Третий день начался не со страха, а с тупой, упрямой решимости. Лаки проснулся на том же холодном полу, и первым делом не потянулся, а ощупал языком запястья. Следы от браслетов, затянутые шерсткой, но все еще чувствительные. Наручников не было. Свобода была хрупкой, купленной ценой унижения у писсуара, но она была.
Он поднялся, отряхнулся, и его взгляд упал на связку ключей от камер, лежавшую там же, где он ее оставил. Грусть и тоска никуда не делись, они сидели холодным камнем где-то под ребрами, но сегодня им не было места. Сегодня он не был просто потерянным щенком. Сегодня он был… дежурным. Странным, четвероногим, но единственным представителем закона в этом пустом участке. Это давало хоть какую-то опору.
Он прошел на первый этаж, решив начать с неизведанного — с помещений, куда раньше не заглядывал. Его привел запах пота, старой кожи и чистящего средства — запах раздевалки. Ряды серых шкафчиков, скамьи, зеркало в полстены. И на этом зеркале, прилепленный куском серебряного скотча, желтел еще один листок.
Лаки подошел и, скосив глаза, стал читать:
— Так держать! Пора браться за работу… ой, за службу!! В 5-м шкафчике твоя форма и ботинки. Если, конечно, тебе это понадобится.
Он долго смотрел на записку. «Если понадобится». Какая-то издёвка сквозила в этих словах. Или проверка. Он подошел к шкафчику с табличкой «5» и носом толкнул дверцу. Она не поддалась. Защелка. Он взял ручку в зубы, потянул вниз — щелчок, и дверца отворилась.
Внутри висело нечто, от чего у него перехватило дыхание. Аккуратно сложенная черная рубашка с короткими рукавами. Темно-синие брюки с четкими стрелками. Тяжелый, широкий патрульный пояс. И на полке лежали… да, крошечные, лакированные черные ботинки, явно сделанные под собачью лапу, но с имитацией шнуровки.
Это уже было не игрой. Это был вызов. Прямой и недвусмысленный. *Прими наши правила. Стань одним из нас.*
Лаки зарычал тихо, от бессилия. Потом, со стоном, поднялся на задние лапы. Передними, неуклюже цепляя лапы за ткань, он стащил рубашку с вешалки. Надеть её оказалось адской пыткой. Пришлось просовывать голову в воротник, потом, балансируя на одной задней лапе, пытаться просунуть в рукав другую переднюю. Ткань была грубой, негнущейся. Пуговицы он застегнуть смог . Брюки были лучше. Ткань туго обтянула тело, сковывая движения. Хвост стал настоящей проблемой. Пришлось прижать его к спине, к попе, и буквально втянуть в штанину, чувствуя, как он, негнущийся и живой, болезненно упирается в ткань. Швы натянулись, грозя лопнуть.
Пояс был последним. Он был тяжелым, с пряжкой в виде королевской короны. Лаки взвалил его себе на плечи, как хомут, потом, изворачиваясь, смог опустить на талию и с трудом защелкнуть. На поясе уже висели предметы: слева — короткая резиновая дубинка в держателе, сзади — пустой кобурой (спасибо, хоть за это) и… его собственные, снятые накануне наручники в кожаном чехле. Ирония была горькой и полной.
Ботинки он проигнорировал. Лапы в них не влезали, да и ходить было бы невозможно. Возможно их он обует как-нибудь потом, но пока было не холодно.
Отражение в зеркале повергло его в шок. Перед ним стояло нелепое, жалкое и одновременно пугающее существо. Помесь далматинца и гротескной куклы-полицейского. Рубашка болталась, штаны морщились на суставах, из-под расстегнутого ворота виднелась собачья шерсть. Но черный цвет формы, тяжелый пояс, холодный блеск металла на нем — всё это придавало ему странный, официальный вид. Он больше не был Лаки с фермы. Он был… объектом. Инструментом.
Раздался шум из решетки вентиляции — скрежет, а затем голос, искаженный электроникой, но человеческий:
— Отлично, новобранец! Теперь экипировка. Оружейная. Ключ от неё на посту. Иди, получи табельное оружие.
Голос смолк. Лаки вздрогнул всем телом. За ним наблюдали. Все это время. Страх вернулся, но теперь он был приправлен гневом. Он вышел из раздевалки, и его шаги, отягощенные формой и поясом, зазвучали по-новому — глухо, тяжело.
