Две Марии
Они подружились в шестнадцать, две Марии — Маша и Маруся. Жили в соседних домах, мечтали об одном: о большой любви и счастливой семье. А потом жизнь, как ножницы, разрезала их сходство пополам.
Маша вышла замуж рано, за первого, кто предложил. «Главное — дети, —
говорила она, поправляя первый, ещё школьнический фартук. — В них смысл». И она родила. Троих. Погодков. Всё, что было в её мире, уместилось в трёхкомнатной хрущёвке: пелёнки, каши, родительские собрания, вязаные кофточки. Она шила им платья из занавесок, учила уроки вместо них, ночами сидела у кровати во время болезней. Её мир сузился до размера детской температуры, школьного дневника, кружки молока перед сном. Муж ушёл на пятом году этой жизни, сказав: «Ты стала не женой, а обслуживающим персоналом». Она даже не расплакалась. Некогда было — у младшего резался зуб.
Маруся вышла замуж поздно и обдуманно. Родила одного сына, Андрея, и через год вернулась к работе юристом.
«Ребёнок должен вписаться в мою жизнь, а не наоборот, — говорила она, поправляя дорогой шарф. — Иначе он вырастет эгоистом, считающим мир своей обслугой». Няня, сад, лучшая школа, летние лагеря. Она много работала, путешествовала с друзьями, меняла мужчин. Любила сына — да, но какой-то отстранённой, интеллектуальной любовью. Гордилась его успехами. Учила самостоятельности: «Ты справишься. Мир жесток, привыкай». Её мир был широк: карьера, выставки, йога по выходным, романы. Сын в нём был важной, но не единственной деталью.
Годы текли. Дети росли.
Машины дети — Алёна, Игорь, Катя — выросли странно эгоистичными.
Они привыкли, что мама — это фон. Вечный, надёжный, бесплатный сервис. Она решала их проблемы, сидела с их детьми, одалживала последние деньги. А они... жили. Алёна уехала в другой город и звонила раз в месяц, только когда когда были нужны деньги. На три минуты. Игорь, когда она заболела воспалением лёгких, купил антибиотики, но не приехал — «дедлайн, мам, ты же понимаешь». Катя, младшая, любимая, чаще других просила денег и реже других говорила «спасибо». В шестьдесят лет Маша осталась одна в той же хрущёвке, с ревматоидным артритом и тишиной в телефоне. Её жизнь, отданная по кусочкам, оказалась никому не нужна целиком. Дети считали её... милой, немного навязчивой, вечно уставшей женщиной, чьи визиты надо ограничивать двумя часами, чтобы не утомляла вопросами.
Марусин Андрей вырос замкнутым и самостоятельным. Но он реально помогал матери.
Он не звонил матери каждый день. Но когда она в пятьдесят пять сломала ногу на горнолыжном склоне в Австрии, он бросил всё, прилетел, устроил в лучшую клинику, нанял сиделку и читал ей вслух неделю, пока она не встала на костыли. Он женился в тридцать на тихой девушке Лене. И что все замечали: он звонил матери каждое воскресенье. Не пять минут, а час. Советовался о работе, о ремонте, иногда просто молчал в трубку, слушая, как она рассказывает о новой книге. Жена ревновала тихо и горько: «Он с тобой больше разговаривает, чем со мной». Маруся пожимала плечами: «Мы просто друзья, дорогая. А ты — его жена. Разные роли». Она жила одна в светлой квартире с видом на парк, водила машину, ходила на концерты. Её сын был как надёжный, немного отстранённый партнёр в бизнесе — уважительный, ответственный, но без сантиментов. Он не «нянчился» с ней. Он просто... присутствовал. Как скала.
Однажды две Марии, теперь уже седые, сидели в Марусиной кухне за чаем. Маша, согнувшаяся от невидимого груза, молча смотрела в окно.
— Они забыли про мой день рождения, — вдруг сказала она без эмоций. — Все трое. Катя вспомнила через неделю, прислала стикер в вотсапе. Смайлик.
Маруся налила ей коньяку в чай.