, наверху, среди звёзд? И почему, чёрт возьми, я улетел оттуда?
Я должен был вспомнить. Это было не желание. Это была необходимость, зуд в пустом месте, где должна быть биография. Без прошлого у меня не было будущего. Ни здесь, в аду, ни там, в раю.
Утром Борман сидел у входа, чистя свой арбалет.
— Ну что, Лео-непомнящий, — сказал он, не глядя на меня. — Планы какие? На «Олимп» проситься? Антенну искать, чтобы вызвать мамочку?
Я подошёл.
— Мне нужно найти обломки шаттла. Данные. Чёрный ящик. Что-нибудь, что подскажет, кто я.
Борман усмехнулся.
— Обломки? Они уже давно в печах у «Железных Крыс» греются. Или на зубы «Тварям из Тоннелей» пошли. Там ничего нет.
— Тогда… мне нужно туда, откуда я стартовал. К месту запуска.
Все в бункере замерли. Болт оторвался от мотора, который чинил.
— Стартовый комплекс? — спросил он с неподдельным интересом. — Старый «Космодром Восточный»? Дядя Бор, он же…
— Он же в самом центре Зоны Молчания, — закончил Борман. Его лицо стало каменным. — Туда дороги нет. Там земля дышит смертью. Радиационные бури. Мутанты покрупнее, чем наши подвальные. И «Крысы» считают ту территорию своей. Они никого не пропускают. Это самоубийство, мальчик.
Но в его глазах я увидел не только предупреждение. Я увидел вызов. И интерес. Эти люди выживали не потому, что прятались. Они выживали, потому что находили ценное в самом опасном. Старый космодром мог хранить древние технологии, сплавы, топливо — сокровища для их мира.
— Я пойду один, — сказал я, не вполне веря своим словам.
Борман долго смотрел на меня. Потом плюнул.
— Один ты сдохнешь в первый же день. Сожрут. И костюм твой красивый пропадёт. — Он вздохнул, потер культёй лицо. — Чёрт. Десять лет там не были. Но… если мы тебя доведём, и ты там что-то найдёшь полезное… делишься. Пополам. И ремонтируешь наш генератор своей космической магией. Договорились?
Это был порог. Я мог остаться здесь, в относительной безопасности бункера, и медленно сходить с ума от незнания. Или — пойти в самое сердце кошмара, чтобы найти ключ к себе. Выбора не было.
— Договорились.
Путешествие было адом на земле. Мы двигались на грузовике, пока могли, потом шли пешком. «Зона Молчания» оправдывала название: даже ветер здесь звучал приглушённо, а птиц не было вовсе. Земля была покрыта странным, стекловидным налётом. Воздух мерцал от жары и радиационной дымки. Костюм начал тихо пищать, предупреждая о повышенном фоне.
Препятствия были не только физическими. Разлившаяся река радиоактивной жижи, которую пришлось обходить три дня. Стая мутантов — не собаки, не крысы, а что-то среднее, с шестью лапами и пастью, полной игл. Мы отбивались. Борман стрелял из арбалета с удивительной меткостью. Рысь молча резала длинным ножом. Я, не помня никаких навыков боёв, отмахивался обломком трубы, и у меня получалось — тело помнило какие-то движения, быстрые и эффективные.
Но главным испытанием стали не твари. Стали воспоминания. Они накатывали обрывками, как волны тошноты.
*Белый, стерильный коридор. Голос из динамика: «…обязан перед династией». Мой собственный голос, полный ярости и боли: «Я не твоя собственность!». Хлопок герметичной двери. Звёзды в иллюминаторе. Невесомость. Одиночество, такое острое, что хочется кричать.*
Я падал на колени, хватаясь за голову. Борман подходил, садился рядом, молча предлагая воду.
— Лезут черти? — как-то спросил он.
— Голоса, — прошептал я. — Ссора. Отец…
— На «Олимпе», значит, тоже не сахар, — философски заметил Борман. — Только ссоры у вас, поди, из-за неправильно поданного кислородного коктейля. А тут из-за последней банки тушёнки брат на брата идёт.
