Шестой час вечера. На кухне пахло тушёной картошкой с курицей, тем самым простым блюдом, которое обожает мой старший, и которое младший, трёхлетний Артёмка, упорно раскатывал по тарелке ложкой, превращая в холодное пюре.
— Мам, а когда папа придёт? — не отрываясь от планшета, спросил Серёжа, одиннадцатилетний.
— Скоро, сынок. Доедай.
Я сама не верила своим словам. «Скоро» в нашем лексиконе давно означало «неизвестно когда». Я вытерла руки об фартук, смахнула со лба прядь волос и посмотрела на хаос вокруг. На столе — крошки, на полу — следы от маленьких ботинок, в раковине — гора посуды с завтрака. Я ещё не прибирала в зале после того, как днём дети строили крепость из подушек.
Всё внутри ныло от усталости. Спина гудела ровной, монотонной болью — с утра таскала тяжелые сумки из магазина, потом два часа сидела за отчётами по работе, потому что удалёнка — это не значит «свободный график», это значит «работай в перерывах между делами». Ноги горели.
Зазвонил телефон. «Андрей» — высветилось на экране. Лёгкое облегчение: значит, жив, не сбила машина.
— Алло, дорогой? — я постаралась вложить в голос побольше тепла, чтобы заглушить усталость.
— Кать, привет. Я тут ещё задерживаюсь. Совещание затянулось.
Его голос звучал отстранённо и устало. Таким он стал в последнее время всё чаще.
— Хорошо… — я сделала паузу, собираясь с духом. — Андрей, ты не мог бы по дороге заехать в магазин? Молока не осталось совсем, завтра на кашу нечего будет налить. И хлеба. Я сегодня с детьми никуда не выбиралась, Артёмка с соплями, не хотела тащить его на холод.
На другом конце провода послышалось тяжёлое, раздражённое дыхание.
— Опять? Катя, я же говорю, у меня совещание только что закончилось, я выжатый как лимон. Голова раскалывается. Неужели нельзя было как-то иначе? Попросить соседку? Или в тот же «Впрок» заказать с доставкой?
Меня будто тонкой иглой кольнуло под ребро. «Впрок»… Он знал, что я экономлю каждую копейку, чтобы откладывать на летний лагерь для Серёжи. И соседка… Та самая, которая вчера с таким сочувствием спросила: «Тебе помочь, милая? Ты какая-то измотанная». Унизительно.
— Соседке неудобно, — тихо сказала я. — А доставка — это лишние деньги, ты же сам…
— Хватит, Катя! — его голос резко взлетел, перебивая меня. — Хватит вечно грузить меня этими бытовыми проблемами! У меня своих на работе выше крыши! Разберись сама как-нибудь. Не будь чудищем!
Тишина.
Слово повисло в воздухе кухни, тяжёлое, липкое, ядовитое. Оно прошило насквозь, отозвавшись тупой болью где-то в районе солнечного сплетения. Я слышала, как он резко выдохнул в трубку.
— Ладно, извини. Нервничаю. Может, заеду, если получится. Всё.
Щелчок. Гудки.
Я медленно опустила телефон на стол. Рука дрожала. Перед глазами поплыли круги. «Чудище». Он назвал меня чудищем.
— Мама, ты чего? — Серёжа наконец оторвался от экрана, увидев моё лицо.
— Ничего, солнышко. В глазок что-то попало.
Я отвернулась к раковине, чтобы он не видел, как по щеке скатывается предательская слеза. Взяла в руки тарелку, начала тереть её губкой. А сама видела не тарелку, а калейдоскоп сегодняшнего дня: подъём в шесть, готовка завтрака, сборы детей, две стирки, глажка горы белья, эти бесконечные отчёты, больной капризный Артём, у которого резались зубки… И за всем этим — я. Молчаливая, суетливая, вечно уставшая. И где-то в конце этого дня — телефонный звонок от мужа, луч света, жди которого, как манны небесной. И итог — «чудище».
Артёмка, видя, что я плачу, захныкал и потянул ко мне руки. Я прижала его к себе, уткнувшись носом в его мягкие детские волосы, пахнущие шампунем и теплом. Он мой якорь. Единственный, кто любит меня просто так, без условий, без оценок.
— Всё хорошо, малыш, всё хорошо, — шептала я, сама не веря своим словам.
Но внутри что-то переломилось. Не просто обида. Что-то более холодное и тяжёлое. Капля, которая переполнила чашу. Чашу, которую я тащила на себе годами, думая, что это называется «семейным счастьем». А оказалось, для самого близкого человека я — чудище, создающее проблемы.
Я вытерла лицо, посадила Артёма обратно в стульчик.
— Сереж, иди мой руки, будем ужинать. Папа, наверное, попозже.
Голос звучал ровно, почти обыденно. И это было страшно. Эта обыденность, в которой только что случилось маленькое землетрясение. Землетрясение, после которого всё должно было рухнуть. Но стены пока стояли. Просто по ним пошли тончайшие, почти невидимые трещины.
Я налила детям компот, разложила еду по тарелкам. Действовала на автомате. Мысль билась одна и та же, как мячик: «Чудище. Чудище. Чудище».
И в этот момент, сквозь шум в ушах и детский лепет, я услышала резкий, настойчивый звонок в дверь.
Звонок был слишком громким и настойчивым, не в такт привычному ритму нашего дома. Артёмка вздрогнул и притих, а Серёжа вопросительно посмотрел на меня.
— Кому бы это? — пробормотала я, снова вытирая руки. В голове мелькнула мысль о соседке, может, принесла что-то, но соседка звонила деликатно, не так.
Я подошла к двери, взглянула в глазок. И замерла.
На площадке стояла Ирина, сестра Андрея. Рядом — её муж Максим, а перед ними два огромных дорожных чемодана на колёсиках. Их дети, семилетняя Полина и пятилетний Стёпа, уже вовсю толкались и хихикали, тыча пальцами в кнопку домофона.
Сердце упало куда-то в желудок. Ни одного звонка, ни одного сообщения.
Я медленно открыла дверь, пытаясь натянуть на лицо подобие улыбки.
— Ира? Максим? Что случилось?
— Катюш, приветик! — Ирина, не дожидаясь приглашения, шагнула в прихожую, широко улыбаясь. Она пахла резкими духами и холодным уличным воздухом. — Сюрприз! Приехали к вам погостить!
Максим уже катил чемоданы за порог, борясь с ковриком.
— Да, да, погостить, — бодро подхватил он. — На недельку, не больше. У нас там, в квартире, ремонт неожиданный начали, соседи сверху затопили. Жить негде. Вспомнили про вас. Вы же не против?
Они говорили это так, словно предлагали мне коробку конфет, а не неделю дополнительного быта на шею. Я стояла, прислонившись к косяку, не в силах найти слова. Мысль о том, что только что произошло с Андреем, обжигала сознание, а тут — это.
— Ремонт… — прошептала я. — Но почему… не предупредили? Хотя бы с утра?
— А мы хотели сделать сюрприз! — Ира уже скинула сапоги, не глядя, поставила их прямо на Серёжины кроссовки, и, в одних колготках, прошла на кухню. — Ой, ужинаете? А мы как раз есть захотели. Стёпа, Полина, разувайтесь быстрее, что стоите!
