В 2012 году на лондонском аукционе MacDougall's один натюрморт русского художника ушёл за 3,6 миллиона долларов. На холсте не было ни золота, ни бриллиантов, ни даже приличного обеда - только яблоки и яйца на покосившемся столе.
Покупатель заплатил целое состояние за то, на что петроградский обыватель 1918 года не обратил бы и внимания. Художника звали Кузьма Петров-Водкин, и при жизни он частенько голодал.
Читатель, вероятно, ухмыльнётся: Петров-Водкин? Интересная фамилия, и звучит как вывеска дешевого трактира.
Известен случай, когда молодой живописец вернулся из европейского турне и попытался нанести визит Александру Бенуа, знаменитый эстет лишь брезгливо фыркнул, глядя на визитку.
«Что еще за Водкин такой?» - возмутился он прислуге. - «Да еще и Кузьма? С таким именем сапоги тачать надо, а не в искусство лезть».
Бенуа и не подозревал, насколько попал в точку: сапожное дело было в крови у этой семьи. Дед художника пил так горько, что получил в Хвалынске прозвище «Водкин», которое перешло потомкам.
Зато отец, Сергей Фёдорович, глядя на родителя, стал убежденным трезвенником и мастером оказался редким. Кузьма писал позже, что отец шил «музыкальные» сапоги: они скрипели в определенной тональности, и вскоре весь город мечтал о такой обуви. Женихи Хвалынска перед сватовством заказывали у Сергея Фёдоровича лаковые сапоги «с форсом» (то есть со скрипом), и отказа от девиц не получали.
Мать, Анна Пантелеевна, из бывших крепостных, служила горничной у местных купцов. Маленький Кузьма жил при ней, во флигеле купеческого дома. О живописи в Хвалынске мечтать было трудно, но мальчик с малолетства присматривался к работе местных иконописцев-староверов, а потом, научившись кое-как держать кисть, нарисовал маслом на жестянке свою первую картину.
Сюжет, правда, был невесёлый: тонущие люди в волнах и надпись «Погибший за других. Вечная тебе память!» Так Кузьма увековечил перевозчика Илью Захарова, который спас его самого из Волги, а через неделю погиб, спасая кого-то другого.
Окончив начальную школу, юный Кузьма поехал в Самару штурмовать железнодорожное училище, но срезался на экзаменах. С горя он бесцельно бродил по незнакомому городу и случайно наткнулся на вывеску классов живописи Федора Бурова.
Туда его приняли, правда, два года обучения прошли почти впустую, потому что к живой натуре учеников не подпускали, а потом и наставник ушёл из жизни. Парень вернулся в Хвалынск ни с чем.
И тут вмешался случай, из тех, что меняют биографии.
Судьбоносный поворот случился летом 1895-го. В Хвалынск прибыл столичный зодчий Роман Мельцер строить особняк купчихе Казариной. Мать Кузьмы, работавшая в том же доме горничной, рискнула показать архитектору наброски сына. Мельцер их разглядывал, разглядывал и сказал, что мальчика надо учить. Хвалынские купцы скинулись по двадцать пять рублей в месяц (Кузьма потом называл это «подачкой, за которую придётся благодарить»), и сын сапожника уехал в Петербург.
Дальнейшее читатель, знакомый с биографиями художников, может себе вообразить.
Училище Штиглица, Московское училище живописи у Серова, поездки по Европе и Африке, скандал с картиной «Сон», разгромная критика от Репина и заступничество того самого Бенуа (который, похоже, простил художнику «сапожную» фамилию).
Настоящая слава обрушилась на него в 1912-м, с появлением «Купания красного коня». Холст разместили прямо над входом на выставку «Мира искусства», словно знамя или манифест. Даже Илья Репин, постояв перед картиной час, сменил гнев на милость: «Талантлив!»
Но нас интересуют не кони, а селёдка. До неё оставалось шесть лет.
К 1917 году Петров-Водкин осел в Петрограде. Смену власти он воспринял с надеждой. Сын простого сапожника, написавший «Красного коня» (в котором теперь видели предчувствие революции), стал для большевиков «своим». Он получил профессора, вошел в горьковский Совет по делам искусств. Но звания не спасали от разрухи.
Петроград вымирал от голода. В письмах домой он писал: «Дошло до того, что соли нет! Еду с боем достаем». Зимой стало совсем невыносимо. Посылки с сухарями от матери казались царским подарком.
«Откуда только силы берутся?» - удивлялся сам художник, называя происходящее дурным сном, от которого невозможно проснуться.
Выходить на пленэр было опасно (на улицах стреляли), натурщицам платить нечем (да и где их взять, когда каждый спасал себя как мог). И Петров-Водкин обратился к натюрморту не от хорошей жизни
Добавлю от себя: то, что он сделал с этим жанром, до него не делал никто.
Голландцы писали натюрморты как гимн изобилию: омары, устрицы, лимоны, серебряная посуда. Петров-Водкин положил на стол петроградский паёк. Селёдку. Две картофелины. Кусок чёрного хлеба. Розовую обёрточную бумагу вместо скатерти. И написал всё это так, будто перед ним лежали драгоценности.
Картина «Селёдка» (1918) хранится сейчас в Русском музее. Размер скромный, 58 на 88 сантиметров. Стола у художника, видимо, не было (или был занят), потому что под розовой бумагой угадывается перевёрнутый холст, а в углу можно разобрать подпись самого Петрова-Водкина.