Однажды ночью, когда мы прятались в обломках старого радара, на нас напали «Железные Крысы». Банда на мотоциклах и внедорожниках, закованная в рваную броню. Их вожак, здоровенный детина с гидравлическим захватом вместо руки, потребовал наш груз, оружие и мой костюм.
— Не отдам, — сквозь зубы сказал я. Костюм был последней нитью, связывающей меня с прошлым.
— А я и не спрашиваю, — усмехнулся вожак.
Завязалась перестрелка. Хаос, крики, лязг металла. Болт был ранен в плечо. Тихий прикрыл его, получив удар прикладом по голове. И в этот момент, когда всё казалось потерянным, мои руки сами потянулись к панели управления на груди костюма. Пальцы нажали комбинацию, которую я не осознавал. От запястий костюма с шипением вырвались два тонких, светящихся энергетических клинка. Я не думал. Тело действовало за меня. Я стал вихрем, парируя удары, разрезая металл «захвата» вожака, как масло.
«Крысы» отступили, оставив своих раненых. Мои спутники смотрели на меня, на дымящиеся клинки, со смесью страха и восхищения.
— Вот это сюрприз, — хрипел Болт, зажимая рану.
— Не только принц, но и воин, — пробормотал Борман. — Интересно, от кого ты так убегал, Лео?
Я отключил клинки, дрожа всем телом. Я не хотел этого. Не хотел быть оружием. Но я был им.
Космодром открылся перед нами как гигантская, мёртвая раковина. Старые взлётные полосы, поросшие трещинами и странной фиолетовой плесенью. Остовы ракет, похожие на памятники безумным богам. И главное здание — огромный ангар с провалившейся крышей.
Внутри царил порядок, наведённый разрушением и временем. Всё, что можно было унести, давно разграблено. Но в дальнем конце, за обломками, Болт нашёл заваленный проход с едва заметной знакомой эмблемой — стилизованной горой Олимп и орбитой вокруг неё. За ним оказалась комната управления запусками. Пульты были мёртвы, экраны разбиты. Но в центре, под слоем пыли, стоял целый терминал с ручным активатором.
Сердце заколотилось. Я подошёл, стёр пыль. Экран оставался тёмным. Борман подключил к нему наш портативный генератор — вещь, ради которой, по большому счёту, мы и пошли в эту авантюру. Экран мигнул. Выплюнул несколько строк мёртвого кода. И… включился. Загрузилась старая, локальная база данных.
Дрожащими пальцами я начал поиск. По датам. По идентификаторам шаттлов. И нашёл. Запись о незапланированном, экстренном запуске с «Олимпа» недельной давности. Пилот: Леонид Вальтер. Код доступа… Он отозвался в пальцах прежде, чем в памяти. Я ввёл его.
На экране появилось лицо. Молодое. Светлые волосы, подстриженные с безупречной, почти военной чёткостью. Голубые глаза, холодные и умные. Но в них была ярость. И отчаяние. Это был я. Тот, кем я был.
Запись началась. Это был личный дневник, последняя запись перед побегом.
«Отец снова поставил ультиматум. Или я вступаю в Совет Наследников и начинаю готовиться к «наследству» его кресла, или меня лишают статуса и отправляют на периферийный астероидный рудник. Наследство. Он так называет право управлять станцией, как он — железной рукой, подавляя любое инакомыслие. Он построил «Олимп» как убежище для лучших. А превратил в золотую клетку для своих амбиций. Там, внизу… я читал старые архивы. О Земле. О реальной жизни. О борьбе, которая делает людей людьми, а не биороботами в вакууме. Он говорит, они — дикари, грязь. А я думаю… они свободны. Хотя бы в своем падении. Я улетаю. Найду их. Увижу, прав ли он. Или… прав ли я».
Запись оборвалась. Я стоял, впитывая слова. Леонид Вальтер. Сын Президента «Олимпа». Мятежный принц, сбежавший из рая, чтобы найти правду в аду. Я нашёл то, что искал. Своё имя. Свою историю.
Но облегчения не пришло. Пришло другое. Глубокая, леденящая пустота. Я нашёл «что». Но «кто» я теперь? Избалованный принц, играющий в выживание? Или тот, кто делил воду и хлеб с людьми, которые, по словам отца, были «грязью»?