Дети шумно ввалились в прихожую, скидывая куртки прямо на пол. Максим, оставив чемоданы посреди прохода, последовал за женой.
Я машинально закрыла дверь. Хаос, который только что был управляемым, моим, вдруг вышел из-под контроля и задышал собственной, чужеродной жизнью.
На кухне Ира, обняв за плечи ошарашенного Серёжу, вещала:
— Вот мы и приехали, племяш! Скучал по тёте? А это Артёмка? Боже, как вырос! Дайте я его поцелую!
Она потянулась к моему младшему. Артём, незнакомую тётю испугался, отшатнулся и громко расплакался.
— Ой, какой неласковый! — Ира надула губки, но тут же перевела взгляд на кастрюли. — А что это у вас? Картошечка тушёная? Классно, мы как раз мясное что-то хотели. Но и картошка сойдёт. Макс, поставь чемоданы в комнату, не мешайся тут под ногами.
— Какую комнату? — вырвалось у меня. Голос прозвучал хрипло.
— Ну, мы думали в гостиной на диване разложимся, — сказал Максим, как о чём-то само собой разумеющемся. — А дети — ну, можно матрас на пол в вашей спальне, или вместе с вашими. Они не привередливые.
У меня закружилась голова. Гостиная. Наша гостиная. Единственное место, где я иногда могла вечером просто сесть в тишине.
— Ира, подожди, — я набрала воздуха, пытаясь собраться. — У нас… не очень удобно. Дети маленькие, всё расписано. Может, лучше в гостиницу? Мы можем помочь…
Ира повернулась ко мне, и её улыбка стала немного напряжённой, а в глазах появился стальной блеск, который я раньше за ней не замечала.
— Катя, дорогая, какие гостиницы? Кризис на дворе, деньги считать надо. Да мы и не помешаем. Я тебе по хозяйству помогу, дети с детьми будут играть. Семья же должна помогать семье, правда? Андрей-то скоро придёт? Он в курсе, что мы едем?
Её тон был сладким, но в нём слышалась лёгкая угроза: «Сейчас позвоним братцу, он всё уладит».
Я поняла. Они приехали не ко «мне». Они приехали к «Андрею». А я — часть интерьера, который должен обеспечивать удобство.
— Он… задерживается на работе, — тихо сказала я, отводя взгляд.
— Ничего, подождём! Максим, неси чемоданы, чего ты? Иди через зал, тут тесно.
Максим грузно прошёл в зал. Через мгновение я услышала скрип дивана и довольное: «О, а диван-то раскладной, отлично!»
Я осталась стоять на кухне, будто пригвождённая. Двое моих детей смотрели на меня большими, испуганными глазами. Двое чужих носились по прихожей. Ира без спроса открыла холодильник.
— Молока, говоришь, нет? А кефир есть. И яйца. Можно на утро омлет сделать. Ой, а сыр дорогой, «Российский»… Ты, Катя, не слишком ли балуешь? Надо поскромнее, деньги не лишние.
В ушах зазвенело. Я отвернулась, схватила со стола свой телефон. Пальцы дрожали. Я набрала Андрея.
Один гудок. Два. Пять.
«Абонент временно недоступен».
Он выключил телефон. После того как назвал меня чудищем, он просто выключил его.
Ко мне подошёл Серёжа, тихо взял за руку.
— Мам, они что, жить у нас будут?
Я посмотрела на его испуганное лицо, потом на плачущего Артёма в стульчике, на Иру, которая уже грела себе чай, и на Максима, развалившегося в кресле перед нашим телевизором.
Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Обида, усталость, беспомощность. И поверх этого — нарастающая, тихая, ледяная ярость.
— Да, сынок, — прошептала я ему в ответ. — Похоже, что будут. Пока что будут.
И в этот момент я поняла, что та черта, через которую меня только что переступили, оказалась не последней. Их было ещё много впереди. И с каждой из них во мне что-то отмирало, а что-то новое, твёрдое и безжалостное, начинало медленно прорастать.
Первый вечер прошёл в каком-то сюрреалистическом кошмаре. Я, как автомат, накрывала на стол уже на шестерых. Моей картошки и курицы, конечно, не хватило. Ира тут же нашла в морозилке запасы мясного фарша, который я копила на выходные, чтобы сделать любимые сырники.
— О, фарш! Отлично, сейчас быстренько котлеток! — воскликнула она, словно делая мне одолжение. — Катюш, сковородку побольше дай.
Я молча подала сковороду. Стояла у плиты, пока она, громко обсуждая с Максимом свои ремонтные перипетии, жарила котлеты, разбрызгивая масло по всей панели. Мои дети сидели тихо, испуганные чужим гомоном. Их дети — Полина и Стёпа — уже успели перессориться из-за места и громко требовали внимания.
Андрей не появлялся. Не отвечал на сообщения. Эта тишина с его стороны была хуже любых слов. Она означала молчаливое согласие. Он знал. Он должен был знать, что они едут. И просто бросил меня в эту мясорубку.
После ужина, который Ира назвала «скромненьким, но сойдёт», они устроились в гостиной. Максим нашёл пульт и включил телевизор на полную громкость, на каком-то шумном ток-шоу. Дети разбросали игрушки Серёжи и Артёма по всему полу. Я собралась мыть гору посуды.
— Катя, а где у вас постельное? — крикнула Ира из зала, не вставая с дивана. — Да и полотенца чистые нужны. И, кстати, утром мы любим кофе покрепче, а детям какао. У тебя какао есть?
Я закрыла глаза на секунду, чувствуя, как подступает тошнота от бессилия.
— Постельное в шкафу в прихожей, верхняя полка, — тихо ответила я. — Полотенца в ванной, в синей корзине. Какао… посмотрю.
— Спасибо, родная! Ты у нас золото! — этот пафосный восторг резал слух.
Я мыла посуду. Вода была горячей, но внутри меня зябло. Через открытую дверь в зал доносились обрывки их разговора поверх грохота телевизора.
— Удобно тут, — говорил Максим. — Мягко. И телевизор ничего, большой.
— Конечно, удобно, — отвечала Ира. — Андрей не дурак, жить умеет. Жаль, только, что Катя не очень порядок любит. Видела пыль на комоде? И ковёр в прихожей нужно бы почистить.
Я чуть не уронила тарелку. Они судили мой дом. Мой дом, который я в одиночку тащила все эти годы.
Наконец, ближе к одиннадцати, когда дети уже плакали от усталости, а гости, разложив диван, не собирались выключать свет и телевизор, раздался ключ в замке. Вошёл Андрей.
Он выглядел помятым и виноватым. Его взгляд сразу же нашел меня на кухне, где я заканчивала раскладывать чистую посуду.
— Привет, — тихо сказал он.
Я не ответила. Просто смотрела на него.
— Брат! Наконец-то! — Ира выпорхнула из зала в одной пижаме, уже чувствуя себя полноправной хозяйкой. — Мы уж заждались! Смотри, какой сюрприз!
— Да, привет, — Андрей кивнул, негнущимися шагами прошёл в прихожую. Он избегал моего взгляда. — Ремонт, говоришь?
— Да, кошмар просто! — Ира запустила долгую историю, которую я уже слышала. Андрей слушал, кивал, снимал куртку.
