Коготь тигра.
Кислый, промозглый день. Не дождь, а мелкая, колючая морось, больше похожая на туман с дурным характером. Она не льётся, а висит в воздухе, пропитывая всё насквозь: серый бетон доков, ржавые борта кораблей, шинели и даже мысли. Воздух пахнет соляркой, болотной сыростью залива Петра Великого и металлической стружкой. Где-то вдали гудит пароходный гудок, звук теряется в этой влажной вате. Сам док, где стоит корабль, — это каменный мешок, заставленный тумбами, кабелями и покрытый масляными разводами.
– Ну и зачем они мне нужны? – старший мичман Шмыгло стоял перед небольшой шеренгой матросиков, скрестив на мощном животе руки.
Старший мичман Шмыгло был человек-скала, в добротном офицерском бушлате, на котором даже пятно масла выглядит как боевая награда. Лицо обветренное, с проседью на висках и постоянной хитринкой в маленьких, слегка прищуренных глазах. На голове — феражка, сдвинутая на затылок с таким видом, будто она приросла. Руки, засунутые в карманы брюк, — здоровенные, в царапинах и ссадинах, знающие цену каждому болту.
Он даже не смотрел на них, а смотрел куда-то сквозь моросящую дымку поверх их голов, на борт своего корабля. Казалось, он спрашивал об этом у самой погоды.
– Наряд на работы, должны таким образом искупить свою вину, – ответил капитан-лейтенант, эпатировавший бедолаг на трудовую повинность. Он стоял чуть в стороне, подняв от ветра воротник.
– Я понимаю, – протянул старший мичман, наконец опустив на залётчиков свой тяжёлый, изучающий взгляд. – Но мне-то этих салаг только и не хватало. Они же наработают такого, что потом месяц расхлёбывай. Пусть вон траншею копают, или ещё чего-нибудь...
– Наряд в ваш экипаж, – капитан-лейтенант произнёс это безапелляционно, как мантру из устава. – Приказано занять личным составом.
– Да нашему гвардейскому экипажу этого счастья как раз только не хватало! – Шмыгло качнулся с каблуков на носки, и его лицо озарила первая искра предстоящего представления. – А чего это они такие тихие? Как мыши под веником?
– Молодые ещё, только присягу приняли. Вчера.
– Бох ты мой... – Шмыгло снова скрестил руки, издав звук, средний между вздохом и хриплым смешком. – Так ещё и салаги свежеиспечённые! Откуда ж такой грех?
Капитан-лейтенант брезгливо сморщился, будто вспоминая неприятный запах.
– Да вот решили так сказать, отметить принятие присяги. К кому-то на присягу приехали родители и привезли... трёхлитровую банку чачи, замаскированной под компот. - Он произнёс это слово шёпотом, будто оно было неприличным. – А эти, вместо того чтобы, как честные матросы ВМФ, вылить эту гадость за борт... – капитан поперхнулся, – так они устроили банкет после отбоя. Утренний перегар и выдал нарушителей. На губу решили не отправлять для начала. Решили воспитать через руки.
Уголок рта Шмыгло дёрнулся. Он еле подавил улыбку, превратив её в гримасу понимания всей глубины матросского падения.
– Понятно. Но, согласись, салаг учить флотской науке надо. Ладно, беру троих. На сегодня.
Капитан-лейтенант облегчённо вздохнул, почти неслышно, кивнул и, словно боясь, что мичман передумает, повёл остальных арестантов дальше, вглубь серого тумана доков.
А эти трое стоящих по стойке «смирно» — жалкие, ещё не обтёртые флотским бытом птенцы. Новенькая, плохо пригнанная форма, на них висит, как на вешалках. Синие пилотки надвинуты чуть ли не на брови, отчего лица кажутся ещё моложе и глупее. Испуганные, заспанные, с утренней тоской во взгляде. Они поняли, что их кудато отсортировали, перепугались ещё больше.
– Значит так, бойцы, – Шмыгло развернулся к оставшейся троице, и за его спиной, словно из-под земли, начали собираться зрители. Вышли покурить мичманы в засаленных робах, подошли парочка молодых лейтенантов. Все с одинаковыми лицами, на которых читалось: «Ну, Шмыгло, давай, покажи класс».
– Будем изучать материальную часть и активно готовить корабль к боевому походу, – объявил старший мичман с пафосом, от которого у зрителей за спиной кто-то тихо прыснул. «Толку от этих алкоголиков всё равно никакого, – промелькнула у Шмыгло мысль, – а народ повеселить – дело святое». И его понесло.