Именно в этот момент генератор Бормана, работавший на пределе, издал пронзительный визг и погас. Комната погрузилась в темноту, освещаемая только слабым светом моего костюма. А снаружи послышался рёв моторов. И не один. Десятки.
— «Крысы»! — крикнул Гром, выглянув в пролом в стене. — Вернулись. И не только они. С ними… техника. Какая-то новая.
Мы бросились к окнам. На взлётной полосе выстраивалась целая колонна. Мотоциклы, броневики, и в центре — огромная, на гусеничном ходу, машина с мощной антенной на крыше. «Глушилка». Они учились. Они пришли не грабить, а захватывать. И заодно — уничтожить нас, свидетелей.
— Лео! — Борман схватил меня за плечо. — Твой костюм, он может передать сигнал? На «Олимп»?
— Должен… должен уметь, — сказал я, лихорадочно вызывая меню управления на внутренний дисплей шлема.
— Тогда делай! Вызывай свою летающую крепость! Пусть забирают тебя, принца! А мы… мы отвлечём.
— Нет! — вырвалось у меня. — Я не могу вас бросить!
— Ты нас и так обречёшь, если останешься! — проревел Борман. Его лицо в тусклом свете было похоже на скалу. — Они хотят тебя и твою железяку! Мы — расходный материал! Сделай, что должен! Это наш договор: ты получил, что искал. Теперь плати. Спасай свою шкуру, и, может, когда-нибудь, вспомнишь нас добрым словом.
Это была цена. Цена за память. Цена за себя. Мне предстояло забрать своё прошлое, но оставить этих людей, которые, не зная меня, делились последним. Рысь, которая молча перевязывала мои раны. Болта, который учил меня чинить простейшие механизмы. Громого и Тихого, которые стояли спиной к спине в каждой стычке. И Бормана… старого воина, который видел во мне не принца, а человека.
Снаружи начался обстрел. Пули забарабанили по стенам ангара.
— Лео, сейчас! — крикнула Рысь, уже заряжая свой арбалет, её зелёные глаза горели в темноте не страхом, а яростью.
Я нажал кнопку экстренного маяка на панели костюма. Замигала лампочка — сигнал отправлен. Ответ пришёл почти мгновенно. На внутреннем дисплее высветилось: «Сигнал опознан. Леонид Вальтер. Координаты зафиксированы. Спасательный челнок выдвигается. ETA: 15 минут».
Пятнадцать минут. Целая вечность в этом аду.
— Они идут на штурм! — закричал Болт.
И они пошли. Мы заняли оборону у входа. Борман и братья отстреливались. Рысь метко била из арбалета. Я снова активировал клинки, отсекая первые ряды нападавших. Но их было слишком много. «Глушилка» начала работать — в наушниках костюма поднялся дикий визг, системы навигации и связи начали сбоить. Клинки помигали и погасли, исчерпав заряд.
Тихий, прикрывая Болта, рухнул, сражённый очередью из крупнокалиберного пулемёта. Гром с рёвом бросился к брату и был сбит с ног ударом дубины. Рысь, пытаясь их прикрыть, получила пулю в ногу. Оставались только я и Борман, прижатые к стене у терминала.
И тут в небе, разрывая пелену облаков, появился он. Блестящий, стремительный, как серебряная стрела — спасательный челнок с «Олимпа». Он завис над космодромом, и с него, не снижаясь, спустились на тросах фигуры в белых, стерильных скафандрах с эмблемой станции. Десант. Профессиональный, безликий, смертоносный.
Они открыли огонь. Но не по «Крысам». По всем подряд. Точные, сокрушительные очереди космического оружия коси́ли и бандитов, и обломки, за которыми мы прятались. Это была не спасательная операция. Это была зачистка.
Один из десантников, с командирскими нашивками, подошёл ко мне, игнорируя Бормана, прижавшего культю к окровавленному боку.
— Леонид Вальтер, — прозвучал механический голос из его шлема. — По приказу Президента. Вы задержаны. Немедленно проследуйте за нами.
— А они? — хрипло спросил я, кивая на Бормана, на стонавшую Рысь, на тела братьев.