Потом он подошел ко мне, пока Ира хлопотала около чайника.
— Кать… — начал он.
— Ты знал? — спросила я ровным, безжизненным голосом.
— Они позвонили днём… Я сказал, что нужно спросить у тебя. Видимо, они поняли по-своему.
— «Чудище» ещё не успело ответить, — прошептала я.
Он помрачнел.
— Прекрати. Я же извинился. Случайно сорвалось. Ты же понимаешь, какое у меня давление.
— А у меня какое давление? — посмотрела я ему прямо в глаза. — Ты посмотри, что тут творится. Они распоряжаются, как у себя дома. Ира уже критиковала мой порядок и мой сыр.
Андрей вздохнул, устало провел рукой по лицу.
— Потерпи, Катя. Они же родня. Неудобно выставлять. Неделю всего. Помоги им, ты же сильная. Для меня.
«Для меня». Эти два слова всегда были волшебным ключиком, которым он открывал моё покорство. Но сегодня ключик заел. Он не повернулся.
Я молча развернулась и пошла укладывать детей. Нашей спальни они пока не тронули, но это было лишь вопросом времени.
Ночь была беспокойной. Артёмка, чувствуя напряжение, капризничал. Из зала доносился храп Максима. Я лежала и смотрела в потолок, слушая, как рядом посапывает Андрей. Между нами лежала пропасть шириной в целую семью его родственников. И слово «чудище».
Утро началось с того, что в семь, когда я только-только уснула, в дверь спальни постучали.
— Катя? Ты спишь? — это был голос Иры. — Мы тут с кофе разобраться не можем, твоя кофемашина слишком умная. И где у вас сахарная пудра? Для какао.
Я встала, будто на дыбу. Голова гудела. Андрей кряхнул и натянул одеяло на голову.
Всё утро прошло под диктовку Иры. Она командовала на кухне, указывая, что и где лежит (узнав это за пять минут). Она распорядилась завтраком. Полина и Стёпа громко требовали блинчиков, хотя я планировала обычную овсянку.
— Катюш, ты не обижайся, но твоя овсянка какая-то пресная, — сказала Ира, пробуя ложкой. — Нужно больше сахара и масла. Детям нужна энергия.
Я молчала. Сжала зубы до боли. Сережа, увидев, что чужие дети едят блинчики, а ему наливают овсянку, с обидой смотрел на меня. Мне пришлось втихомолку пообещать ему испечь блинчики вечером.
После завтрака Ира объявила:
— Мы сегодня с Максимом по делам, нужно в центр съездить, по поводу страховки от потопа. Детей с вами оставим, хорошо? Вам же не сложно? Они с вашими поиграют.
И, не дожидаясь ответа, они стали собираться. Максим надел мои чистые домашние тапочки, которые я берегла для гостей, и прошёл в них до входной двери, оставив на паркете грязные следы от уличной обуви.
Дверь захлопнулась. В квартире воцарилась тишина, которую тут же нарушили четверо детей. Мои сидели, притихшие. Их — Полина и Стёпа — сразу же рванули в зал.
— Мам, — тихо сказал Серёжа. — Они забрали мого робота. Полина сказала, что теперь это её робот, потому что она гостья.
В глазах у него стояли слёзы. Я подошла, обняла его.
— Нет, сынок, это твой робот. Я всё улажу.
Но, зайдя в зал, я увидела, что Стёпа фломастером (моим, из набора для работы) уже рисовал на обоях рядом с диваном. Полина же, увидев меня, спрятала робота за спину.
— Тётя Катя, можно я поиграю? Он такой классный!
— Полина, это Серёжина игрушка. Нужно спросить у него разрешения.
— Но мы же гости! — надула губки девочка, в точности повторяя мамину интонацию. — Гостям нужно уступать!
В этот момент Артёмка, оставленный на полу, дополз до чужого рюкзака и вытащил оттуда какую-то электронную игрушку. Он просто с интересом её рассматривал.
Полина завизжала:
— А-а-а! Он трогает мой планшет! Уберите его! Он сломает!
Она бросилась выхватывать. Артёмка испугался, заплакал, уронил планшет на ковёр. К счастью, ничего не разбилось.
Я чувствовала, как земля уходит из-под ног. Хаос. Полное неуважение. И полная моя беспомощность. Я не могла накричать на чужих детей. Не могла выставить их за дверь. Я была заложницей в собственном доме.
Я забрала плачущего Артёма на руки, отвела Серёжу в его комнату, сказав играть там, и вышла на кухню. Мне нужно было просто постоять в тишине. Но тишины не было. Из зала доносились крики и смех Полины и Стёпы, которые уже вовсю осваивали чужое пространство.
Я облокотилась о столешницу и закрыла лицо ладонями. Слёз уже не было. Была пустота. И в глубине этой пустоты начинала тлеть маленькая, но очень злая искра. Искра того самого «чудища». Оно просыпалось. И оно не собиралось больше терпеть.
Прошло два дня. Сорок восемь часов, которые растянулись в бесконечную вереницу унижений и мелких пакостей. Я превратилась в тень, в обслуживающий персонал для пятерых человек, шестым был Андрей, который всеми силами старался не замечать происходящего.
В тот вечер, после очередного скандала из-за того, что я «пожадничала» и пожарила мало котлет на всех, я решила убрать в зале. Ира и Максим ушли в магазин за пивом, оставив детей под моим «присмотром». Мои дети были в своей комнате, их — смотрели мультики, раскидав вокруг дивана крошки, фантики и следы от фломастеров.
Я взяла пылесос. Медленно, методично собирала мусор. Под диваном что-то зашуршало. Я наклонилась, заглянула в полумрак. Там, среди клубков пыли и забытых детских кубиков, лежал чёрный прямоугольник.
Я протянула руку и вытащила старый смартфон Андрея. Модель двухлетней давности. Он долго искал его, потом махнул рукой, сказав, что, наверное, потерял в метро, и купил новый. А телефон лежал здесь, видимо, выпав из кармана во время одной из его редких игр с детьми на полу.
Я нажала на кнопку. Экран оставался чёрным. Севший. Но само устройство было целым.
В голове, будто вспышка, мелькнула мысль. Безумная, отчаянная, но чёткая. Я оглянулась. Дети были увлечены мультфильмом. Из прихожей доносился лишь шум пылесоса.
Я выключила пылесос, резко встала и почти бегом зашла в спальню. Закрыла дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Я нашла в ящике старого зарядного устройства от этого телефона, воткнула его в розетку у прикроватной тумбочки и подключила найденный аппарат.
Прошла минута. Две. На экране появился логотип и индикатор заряда — 1%. Он был жив.
Я села на кровать, сжав холодный корпус в ладонях. Что я собиралась делать? Снять доказательства? Но доказательства чего? Того, что они наглые? Это и так все видели. Того, что они не уважают меня? Это чувствовалось кожей.
Нет. Мне нужно было нечто большее. Мне нужны были их настоящие лица. Те, которые они показывают, когда уверены, что я не слышу. Те, что скрываются за сладкими улыбками и словами «мы же родня». Мне нужно было оружие. Холодное, железное, неоспоримое.
И этот телефон мог им стать.
Я дождалась, пока заряд дошёл до пятнадцати процентов. Потом отключила его, спрятала под матрас и вышла из комнаты. Мне нужно было продумать всё до мелочей.