– Наш боевой корабль стоит в доке и готовится к выполнению боевой задачи по борьбе с сомалийскими пиратами. Он сделал драматическую паузу, давая салагам проникнуться важностью момента. – Как вы понимаете, всё должно работать исправно. Поэтому, с целью борьбы с коррозией, все металлические детали обрабатываются отработанной соляркой. Из экономии. – Второй приглушённый взрыв смешка из-за спины. Шмыгло придал мичману задора.
– Ты! – он ткнул толстым, как сосиска, пальцем в цыплячью грудь первого матросика. – Поднимаешься на борт нашего славного корабля, проходишь в машинное отделение и приносишь для начала литра полтора отработанной солярки.
У матроса в глазах застыл ужас непонимания.
– А в чём, товарищ старший мичман? – пропищал он.
– Там выдадут! Бегом, раз-два!
– Есть! – Матросик сорвался с места, зашлёпав новыми, ещё не разношенными ботинками по лужам.
Шмыгло обвёл группу зрителей довольным взглядом заклинателя, которому удалось вызвать демона, и продолжил.
– Ты... и ты, – он ткнул пальцем в второго и третьего. – Вам особое задание. Представьте ситуацию. Наш боевой корабль идёт на полном ходу, и вдруг где-то сбоку появляются сомалийские пираты! Враг должен быть уничтожен, но на полном ходу как в него попадёшь? Надо резко остановиться. Да?
– Так точно, товарищ старший мичман! – бойко ответили салаги, радуясь, что хоть что-то понимают.
– Так вот. Тормозов у корабля, конечно, нет. Поэтому что надо сделать?
Матросы переглянулись. Молчали.
– Эх, салаги! – с театральным разочарованием вздохнул Шмыгло. – Надо резко отдать якорь! Он цепляется за дно – и пожалуйста, стреляй не хочу! А для этого якорь должен быть острый и изящный, как коготь тигра! А наш... – Шмыгло жестом указал на якорь адмиралтейского типа, лежащий на палубе дока, похожий на железную гору. – Наш, конечно, хорош, но недостаточно! И это понятно – затупился в боевых походах! Так вот, ставлю боевую задачу!
Он вытащил из кармана робы кусочек мела и с художественным пафосом нарисовал на массивной лапе якоря абсурдные, стремительные обводы, будто проектируя спойлер для гоночной машины.
– Чтобы к обеду практически главная деталь корабля была обработана согласно эскиза! Ясно?
– Так точно, товарищ старший мичман!
– Вот вам инструмент! – И Шмыгло с важным видом протянул каждому по напильнику – обычному, слесарному, который против корабельной стали был как зубочистка против гранита.
Толпа зрителей, еле сдерживая хохот, потащила старшего мичмана за собой.
– Пошли, пошли, покурим уже... – кто-то хрипло прошептал ему на ухо.
Матросы, оставшись одни, яростно взялись за выполнение боевой задачи. Но через минут десять стало ясно – задача невыполнима! Высоколегированная сталь даже не царапалась, только издавала противный визг. Тоска и ужас овладели новобранцами. Ведь из-за них теперь боевой корабль не сможет уничтожить пиратов! И казалось бы, наказание за невыполнение приказа неминуемо. Но. Никто не знал, кем был на гражданке матрос Климов. А он был газорезчик. Поэтому его полный отчаяния взгляд, блуждая по многообразному пейзажу судоремонтного завода, ухватил до боли знакомую вещь – газосварочный пост, стоящий у соседнего причала.
– Митька! – прошептал он, и в его глазах вспыхнул огонёк не моряка, а рабочего. – Спасены!
Когда Шмыгло вернулся с перекура, слегка пропахший табачным дымом и самоуверенностью, его ждал сюрприз. Якорь был не просто обработан, а оттюнингован согласно «эскизу» с хирургической точностью. Металл сиял свежими срезами, на земле валялись обрезки, а матросы, с лицами, пылавшими от усердия и тайного торжества, фанатично зачищали заусенцы теми же жалкими напильниками.
Старший мичман молча обошел творение. Хмыкнул. Ни слова не сказал. Просто покачал головой и махнул рукой: «Ладно, свободны». Представление окончилось неожиданной победой цирковых медвежат. Это слегка испортило Шмыгло настроение, но добавило уважения. «Хитрые черти», – подумал он с некоторой долей профессиональной гордости, - хорошо что якорь был списанный.
Позже, уже вечером, на железной двери камеры открылось квадратное окошко.
– Еду заберите.
Старший мичман Шмыгло взял алюминиевую миску с застывшей в жирных разводах кашей и присел на жесткие нары.
– Пятнадцать суток за каких-то салаг... – пробурчал он в пустоту, глядя на серую стену. – Где справедливость? Не тот уже флот, не тот...