— Туземцы не представляют интереса, — был холодный ответ. — Задача — ваша эвакуация. Проследуйте.
Я посмотрел на Бормана. Старик смотрел на десантников, на их безупречную, смертоносную форму, и в его глазах не было страха. Было отвращение. Такое же, какое, должно быть, было в глазах моего прошлого «я», когда он смотрел на отца.
— Иди, принц, — прохрипел Борман. — Возвращайся в свою башню из слоновой кости. Забудь про эту грязь.
Но я не мог. Потому что это была не грязь. Это была правда. Грубая, вонючая, кровавая и единственно настоящая правда. Они поделились со мной не водой. Они поделились жизнью. А отец… отец прислал смерть.
Я сделал шаг не к десантнику, а к Борману. И нажал на своей панели управления не ту кнопку, что ожидали. Я активировал локальный EMP-импульс малой мощности — функцию, которую нашёл в архивах костюма, предназначенную для обезвреживания дронов. Импульс был слаб, но достаточен, чтобы на несколько секунд отключить электронику в ближайшем радиусе.
Огни челнока помигали. Десантники замерли, их системы связи и прицелов выдали сбой. Этого было мало, чтобы победить. Но достаточно, чтобы создать хаос.
— Борман, — быстро сказал я, срывая с груди небольшой модуль из костюма — портативный накопитель с данными терминала и… своей записью. — Берите. Всё, что нашли о старых схемах, генераторах. И это. Мою исповедь. Если… если со мной что-то случится, пусть знают. И знайте вы. Я не забыл.
Я сунул модуль ему в руку. Командир десантников уже оправлялся, его оружие снова поднималось.
— Леонид Вальтер! Последнее предупреждение!
Я повернулся к нему. И поднял руки в жесте капитуляции.
— Я иду. Оставьте их. Они ничего не знают.
Командир кивнул, и два десантника грубо схватили меня под руки. Меня потащили к спусковому тросу. Последнее, что я видел, прежде чем меня подняли в чрево челнока, — это взгляд Бормана. Он не кивал. Он просто смотрел. И в этом взгляде было что-то похожее на уважение. И прощание.
Путь на «Олимп» был молчаливым. Меня поместили в отдельную каюту с мягкими, белыми стенами. Воздух был стерилен и прохладен. Тишина — абсолютна, нарушаемая только гудением двигателей. После гула ветра в руинах, после криков и выстрелов, эта тишина была оглушительной. Я снял повреждённый костюм и надел простую серую униформу. В зеркале на меня смотрело лицо Леонида Вальтера. Чистое, бледное, с холодными глазами. Но в этих глазах теперь жили другие тени. Тени ржавого неба, дыма костра и зелёных, как у кошки, глаз.
Меня привели к нему. В Центральный купол — огромное пространство с панорамным видом на звёзды и сияющую внизу, больную Землю. Здесь, в кресле, похожем на трон, сидел мой отец. Президент Кассиан Вальтер. Седая голова, идеальная осанка, лицо, высеченное из льда и гранита. В нём не было ни капли облегчения при виде меня. Только холодная, оценивающая строгость.
— Леонид. Довольно театра. Твоё бегство стоило станции значительных ресурсов и… репутационных издержек.
Его голос был ровным, без эмоций. Голос человека, привыкшего, что мир вращается по его приказу.
— Они стреляли в людей, — сказал я. Свой голос я едва узнал. Он звучал глухо, но твёрдо.
— Контрактные туземцы. Наёмники одной из банд. Угрожали безопасности операции, — отчеканил отец.
— Они не банда! Их зовут Борман, Рысь, Болт… — голос сорвался. — Они спасли мне жизнь. А твои солдаты хотели их убить.
Отец слегка наклонил голову.
— Сентиментальность. Интересный побочный эффект амнезии и контакта с примитивной средой. Это пройдёт после курса реабилитации и нейрокоррекции. Ты вернулся. Теперь ты займёшь своё место. Забудь этот… инцидент.
Он говорил о людях, об их боли, их смелости, их смерти, как об инциденте. Как о пятне, которое нужно стереть. И в этот момент я понял, что вернулся не домой. Я вернулся в ту самую золотую клетку, от которой бежал Леонид. Но я был уже не Леонидом. Я был Лео. Теми осколками, что собрали меня из пепла Земли.