На посту в подвале, среди ключей от камер, он нашел новый — маленький, с желтой биркой «Armoury». Схватив его, он побрел обратно наверх, в глубь здания, пока не нашел массивную стальную дверь с таким же знаком. Дверь открылась.
Внутри пахло маслом, холодной сталью и стерильной чистотой. На центральном столе, под яркой лампой, лежал один-единственный предмет: пистолет. Не игрушечный, а настоящий, матово-черный, тяжелый даже на вид. Рядом лежала одна обойма. И записка: «Только для крайнего случая. Не потеряй».
Лаки ткнул носом в холодный металл. От пистолета веяло смертельной серьезностью, которая леденила душу. Он взял его лапой и убрал в кобуру тяжело вздохнув.
Вернувшись в подвал, он почувствовал, как на него уставился взгляд из камеры. Его «подопечный», бродяга, смотрел теперь с откровенным изумлением и даже страхом. Вид пса в полицейской форме, видимо, был сильнее любого человеческого аргумента.
Голос из вентиляции crackled снова:
— Продолжаем, патрульный. Заключенный №1, обыск перед выводом в душ. Продемонстрируй процедуру.
Лаки замер. Что делать? Он подошел к двери камеры, вставил ключ и открыл её. Скрип железа прозвучал громко. Человек в камере съежился.
— Выходи, — хрипло сказал Лаки, пытаясь придать своему собачьему голосу командные нотки. — Медленно. Лицом к стене. Руки на стену, ладонями наружу!
Фраза, слышанная тысячу раз по телевизору, вырвалась сама собой. Человек, ошеломлённо мигая, повиновался. Он вышел и прижался к холодной бетонной стене коридора, широко расставив ноги.
Лаки подошел. Он встал на задние лапы, уперся одной передней лапой (все еще в рукаве брючины) в спину человека для баланса, а другой начал неловко, но методично похлопывать по его бокам, ногам, груди. Он обнюхивал карманы, тыкался носом в складки одежды. Процедура была пародийной, но в его движениях, скопированных с экрана, была жутковатая дотошность. Он нашел в кармане рваной куртки смятую пачку сигарет и зажигалку. Выбросил их на пол носом.
— Чисто, — процедил он. — Движемся.
Он взял в зубы поводок (он валялся тут же, на посту, явно подготовленный) и пристегнул карабин к петле на поясе бродяги. Так, ведя «задержанного» перед собой, он повел его в душ, стоя все время на задних лапах, выпрямив спину, чувствуя, как ноет каждый мускул, а хвост под тканью бьется в панике. Он стоял снаружи, пока тот мылся, потом конвоировал обратно, принес ему из столовой миску с той же гречкой и кружку воды.
Весь день прошел в этом странном, изматывающем ритуале. Его заставляли водить человека в туалет, на прогулку по пустому двору под наблюдением невидимых глаз (он чувствовал их на себе — из окон, из камер), снова в камеру. Каждый раз — обыск. Каждый раз — команды, которые он выкрикивал уже хрипло, но четко:
— Стоять! Не двигаться! Руки где вижу!
— Шаг вправо, шаг влево считается за побег!
— Молчать! Отвечать только на вопросы!
Он играл роль. Вжился в неё так, что к вечеру ему самому стало страшно. Он ловил себя на том, что рычит на задержанного за слишком резкое движение, что его взгляд ищет неподчинение, а не понимание. Форма, пояс, эти дурацкие процедуры — всё это меняло его изнутри.
Когда он наконец запер камеру на ночь и увидел, как человек, устало плюхнувшись на нары, даже не взглянул на него, Лаки почувствовал не облегчение, а пустоту. Он медленно поднялся в свой кабинет, сбросил с плеч ненавистный пояс, с трудом стащил с себя колючую рубашку и давящие брюки, высвободив затекший, помятый хвост.
Он улегся на пол, свернувшись калачиком. От тела шел запах человеческого пота, ткани и чего-то чужого, служебного. Он был грязен не снаружи, а внутри. Он охранял. Конвоировал. Командовал. А где-то там, в мире, его искали. И он больше не был уверен, кого они найдут, если найдут. Лаки с вишневой фермы? Или это существо в полицейской форме, которое уже научилось рычать «лицом к стене»?
Он закрыл глаза, прижав горячий нос к холодному полу. Завтра нужно было везти задержанного в тюрьму. Так говорила инструкция, оставленная утром. Но как? На чем? И главное — зачем всё это? Ответа не было. Была только усталость, сбитая в комок под ребрами, и тень от фонаря за окном, медленно ползущая по стене, как прицельный луч.