Он положил еду на собственную картину. (Каково, а?) Поверхность вывернута к зрителю под углом, и кажется, что селёдка вот-вот соскользнёт вниз. Но нет, держится. Селёдочная чешуя отливает серебром на голубом и розовом, и Большая российская энциклопедия не без основания называет эту вещь «праздничным звучанием картины, изображающей петроградский паёк голодного времени».
В тот же 1918-й Петров-Водкин написал ещё один натюрморт, ставший знаменитым. «Утренний натюрморт». Здесь уже не голодная тоска, а нечто обратное: тихая, утренняя радость. На столе стакан с чаем, два варёных яйца, букет полевых цветов, никелированный чайник. Из-за края стола выглядывает собака с умной мордой. А в гранях чайника, если приглядеться, отражается рыжий кот, которого на самой картине нет. Он, видимо, сидит на коленях у хозяина, а хозяин сидит ровно там, откуда мы смотрим на картину. (Ловко придумано, не правда ли?) Ложка за стаканом «ломается» в гранях стекла. Яйцо отражается в боку чайника.
Петров-Водкин сам говорил: «Натюрморт — это одна из острых бесед живописца с натурой». Беседа в 1918 году выходила голодная, но увлекательная. Каждый предмет на его столе можно было рассмотреть сверху, сбоку и даже сзади (в отражениях), и вместе они образовывали то, что искусствоведы Русского музея потом назовут «малым космосом».
Задолго до натюрмортов, ещё в юности, Петров-Водкин пережил одно странное событие. Он описал его в мемуарах «Пространство Эвклида». Однажды, упав на холме, он вдруг увидел пейзаж совершенно иначе: «Я увидел землю как планету». Чтобы проверить ощущение, Кузьма упал снова, теперь уже намеренно.
Глаза не врали: земля представилась ему не плоскостью, а полой чашей, накрытой небесным сводом. Самым удивительным было ощущение, что он не лежит, а висит на стене отвесного шара, и Волга держится на его округлости каким-то чудом.
Именно из этого мальчишеского падения и родилась знаменитая «сферическая перспектива» Петрова-Водкина. Он понял, что мир не плоский, что любая горизонтальная поверхность на самом деле часть шара. И стал писать картины именно так. Его столы наклонены, предметы стоят на покатой поверхности, но не падают, а держатся силой тяготения, как мы все держимся на поверхности Земли. Кухонный стол у Петрова-Водкина и есть маленькая планета. Граненый стакан на нём стоит так же, как стоят дома на земном шаре.
Читатель, возможно, скажет: ну хорошо, допустим, он видел землю как планету и рисовал селёдку как космический объект. Но кто за это платит миллионы?
Вопрос справедливый. Платят, собственно, за то, чего не купишь ни на каком рынке: за умение увидеть красоту в том, что под ногами. Петров-Водкин был с детства знаком с иконописью, и его трёхцветие (красный, синий, жёлтый) уходило корнями в ту же традицию, что и новгородские иконы XIV века. Селёдка на розовой бумаге написана по тем же законам, что и лик на золотом фоне. Звучит дерзко, но он именно это и имел в виду.
А грани стакана, кстати, достались ему тоже из детства, от тех самых хвалынских иконописцев. Обратная перспектива иконы (когда предмет расширяется вглубь, а не сужается) и его сферическая перспектива (когда стол виден одновременно сверху и сбоку) суть родные сёстры.
После 1918 года Петров-Водкин продолжал писать натюрморты. «Черёмуха в стакане» (1932), «Виноград» (1938) и десятки других. Граненый стакан стал его постоянным героем: в дешёвом стекле он находил те же преломления света, что и в алмазных гранях. Но с каждым годом работать становилось труднее.
С 1928 года художника начал съедать туберкулёз. Вердикт врачей был суров: никаких масляных красок, их испарения губительны. Петров-Водкин переехал в Детское Село и сменил кисть на перо. В окружении литературных соседей Алексея Толстого, Вячеслава Шишкова он открыл в себе талант писателя. Вышли его автобиографические повести «Хлыновск» и «Пространство Эвклида», пьесы и рассказы. Оказалось, что его проза такая же, как живопись: яркая, угловатая и самобытная.
Мать из Хвалынска по-прежнему присылала ему яблоки. Те самые, хвалынские, из садов на Волге. Те, что он столько раз писал на своих наклонных столах.
Художника не стало 15 февраля 1939 года. Павел Кузнецов в некрологе для «Известий» назвал его пламенным и глубоким мастером, до конца преданным делу.
Вдова, Мария Фёдоровна (Мара, которую он когда-то покорял своим ломаным французским), выживала, распродавая картины. Всё, что удалось сохранить, она позже передала музеям.
В 2019 году на аукционе Christie's «Натюрморт с сиренью» (1928) ушёл за 11,7 миллиона долларов. На холсте были ветка сирени в стакане воды, чернильница, спичечный коробок и письмо. Это новый мировой рекорд для картин Петрова-Водкина.
Не скрою, что за эти деньги в 1918 году можно было бы скупить весь петроградский рынок, если бы на нём хоть что-то продавалось. Но на рынке в 1918-м ничего не было. Была селёдка на розовой бумаге. И художник, который посмотрел на неё так, как будто держал в руках целую планету.