— Я не забуду, — тихо сказал я. — И я не займу твоё место. Не таким образом.
Отец впервые за всё время выглядел искренне удивлённым. Потом удивление сменилось ледяным раздражением.
— У тебя нет выбора. Ты — мой сын. Наследник.
— Наследник чего? — Я сделал шаг вперёд, к огромному окну, за которым висела Земля — синяя, зелёная, коричневая, живая и умирающая. — Страха? Контроля? Изоляции? Ты построил рай, отец. Но рай, из которого бегут. Я нашёл на Земле больше человечности в одном дне, чем за все годы здесь.
— Они дикари! — голос отца впервые повысился, в нём прозвучала старая, затаённая ярость. — Они уничтожили свой мир! Они не заслуживают ничего, кроме вымирания! Мы — будущее! Мы — эволюция!
— Нет, — перебил я его. — Мы — тупик. Мы заперлись в своём совершенстве и забыли, что значит чувствовать. Бояться. Доверять. Делить последнюю глотку воды с тем, кто вчера был тебе чужим. Ты называешь это грязью. Я называю это жизнью.
Мы стояли друг против друга — ледяной правитель и его сын, принесший в стерильный мир запах пепла и правды. Я знал, что не смогу победить его здесь и сейчас. Его власть была абсолютна. Но я мог сделать один шаг. Тот, который начал всё.
— Я отказываюсь, — сказал я чётко. — От наследства. От места в Совете. От твоего будущего. Я буду работать. Инженером, техником, кем угодно. Но не твоим продолжением.
Он смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах бушевала буря — гнев, разочарование, и… что-то ещё. Что-то похожее на то самое отчуждение, которое когда-то заставило Леонида бежать.
— Как пожелаешь, — наконец произнёс он, и его голос снова стал бесстрастным, административным. — Ты будешь работать в отделе внешнего мониторинга. Наблюдать за Землёй. Надеюсь, вид её смерти окончательно излечит тебя от романтических иллюзий. Теперь ты свободен. Можешь идти.
Это была не свобода. Это была ссылка. Но это был мой выбор.
Теперь я снова Лео. Работаю в маленькой капсуле на внешнем ободе «Олимпа». Мой удел — наблюдать. Следить за показаниями датчиков, сканировать поверхность Земли на предмет остатков ресурсов, радиационных аномалий, признаков жизни. Скучная, рутинная работа, которую никто не хочет.
Но я смотрю не на экраны. Я смотрю в иллюминатор. На ту самую точку в ржавых облаках, где остались они. Я не знаю, выжил ли Борман, смог ли донести модуль. Выжила ли Рысь. Починил ли Болт генератор. Но я знаю, что они есть. Что там, внизу, жизнь — грубая, жестокая, прекрасная — продолжается.
Я изменился. «Олимп» больше не кажется мне домом. Он кажется музеем, красивой, но мёртвой декорацией. Я ношу униформу, дышу фильтрованным воздухом, но внутри я ношу шум ветра в руинах и тихий скрип фляги, передаваемой по кругу.
А иногда, по ночам, я подключаюсь к незащищённым, старым каналам связи. И посылаю в эфир, в сторону Земли, не зашифрованные данные «Олимпа» (это было бы предательством тех, кто всё ещё жив здесь, в этой хрустальной тюрьме). Я посылаю простые сигналы. Координаты старых складов, которые сканеры станции считают пустыми, но где могут быть запасы. Данные о надвигающихся радиационных бурях. Схемы простых фильтров для воды. Небольшие, тихие акты неповиновения. Мои корни теперь там, внизу, в грязи и пепле. И я поливаю их, как могу. Из своей золотой клетки на краю звёзд.
Я — Лео. Бывший принц. Вечный изгнанник. Человек с двумя мирами в груди и с одной, простой истиной, выжженной в памяти не ударом, а добротой людей, которым нечего было терять, кроме друг друга. Рай — не там, где нет боли. Рай — там, где есть место для того, чтобы её разделить.
Я нашёл своё имя и потерял свой дом. Но, может быть, это и есть главное — понять, где твой дом на самом деле?