Вечером, когда все расселись за ужином, я впервые внимательно присмотрелась к обстановке в зале. Мои глаза выискивали место. Идеальное место. Полка с книгами в углу. На ней стояла большая декоративная свеча в стеклянном подсвечнике и несколько рамок с фотографиями. Если поставить телефон за свечой, экраном к комнате, его не будет видно. Но будет ли он записывать звук? Картинку?
После ужина, когда Андрей ушёл в спальню с ноутбуком, а Ира с Максимом устроились на диване, я под предлогом поиска книги подошла к полке. Осторожно сдвинула свечу. Да, место было. Угол обзора захватывал почти весь диван и часть центра комнаты.
Оставалось дождаться момента.
Он представился на следующий день после обеда. Андрей ушёл на работу. Ира заявила, что им с Максимом нужно обсудить «семейные финансовые вопросы» наедине.
— Катюш, ты не могла бы с детьми куда-нибудь? В парк, например? — сказала она, не глядя на меня, намазывая масло на хлеб. — Нам часок-другой тишины нужно. Дела важные.
В её тоне не было и намёка на просьбу. Это было приказание.
Раньше я бы вздохнула, начала бы уговаривать детей одеваться, испытывая чувство вины за то, что мешаю. Но теперь во мне что-щелкнуло.
— Хорошо, — спокойно сказала я. — Мы сходим в парк. Два часа хватит?
— С головой! Спасибо, ты у нас умница! — Ира сияла.
Я быстро собрала детей. Серёжа, увидев, что мы идём гулять без непрошеных гостей, заметно оживился. Артёма я одела теплее. Перед выходом я зашла в спальню якобы за шарфом.
Телефон под матрасом был заряжен на сто процентов. Я включила камеру, перевела её в режим видео. Проверила, хватит ли памяти — да, карта была почти пуста. Установила максимальное качество. Мои пальцы были ледяными, но движения — точными.
Я проскользнула в зал. Ира и Максим были на кухне, доносился звон посуды. У меня было меньше минуты.
Я поставила телефон за стеклянный подсвечник на книжной полке. Направила объектив чуть вниз, на диван. Экран был чёрным, его не было видно за толстым стеклом. Я сделала пробный кадр, быстро проверив — да, диван и журнальный столик попадали в кадр. Звук… Я тихо кашлянула. На индикаторе полоска записи прыгнула. Работало.
Я вышла из зала, взяла сумку с детскими вещами и крикнула на кухню:
— Ира, мы уходим!
— Хорошо, хорошо! Не мёрзните! — донёсся её голос.
Дверь закрылась за нами. Я стояла на лестничной площадке, прижимая к груди Артёма, и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Не от холода. От осознания того, что я только что установила ловушку. Тихий, беспристрастный свидетель теперь смотрел на мой дом, на мою жизнь.
Мы гуляли в парке. Я покупала детям сладкую вату, качала Артёма на качелях, слушала болтовню Серёжи. Но часть меня оставалась там, в квартире. Прислушивалась к несуществующим звукам, воображала картины. Что они говорят? Какие «важные дела» обсуждают на моём диване, попивая мой чай?
Ровно через два часа мы вернулись. Я открыла дверь своим ключом. В прихожей стояла тишина. Пахло кофе и чем-то ещё — чувством собственной правоты, что ли.
Ира вышла из зала. Выглядела она очень довольной.
— О, уже вернулись! Как погуляли? Мы тут тут всё обсудили. Всё хорошо. Спасибо тебе, Катя.
Я улыбнулась ей той же пустой, вежливой улыбкой, за которой теперь скрывалась сталь.
— Не за что. Всё для семьи.
Я увела детей мыть руки, а сама украдкой бросила взгляд на книжную полку. Подсвечник стоял на месте. Ничто не выдавало присутствия незримого свидетеля.
Ночью, когда в квартире воцарилась тревожная тишина, прерываемая лишь храпом Максима из гостиной, я лежала без сна. Под матрасом, в нескольких сантиметрах от меня, лежало доказательство. Ещё не просмотренное. Ещё не озвученное. Но уже существующее.
Я повернулась на бок и увидела в темноте силуэт Андрея. Он спал спокойно. Он договорился. Со своей сестрой. Со своим комфортом. Со своей версией семьи, в которой я была фоном.
«Чудище, — подумала я беззвучно. — Хорошо. Пусть. Но это чудище теперь имеет глаза и уши. И оно начинает видеть вас насквозь».
План созрел. Оставалось только дождаться подходящего момента, чтобы посмотреть, что же запечатлел тихий свидетель. И этот момент, я знала, настанет очень скоро. Мне нужно было только оставаться терпеливой и холодной, как стекло того самого подсвечника.
Та ночь была самой долгой в моей жизни. Я лежала, уставившись в потолок, и чувствовала, как под матрасом, будто раскалённый уголь, лежит тот самый телефон. Каждая минута ожидания жгла изнутри. Мне нужно было дождаться абсолютной тишины и уверенности, что меня не потревожат.
Под утро, часа в четыре, когда даже храп из гостиной превратился в ровное посапывание, а Артёмка, прижавшись ко мне, наконец заснул глубоким сном, я осторожно приподнялась. Андрей ворочался, но не просыпался.
Я, как тень, соскользнула с кровати, достала из-под матраса телефон и крадучись прошла в ванную. Это было единственное место, где можно было запереться. Я щёлкнула замком, села на крышку унитаза, прислушалась. В квартире царила гробовая тишина.
Сердце колотилось так громко, что, казалось, его услышат через стены. Я включила телефон. Яркость экрана убавила до минимума. В галерее было одно-единственное видео. Длительность — один час сорок семь минут.
Я достала наушники, воткнула их дрожащими пальцами. Сделала глубокий вдох и нажала «воспроизведение».
Первые кадры были пустыми — я установила телефон до того, как они зашли в комнату. Потом в кадре мелькнула тень, и раздался голос Иры.
— Ну, слава богу, убрали наконец это «чудище» с детьми. Можно спокойно поговорить.
— Ага, — отозвался голос Максима. Раздался звук передвигаемого стула. Они сели на диван прямо в центре кадра. Ира поджала под себя ноги, Максим развалился, закинув руку за спинку дивана.
Сначала они обсуждали какие-то бытовые мелочи, жалуясь, что у меня мало хорошего чая и что печенье «какое-то дешёвое». Потом разговор пошёл о деньгах.
— Ладно, о мелочах. К делу, — сказала Ира, и её голос приобрёл деловые, резкие нотки. — Я Андрею уже намекнула, что у нас, мол, после потопа финансовые проблемы. Он промямлил что-то невнятное. Нужно давить сильнее.
— Сколько просить-то? — спросил Максим, хрустнув суставами.
— Ну, тысяч двести хотя бы. В идеале — триста. На «раскрутку» того самого дела, о котором я тебе говорила.
— Думаешь, отвалит?
— Должен, — уверенно сказала Ира. — Он же брат. И он чувствует себя виноватым. Видела, как он на Катю смотрит? Он знает, что она тут пашет как лошадь, а мы приехали и добавили ей хлопот. Он будет откупаться. Деньги — самый простой способ.
