У нас с Максимом была хорошая, стабильная жизнь. Городская квартира, работа, на которую мы не роптали, и самое главное — загородный дом. Не дача, а именно дом, крепкий, пахнущий деревом и детством. Его строил еще мой отец, достав бревна почти что по блату, в лихие девяностые. Каждое лето здесь пахло скошенной травой, шашлыком и свежей краской. Папа говорил, забивая последний гвоздь в перила крыльца: «Это — твое родовое гнездо, Виктория. Никогда не отдавай его чужим».
Папы не стало пять лет назад. А дом остался. Мы приезжали туда каждые выходные, чтобы проветриться, чтобы Максим мог поковыряться в гараже, а я — просто посидеть на веранде с книгой. Это была наша тихая гавань.
И эту гавань решила потопить моя младшая сестра Катя.
Она позвонила глубоким вечером, и я сразу по голосу поняла — беда.
— Вика, ты же не спишь? — ее голос дрожал, срывался на фальцет.
— Нет, что случилось?
— Нас… нас выселяют. У Игоря дела — полный швах, контракт сорвался. За аренду не платили три месяца… Хозяйка сказала — или завтра деньги, или вещи на улице. На улице, Вика! У меня же ребенок!
Ребенку, ее сыну Степке, было уже двенадцать, но в такие моменты Катя всегда говорила о нем, как о младенце. Сердце мое сжалось, хоть и предчувствие зашевелилось где-то глубоко, холодное и противное.
На следующий день они сидели на нашей кухне. Катя, осунувшаяся, с красными глазами. Игорь, ее муж, мрачный, перематывавший в руках связку ключей. Он никогда не был образцом надежности, этот Игорь. Вечно в каких-то авантюрах, то «свой бизнес открывает», то «крупная сделка вот-вот сорвется». И всегда ему мешали — то обстоятельства, то не те люди.
— Мы в пролете, — хрипло сказал Игорь, не глядя нам в глаза. — Кредиты висят, долги. Снимать новое — не на что. Родителям своим под пятку лезть не хотим, у них и так пенсия крошечная.
— Мы думали… — всхлипнула Катя, хватая мою руку. Ее пальцы были липкими от нервного пота. — Мы думали о вашем доме. Он же стоит пустой всю неделю! Мы бы там пожили, оклемались. Месяца три, ну максимум полгода. Мы бы за ним следили! Огород вскопаем, забор поправим — он там местами покосился. Мы же не чужие!
Максим молча сидел напротив, скрестив руки на груди. Я знала этот его жест — стена.
— Кать, это не просто дача, — осторожно начала я. — Там вещи папины, память… Да и договор нужно составить, как положено…
— Какой договор?! — взорвалась Катя. — Мы что, посторонние какие-то? Ты мне сестра или нет? Ты думаешь, мы тебя обманем? Да мы будем беречь его, как свое!
— Свое вы не сберегли, — тихо, но отчетливо сказал Максим.
Повисло тяжелое молчание. Игорь покраснел.
— Это что за тон? Мы пришли за помощью, а вы нам упреки…
— Макс, — остановила я мужа, чувствуя, как меня начинает разрывать. С одной стороны — трезвый голос разума и взгляд Максима. С другой — сестра, почти истеричная, и призрак нашего детства, когда мы были друг за друга горой.
Тогда зазвонил телефон моей матери.
— Вика, доченька, Катюша все рассказала, — послышался в трубке встревоженный, виноватый голос. — Ну помоги ты ей! Кому же еще, как не родным? Дом пустует, а родная кровь по чужим углам мыкается. Это же ненормально! Вы же не какие-то жлобы, вы поможете. По-семейному, без этих ваших бумажек. Стыдно даже предлагать.
Меня обуяло чувство вины. Горячее, удушающее. Мама говорила то, что я и сама себе твердила: «Не помочь родне — последнее дело».
После того звонка сопротивление было сломлено. Мы договорились на смешную, «символическую» плату, чтобы «не совсем за просто так». Устно. Игорь, у которого будто гора с плеч свалилась, тут же стал строить планы: «Я там гараж под мастерскую приспособлю, у меня руки золотые!». Катя обнимала меня, плача: «Спасибо! Я же знала, что ты не бросишь! Мы завтра же заедем, приберем все».
Когда они ушли, кухня наполнилась тягостной тишиной.
— Это ошибка, — сказал Максим, глядя в окно на удаляющиеся фары их старой иномарки.
— Но что мне было делать? На улицу их выгнать? — в голосе моем слышалась просьба о поддержке.
— Можно было составить хоть какой-то документ. Хоть расписку. Ты знаешь Игоря. И Катя… она всегда плывет по его течению.
— Они оклемаются, — сказала я больше для себя, пытаясь заглушить внутренний тревожный звон. — Они же родные. Папин дом их приютит.
Я тогда еще не знала, что дом может не только приютить, но и выплюнуть все чужое, наносное. И что родная кровь иногда отравляет хуже любого яда.