Меня бросило в жар. Они холодно планировали выкачать у моего мужа деньги, используя его чувство вины… передо мной. Цинизм зашкаливал.
— А если он не даст? — усомнился Максим.
— Тогда включаем план «Б», — Ира улыбнулась, и эта улыбка на экране маленького телефона показалась мне демонической. — Начинаем давить на Катю. Мол, нам негде жить, дети страдают. Она — слабое звено. Она, чтобы избежать скандала и чтобы Андрей не нервничал, сама его упросит нам помочь. Она же у него «чудище» последнее время, он на неё злится. А мы сделаем вид, что она у нас добрая и понимающая. Контраст будет в нашу пользу.
В ушах зазвенело. Я прикусила губу до боли, чтобы не вскрикнуть. Они не просто пользовались нашим гостеприимством. Они планировали расколоть нашу семью, играя на наших слабостях.
— Гениально, — флегматично протянул Максим. — А где нам тут жить, если они деньги дадут? В этой гостиной?
— Ну, на первое время хватит, — Ира оглядела комнату. — Но потом, когда деньги будут, можно будет подумать о чём-то больше. Например, сделать тут перестановку. Этот диван нужно передвинуть туда, освободить место под игровую для детей. А эти дурацкие книжные полки Кати вообще убрать. Кому нужны её запылённые романы? Лучше большой телевизор поставить.
Они говорили о моём доме, как о своей законной добыче. Как о чём-то, что можно перекроить под себя.
— А что с самой Катей? — Максим взял со стола яблоко из моей вазы и громко откусил. — Она вроде не ропщет пока.
— А что она сделает? — Ира фыркнула. — Она же тряпка. Всю жизнь за Андреем бегает, как привязанная. Он — её главный проект. Она вытерпит всё, лишь бы в её семье всё было «как у людей». Показуха, одним словом. Мы ей только помогаем — учим жизни. Перестанет быть такой зацикленной на порядке, расслабится. Мы ей вообще благодеяние делаем, показывая, что можно жить проще.
Во мне что-то оборвалось. Тряпка. Показуха. Благодеяние.
— Главное, — продолжала Ира, и её голос стал тише, интимнее, — чтобы Андрей окончательно поверил, что она истеричка и сама создаёт проблемы. Сегодня он её уже чудищем назвал, я случайно слышала. Отличный старт. Нужно, чтобы такие моменты учащались. Ты, Макс, можешь иногда подыграть: насупься, когда она что-то говорит, сделай вид, что она тебя обидела. Пусть Андрей видит, что его жена портит отношения даже с роднёй.
— Понял, — кивнул Максим. — А дети ихние… наши с ними как?
— Наши — главные, — без тени сомнения заявила Ира. — Гости. Их нужно баловать. А Катиных — приучать уступать. Это же полезно для характера. Вот этот старший, Серёжа, какой-то зажатый, всё по углам сидит. Надо его растормошить, пусть Полина у него игрушки забирает, поучится делиться. По-хорошему, Кате с ними к её маме съездить надо было бы на время, нам бы тут просторнее было. Я Андрею как-нибудь намекну.
Всё. Этого было достаточно. Моё дыхание стало резким и поверхностным. Я смотрела на экран, и меня трясло от холодной, беззвучной ярости. Они планировали выжить меня из моего же дома. Очернить меня перед мужем. Воспитать моих детей за меня. И всё это — с сладкой улыбкой, попивая мой чай.
Видео продолжалось. Они ещё долго болтали, всё больше погружаясь в циничные подробности своего «плана». Но я уже не слышала. Я вынула наушники. В тишине ванной комнаты стоял только свист в моих ушах.
Я подняла голову и поймала своё отражение в зеркале над раковиной. Бледное, искажённое лицо с огромными тёмными кругами под глазами. Лицо загнанной, уставшей женщины. Лицо «тряпки».
Я медленно поднесла руку к зеркалу и коснулась холодного стекла.
«Нет, — прошептала я своему отражению. — Всё. Больше нет».
Ярость не выплёскивалась наружу. Она, как лава, разлилась по венам, но, дойдя до поверхности, остыла и превратилась в нечто твёрдое, незыблемое и острое, как алмаз. В решимость.
Я сохранила видео в трёх разных местах: в облаке, на флешке и на самом телефоне. Затем стёрла оригинал из памяти телефона. Теперь у меня было оружие. Не эмоции, не крики — факты. Их голоса. Их лица. Их слова.
Я вышла из ванной. Рассвет уже размывал черноту за окнами. Я прошла на кухню, налила себе стакан воды и выпила его медленными глотками, глядя на пустой, чистый стол. Завтра он снова будет завален чужими чашками и крошками. Но это уже не имело значения.
Теперь я знала правила их игры. И я была готова в неё сыграть. Но по своим правилам. Они думали, что имеют дело с тряпкой. Они ошибались. У тряпки не бывает таких холодных, спокойных глаз, какими я сейчас смотрела в окно, встречая новый день. День, когда всё должно было измениться.
Весь следующий день я прожила на автомате. Я была спокойна. Чудовищно, неестественно спокойна. Это спокойствие было похоже на тонкий лёд над глубокой и бурной водой. Внутри всё кипело и рвалось наружу, но я сознательно сжимала это в ледяной ком и опускала на самое дно.
Я выполняла все привычные действия: кормила, убирала, отвечала на вопросы. Но теперь я смотрела на Иру и Максима не как на невыносимую обузу, а как на персонажей пьесы, чьи реплики и поступки мне уже известны. Я видела фальшь в их улыбках, расчет в «невинных» просьбах, театральность в их ссорах друг с другом, которые они закатывали для вида, чтобы казаться «живой семьёй».
Андрей позвонил днём, сказать, что задержится. В его голосе я услышала ту же усталую вину и желание поскорее закончить разговор. Раньше это меня ранило. Теперь — нет. Это было частью схемы.
Ира, услышав, что это брат, тут же потребовала трубку.
— Андрюш, привет! Мы тут скучаем! Когда уже? Ладно, ладно, работай. Только, знаешь, Катюша сегодня что-то совсем неразговорчивая. Наверное, устала сильно. Надо бы её пожалеть.
Она говорила это сладким, заботливым голосом, глядя прямо на меня. Я встретила её взгляд и улыбнулась. Просто подняла уголки губ. От этой улыбки Ира на секунду смутилась и быстро отвернулась.
Мой час настал вечером. Дети были уложены. Ира и Максим, посмотрев сериал, ушли в свою раскладушку в зале. В квартире воцарилась та тягостная, насыщенная чужим присутствием тишина.
Я вышла на кухню, заперла за собой дверь. Это было важно. Чтобы меня никто не слышал. Чтобы ничто не помешало. Я присела на стул у окна, в темноту, где меня не было видно, и набрала номер Андрея.
Он ответил не сразу. На пятом гудке.
— Катя? Что-то случилось? — Его голос был напряжённым, ожидающим новых проблем.
— Всё в порядке, — сказала я. Мой голос прозвучал ровно, низко, без привычной ему усталой интонации. — Ничего не случилось. Просто я хотела кое-что сказать.
На том конце провода зашуршало.
— Говори. Я слушаю.
— Я всё поняла, Андрей. Всё. Я поняла, почему они здесь. Я поняла, какую роль ты мне отвел в этой истории. И какую роль играю я сама.
Он помолчал, пытаясь расшифровать мои слова.
— О чём ты? Какая роль? Они же просто погостить…
— Не надо, — мягко, но неумолимо прервала я его. — Не надо продолжать. Они здесь не «просто». И ты это прекрасно знаешь. Ты выбрал. Ты выбрал их комфорт. Ты выбрал избегание конфликта с ними. И ты выбрал меня в качестве плацдарма для этого избегания. Ты сбросил их на меня, как сбрасывают горячую картошку, и ушёл. А чтобы самому не чувствовать себя подлецом, ты назвал меня чудищем. Чтобы оправдать своё бегство.
— Катя, прекрати нести чушь! — его голос взлетел, в нём зазвучало раздражение и та самая знакомая попытка задавить. — Я же извинился! Я устал! Ты опять заводишь свою шарманку!
— Какую шарманку, Андрей? — моя интонация не изменилась. Она оставалась холодной и аналитической. — Шарманку о том, что я одна тащу на себе быт, детей, работу и теперь ещё твою семью? Шарманку о том, что в своём доме я стала прислугой, которую ещё и поучают, как правильно жить? Это не шарманка, дорогой. Это констатация фактов. И ты это видишь. Ты просто делаешь вид, что не видишь. Потому что тебе так удобнее.
— Да что ты хочешь от меня? Чтобы я их выгнал на улицу? Это моя сестра!
— Я ничего от тебя не хочу, — сказала я, и это была чистая правда. В тот момент я действительно ничего от него не хотела. Ни помощи, ни защиты, ни понимания. — Я просто сообщаю тебе, что я всё вижу. И что твоя стратегия больше не работает. Ты больше не можешь отсидеться на работе, пока я здесь разбираюсь с последствиями твоих решений. Или бездействий.
Он задышал в трубку тяжело, гневно. Мой холод выводил его из себя больше, чем любые слёзы.
— Знаешь что, Катя? Мне надоели твои упрёки! Надоели твои вечные страдания! Ты сама создаёшь себе проблемы, а потом винишь всех вокруг! Да, назвал чудищем! Потому что ты и есть чудище вечного недовольства! Я сейчас приеду, и мы разберёмся раз и навсегда!
В его голосе звенела ярость. Тот самый козырь, который всегда заставлял меня смолкнуть и испугаться. Но не в этот раз.
Я представила его лицо, красное от злости, его сжатые кулаки. И мне стало… спокойно. Он шёл точно по плану. По их плану. Он готовился приехать и устроить разборки со мной, виноватой во всём «чудищем». А они, родненькие, будут наблюдателями и судьями.
— Хорошо, — тихо сказала я. Голос вдруг стал совсем безжизненным, и это, кажется, озадачило его ещё больше. — Приезжай. Разберёмся. Я как раз приготовила для тебя один… небольшой сюрприз. Премьеру. Приезжай, посмотришь.
— Что за бред? Какой сюрприз?
— Увидишь. Приезжай. И обязательно позови в зал сестру с мужем. Это будет семейный просмотр.
Я положила трубку. Руки не дрожали. В груди было пусто и холодно. Я подошла к окну и прислонилась лбом к прохладному стеклу. На улице шёл мелкий, противный дождь. В отражении в стекле я видела своё лицо — бледное, с тёмными глазами, в которых не было ни страха, ни слёз. Только решимость.
Я вышла из кухни. В зале было темно, только полоска света из-под двери спальни, где спали дети. Я прошла мимо, не заглядывая. Моя цель была в гостиной.
Я тихо, чтобы не разбудить спящих там Иру и Максима, вошла в комнату. При свете уличного фонаря, падавшего из окна, я нашла на полке старый телефон. Он был на месте. Я осторожно вынула его, проверила заряд. Достаточно.
Затем я подошла к телевизору. Это был современный Smart-TV. Я включила его, заглушив звук. Быстро нашла в меню возможность подключения по Wi-Fi к медиасерверу. У меня была флешка, на которую я скинула копию видео. Но это было слишком просто, слишком технично. Мне нужно было что-то более надёжное, прямое. Я настроила передачу видео с телефона на телевизор через приложение. Всё заняло пару минут. Теперь, когда я включу воспроизведение на телефоне, картинка пойдёт на большой экран.
Я поставила телефон на журнальный столик, рядом с пультом, направив его объективом в сторону дивана. Экран телефона оставался чёрным, он был просто источником сигнала. Пульт от телевизора я положила рядом.
Всё было готово. Сцена — моя гостиная. Актеры — все в сборе. Режиссёр — я. Аудитория — один человек. Мой муж.
Я вернулась в спальню, села на кровать и стала ждать. Ждать звука его ключа в замке. Ждать начала финального акта этой грязной семейной пьесы. И впервые за много дней я чувствовала не страх и не обиду, а холодное, безжалостное предвкушение.
Они хотели шоу? Они его получат. Но сценарий напишу уже я.
Я не сомкнула глаз. Сидела на краю кровати в темноте, положив ладони на колени, и ждала. Время текло тягуче, как мёд. Каждая секунда отмерялась чётким стуком моего сердца в абсолютной тишине. Из зала доносился смешанный храп Иры и Максима — неуклюжее бульканье и свист.
Через сорок минут я услышала лифт. Он работал с характерным скрежетом, который я научилась различать ещё когда ждала Андрея с работы в первые годы нашей жизни. Затем — шаги по лестничной площадке. Тяжёлые, быстрые. Нетерпеливые.
Ключ в замке провернулся резко, с силой. Дверь распахнулась и ударилась об ограничитель. Я даже вздрогнула от громкости звука в ночной тишине.
Андрей вошёл, хлопнув дверью. Он не стал переобуваться. Его шаги гулко отдавались в прихожей, затем направились прямо в зал. Он, видимо, решил, что я там.
Щёлкнул выключатель. Из-под двери нашей спальны полосой лёг свет.
— Катя! Иди сюда! Немедленно! — его голос грохнул, как выстрел.
Я медленно поднялась, поправила халат. Подошла к зеркалу, провела руками по волосам. Моё отражение было бледным, но абсолютно спокойным. Я сделала глубокий вдох и вышла.
В зале было ярко освещено. Андрей стоял посреди комнаты, сняв куртку, но не разувшись. Его лицо было красным, жилы на шее напряглись. Он дышал через нос, как разъярённый бык.
На диване, щурясь от света, поднимались Ира и Максим. Ира всклокоченная, в короткой пижаме, Максим в мятом белье.
— Андрюш, что случилось? — испуганно спросила Ира, тут же включая режим «заботливой сестры».
— Время позднее, — буркнул Максим, недовольно хмурясь. — Всех разбудишь.
— Ничего не случилось, — сказала я тихо, останавливаясь на пороге. — Я же сказала — приезжай, поговорим.
Андрей повернулся ко мне. Его взгляд был полон ненависти и раздражения.
— Ну, говори! Говори, что ты ещё придумала! Какие ещё спектакли? Ты всю семью подняла! Я с работы еле ноги волочу, а ты тут сцены устраиваешь! Ну, давай, показывай свой «сюрприз»!
Он говорил громко, орал, по сути. Его крик был таким громким, что я боялась, как бы не проснулись дети. Но дверь в их комнату была закрыта, и, кажется, они спали крепко.
Ира, оценив обстановку, тут же приняла сторону брата.
— Катюша, ну что ты в самом деле? Нервы ему мотаешь. Мужчина устал, а ты с истериками. Давай успокойся, чаю я тебе сделаю.
Её тон был сладким, но в глазах читалось торжество. Всё шло по их плану. Он злится на меня. Она — миротворец.
— Чаю? — я повторила, и моя губа дрогнула в подобии улыбки. — Нет, Ирочка. Сейчас не до чая. Андрей прав. Пора заканчивать этот спектакль. Вернее, пора начать главное действие.
Я прошла мимо него, чувствуя, как его взгляд жжёт мне спину. Подошла к журнальному столику, где лежал пульт и тот самый старый телефон.
— Что это? — с подозрением спросил Андрей.
— Средство просмотра, — ответила я. Взяла пульт и включила телевизор. Экран загорелся синим безразличным светом. — Ты сегодня назвал меня чудищем. И я подумала — а почему? Может, я и впрямь что-то не так вижу? Может, это у меня проблемы с восприятием реальности? И я решила… получить независимое мнение. Объективный взгляд со стороны.
Я нажала несколько кнопок на телефоне. На большом экране телевизора появился интерфейс медиаплеера. В списке файлов было одно-единственное видео с датой сегодняшнего дня.
— Что ты несешь? — прошипел Андрей, но в его голосе впервые прозвучала не злость, а недоумение и тревога.
Ира, сидевшая на диване, вдруг выпрямилась. Она присмотрелась к экрану, потом к телефону у меня в руках. Её лицо начало медленно меняться. Самоуверенность сползала, как маска, обнажая растущий ужас. Она узнала ракурс. Узнала вид своей гостиной с необычного угла.
— Катя, подожди! Что это за глупости? — её голос стал резким, визгливым. — Не надо ничего показывать! Это неприлично! Выключай!
— Почему неприлично, Ира? — я повернулась к ней. — Ты же сама говорила, что семья — это когда всё открыто. Без секретов. Давайте все вместе посмотрим. Независимый взгляд на нашу… милую семейную жизнь.
Я нажала «play».
На экране телевизора, огромные и чёткие, появились они. Ира и Максим, сидящие на нашем диване. Качество было хорошим, звук — отличным.
Первые же слова оглушили Андрея, как удар обухом.
— Ну, слава богу, убрали наконец это «чудище» с детьми. Можно спокойно поговорить…
Андрей замер. Его рот приоткрылся. Он смотрел на экран, не понимая, не веря своим глазам и ушам.
Я стояла рядом, наблюдая не за видео, а за его лицом. Видела, как по нему прокатывались волны эмоций: недоумение, шок, а затем — медленное, леденящее понимание. Он узнавал голос сестры. Узнавал её интонации, но слышал слова, которые никогда от неё не слышал.
На экране разворачивался их разговор. План выбить деньги. «Она же тряпка». «Надо, чтобы Андрей окончательно поверил, что она истеричка». «Кате с детьми к её маме съездить надо».
Андрей не двигался. Он превратился в статую. Только глаза его бегали с экрана на живую Иру, сидевшую на диване бледную, как полотно, и обратно. Он искал хоть какую-то ложь, подделку, но видел родные черты, слышал родной голос, произносящий чудовищные по цинизму вещи.
Ира сначала пыталась кричать:
— Это ложь! Монтаж! Она всё выдумала!
Но её собственный голос с экрана, обсуждающий детали «плана Б», заглушал её жалкие оправдания.
Максим сидел, опустив голову, и молчал. Его игра была закончена.
Когда на экране Ира сказала о том, чтобы «наших детей баловать, а Катиных — приучать уступать», Андрей вдруг пошатнулся. Он сделал шаг назад и упёрся взглядом в сестру.
— Это… это правда? — его голос был хриплым, разбитым. В нём не осталось ни капли гнева. Только пустота и жуткое разочарование. — Ты… ты так обо мне? О нас? Ты хотела… расколоть мою семью?
Ира смотрела на него, и её лицо исказила гримаса отчаяния и злобы.
— Андрей, ты что, веришь ей? Она же сумасшедшая! Она это специально смонтировала! Она меня ненавидит!
— Монтировала? — тихо переспросил он, не отрывая от неё глаз. — Твой голос, Ира. Твои слова. Твой смех. Это смонтировать?
Он обернулся ко мне. В его взгляде было столько боли, стыда и вопроса, что у меня на мгновение сжалось сердце. Но я выдержала его взгляд. Молча. Я ничего не добавляла. Факты говорили за меня.
На экране видео подходило к концу. Последней кадром была Ира, развалившаяся на диване с самодовольной улыбкой.
Я нажала на паузу. В комнате воцарилась оглушительная тишина. Такую тишину, наверное, можно услышать после взрыва.
Андрей медленно поднял руку и провёл ладонью по лицу, будто стирая невидимую грязь. Потом он посмотрел на Иру. Его взгляд стал чужим, холодным.
— Собирайте вещи, — сказал он тихо, но так, что каждое слово упало, как камень. — Сейчас же. И убирайтесь из моего дома.
— Андрей! — взвизгнула Ира, вскакивая. — Ты что, нас на улицу? Мы же родня! Это она во всём виновата, эта стерва!
И тут она посмотрела на меня. В её глазах была такая ненависть, что, казалось, воздух зарядился током. Она сделала шаг в мою сторону, сжав кулаки.
— Ты… ты гадина! Ты всё подстроила!
Но она не успела сделать и второго шага. Андрей резко шагнул между нами, заслонив меня собой. Это был простой, почти рефлекторный жест. Но в нём был весь смысл.
— Не смей, — сказал он ей, и в его голосе зазвучала сталь, которую я не слышала много лет. — Не смей даже смотреть в её сторону. Ты переступила все границы. Вы оба. Теперь вы для меня никто. Вон.
Ира замерла, увидев его лицо. Она поняла всё. Игра проиграна. Безвозвратно. Её лицо исказилось, она затряслась и, не выдержав, громко, по-бабьи, разрыдалась. Но это уже были слёзы не раскаяния, а злобы и поражения.
Я всё ещё держала в руке телефон. Лёд внутри меня начал понемногу таять, и я почувствовала дрожь в коленях. Всё кончено. Премьера состоялась. И она изменила всё.
Истерика Иры ничего не изменила. Её рыдания были громкими, театральными, но в них не было ни капли настоящего раскаяния. Это были слёзы пойманной с поличным, а не слёзы от стыда.
Андрей не смотрел на неё. Он повернулся к Максиму, который так и не поднял головы.
— Максим, у вас есть два часа. Чтобы собрать всё ваше и уехать. Если к полуночи вы не исчезнете, я выносу вещи на площадку сам. И вызову полицию. Понятно?
Голос его был низким, ровным и не оставлял пространства для дискуссий. Максим кивнул, не глядя, и поднялся с дивана. Он толкнул рыдающую Иру в плечо.
— Хватит реветь. Пошли собираться.
Они пошли в зал, где жили эти дни. Андрей выключил телевизор. Резкая тишина, наступившая после выкриков с экрана, была почти физически ощутима. Он стоял ко мне спиной, его плечи были напряжены.
— Катя…
— Не сейчас, — тихо прервала я его. — Сначала пусть уйдут. И я проверю детей.
Я прошла мимо него, не встречаясь взглядом. Мне нужно было отдалиться, побыть одной, чтобы внутренняя дрожь утихла. Я зашла в детскую. Серёжа сидел на кровати, глаза у него были круглые от страха.
— Мам, что там? Кто кричал?
— Всё хорошо, сынок. Дядя с тётей немного поссорились. Они скоро уедут. Спи.
Я обняла его, погладила по волосам. Артёмка сладко посапывал в своей кроватке. Этот островок спокойствия вернул мне часть самообладания.
Вернувшись в зал, я увидела, что Андрей стоит у окна, курит. Он бросил курить два года назад. Сейчас его рука слегка дрожала. Комната наполнялась звуками хаотичного сбора: хлопали крышки чемоданов, Ира что-то бормотала сквозь всхлипы, Максим грубо отдавал приказы детям.
Прошло чуть больше часа. Они выкатили свои чемоданы в прихожую. Ира, с заплаканным, злым лицом, натягивала куртку. Она посмотрела на Андрея.
— Брат, ты пожалеешь об этом. Когда она тебя окончательно изведёт и выгонит из твоего же дома, не приходи к нам плакаться.
— Мне не к кому приходить, — холодно ответил он. — У меня больше нет сестры.
Ира фыркнула, её глаза метнули в мою сторону ядовитый взгляд. Но сказать она уже ничего не посмела. Максим молча открыл дверь и выкатил чемоданы на площадку. За ними вышли дети. Дверь закрылась.
Тишина, которая воцарилась в квартире, была иной. Она была тяжёлой, густой, но это была наша тишина. В ней не было чужих звуков, чужих запахов, чужого присутствия. Андрей потушил сигарету в пепельнице, которую тут же отнес в раковину и сполоснул.
Он повернулся ко мне. Его лицо выглядело постаревшим на десять лет.
— Катя, — он начал и запнулся. — Я… Я даже не знаю, с чего начать.
Я не помогала ему. Я ждала. Стояла посреди зала, в том самом месте, где час назад бушевала буря, и ждала.
— Я был слепым идиотом. Хуже того — я был подлецом. Я слышал, как они тебя достают, видел, как ты сгибаешься… и сделал вид, что не замечаю. Мне было удобнее так. А когда моё терпение лопнуло, я вылил злость на тебя. Потому что ты ближе. Потому что ты не уйдёшь. Это самое мерзкое, что может сделать мужчина. Я назвал тебя… этим словом. И это самое большое свинство в моей жизни.
Он говорил тихо, с трудом подбирая слова, и в его голосе слышалась неподдельная боль.
— Ты не представляешь, что я почувствовал, когда услышал это с экрана. Их голоса. Их планы. То, как они о тебе говорили… а я им верил. Я верил их наигранной заботе и не видел твоего настоящего труда. Я защищал их, а не тебя.
Он сделал шаг ко мне, но я не шевельнулась. Он остановился.
— Я не прошу прощения сразу. Я не имею на это права. Я просто хочу, чтобы ты знала: я всё понял. Всё. И я буду это исправлять. Каждый день. Если ты дашь мне шанс.
Я смотрела на него. На этого мужчину, которого любила много лет. В его глазах сейчас не было ни оправданий, ни попыток свалить вину. Были только стыд и надежда.
Во мне боролись два чувства. Одно — горькое, едкое: «Поздно. Где ты был раньше?» Другое — усталое, но ещё живое: «Он здесь. Он наконец-то увидел».
— Андрей, — наконец сказала я. Голос мой звучал устало, но твёрдо. — Простить тебя за слово «чудище» — я смогу. Может быть, не сейчас, но смогу. Потому что сказано оно было в гневе и от бессилия. Но вот простить тебя за то, что ты позволил им превратить меня в тряпку в моём же доме… за то, что ты сдал меня в аренду для их комфорта… это будет гораздо сложнее.
Он опустил голову, как будто от удара.
— Я знаю.
— Они ушли. Но бардак, который они тут устроили, не только в комнатах. Он здесь, — я ткнула пальцем себе в грудь. — И между нами. И ты будешь его расхлёбывать. Не словами. Делами.
— Что мне делать? Скажи. Всё, что угодно.
— Во-первых, ты завтра берёшь отпуск. Хоть на день. И мы вместе приводим эту квартиру в порядок. Не я, а мы. Ты моешь полы, окна, ты чистишь ковёр. Ты возвращаешь нашему дому его запах. Не их сигарет и чужих духов. Наш запах.
— Хорошо.
— Во-вторых, с сегодняшнего дня у нас новые правила. Ты участвуешь в жизни детей не когда тебе удобно, а каждый день. Школа, сад, занятия, больницы. Ты в курсе всего. И если ты задерживаешься, ты звонишь не за пять минут, а за два часа. И спрашиваешь, чем помочь, а не сообщаешь, что я опять одна.
— Справедливо.
— В-третьих, твоя семья — это теперь я и наши дети. Все остальные — гости. Которые приходят по приглашению и на определённых условиях. И если у тебя с этим проблема, скажи сейчас.
Он поднял на меня глаза.
— Никаких проблем. Ты моя семья. Единственная.
— И последнее, — я сделала паузу. — Я больше не чудище. Я — хозяйка. И равноправный партнёр. Если у тебя есть претензии — мы садимся и обсуждаем, как взрослые люди. Без оскорблений. Без унижений. Или никак. Понятно?
Он медленно, очень медленно кивнул.
— Понятно. Катя, я… я согласен на всё. На любые условия. Я просто хочу, чтобы ты… чтобы ты снова могла на меня посмотреть без этой боли в глазах.
В его голосе прозвучала такая щемящая искренность, что моя ледяная броня дала трещину. Я не расплакалась. Не бросилась ему в объятия. Но я кивнула.
— Это зависит от тебя. И от времени. А сейчас… сейчас я пойду спать. Я смертельно устала. Ты моешь кухню. Там горы посуды. И с завтрашнего утра начинается новая жизнь. С новыми правилами.
Я развернулась и пошла в спальню. На пороге обернулась. Он всё ещё стоял посреди зала, но уже не с поникшим видом. Он смотрел на груду грязной посуды на кухне, и в его позе читалась решимость.
— Андрей.
— Да?
— Спасибо, что встал между нами. В конце.
Он кивнул, и что-то в его взгляде смягчилось.
Я закрыла дверь спальни, разделась и легла рядом со спящим Артёмкой. Тело ныло от усталости, но в голове было непривычно тихо. Не было привычного мысленного жужжания — списков дел, обид, тревог.
С улицы доносился шум дождя. Чужие голоса умолкли. В доме пахло только нашим бельём, пылью и слегка — дымом от его сигареты. Завтра мы будем это проветривать. Завтра мы будем оттирать следы фломастера с обоев. Завтра мы будем разговаривать.
Но сегодня, впервые за долгое время, я закрыла глаза, чувствуя не беспомощность, а усталое, тяжелое, но своё право быть хозяйкой в своём доме. Чудище уснуло. Проснулась женщина, которая знала свою цену. И которая больше никогда не позволит её забыть.