Мы отдали им ключи в следующую субботу. Катя что-то весело болтала, загружая в багажник свои пожитки. Игорь уже хлопал Максима по плечу: «Не переживай, братан, все будет в шоколаде!». Дом стоял тихий, чистый, пахнущий солнцем и деревом. Я на прощание обняла косяк двери, как будто просила у него прощения.
Больше мы туда не приезжали полгода.
Первые месяцы были относительно спокойными. Катя иногда писала в общий семейный чат. В основном — фотографии: Степка на качелях во дворе, охапка первой весенней зелени с грядки, закат над крышей.
«Спасибо, что пустили!» — подписывала она снимки.
Я выдыхала, чувствуя, как камень беспокойства понемногу тает. Может, и правда все будет хорошо. Максим оставался скептиком, но уже без прежней резкости.
— Пусть живут, — ворчал он, глядя на очередное фото клумбы. — Главное, чтобы дальше цветочков дело зашло.
К концу второго месяца звонки стали реже. Фотографии — однообразнее. Перестали попадаться снимки интерьера дома, только двор, далекие планы.
Я решила позвонить сама. Трубку взяла Катя.
— Привет! Как вы там? Как дом?
— Да нормально все, — ее голос звучал ровно, но как-то отстраненно. На заднем плане слышался громкий, чужой смех. Она быстро приглушила его, закрыв микрофон рукой. — Все в порядке. Не переживай.
— А как крыша? Весной же часто текла, в углу гостиной…
— Да нет, все сухо! Игорь все посмотрел. Он у нас мастер на все руки.
— Можно как-нибудь на видео глянуть? Соскучилась по виду дома, — попросила я.
— Ой, Вик, не сейчас. Интернет тут совсем плохой, в доме ничего не грузит. Я потом, с погодки, попробую.
Она сбросила звонок под предлогом, что Степка зовет. Я осталась со странным, тянущим чувством под ложечкой. Интернет, который мы специально проводили, всегда работал идеально.
Через неделю я написала ей, что мы планируем приехать в выходные, забрать кое-какие книги с чердака. Ответ пришел почти мгновенно, резкий, от Игоря, хотя писала я Кате.
«Неудобно. Мы как раз в эти дни собираемся на море, к друзьям. Дом будет закрыт. Предупредили бы заранее».
Максим, прочитав сообщение, только хмыкнул.
— На море. С их-то долгами. Очень своевременно.
Еще через пару дней раздался звонок от нашей соседки по участку, тети Гали. Мы всегда просили ее присматривать, когда дома никого не было.
— Виктория, здравствуй, — голос у тети Гали был озадаченный. — Ты прости, что беспокою. У вас там теперь… много гостей?
— Гостей? В каком смысле? Там же сестра с семьей живет.
— Да я про других… Машин разных много приезжает. И не на час-два. На ночь остаются. И шумно бывает. В прошлую субботу чуть ли не до утра музыка играла, разговоры, смех. Мне Петровичу, мужу-то, плохо стало, давление, а тут такое… Я думала, вы в курсе.
Ледяная волна прокатилась по спине.
— Какие машины? Кто? — спросила я, с трудом управляя голосом.
— Да кто их знает. Молодежь разная. Я один раз подошла, вежливо так, говорю: «Ребята, потише, соседи отдыхают». А мне какой-то парень, незнакомый, так нагло: «Тетенька, не ваше дело, мы здесь платно». И все.
«Платно». Слово повисло в воздухе тяжелым, нелепым грузом.
— Спасибо, тетя Галя, — пробормотала я. — Мы… мы разберемся.
Когда я пересказала разговор Максиму, его лицо стало каменным.
— Я тебе говорил. Мастер на все руки, блин. Сдает комнаты «платно». Родственники.
Той же ночью я ворочалась без сна. Полезла в соцсети, на страницу Кати. Новых фото не было, но она часто отмечала свое местоположение в каких-то кафе и барах в соседнем городе. Я начала просматривать старые, уже виденные снимки, увеличувая их, вглядываясь в детали.
И нашла. На фотографии, где Степка сидит за кухонным столом, в левом углу кадра, в нерезкости, виднелась рука с бутылкой пива. И не Катина, и не Игорева. На другом фото, сделанном якобы «на крылечке», в окне за спиной у сестры угадывался силуэт незнакомого мужчины.
Мелкая дрожь, уже не беспокойства, а настоящего страха, сковала меня. Это было не просто «пожить». Там происходило что-то чужое, наглое, вторгающееся в святое.
Утром я не выдержала и позвонила Кате напрямую. Она взяла трубку не сразу.
— Вика, что случилось? — ее голос был сонным, раздраженным.
— Кать, что у вас там творится? Мне тетя Галя звонила! Про какие-то машины, шум, про каких-то людей!
На другом конце провода воцарилась тишина. Потом послышался вздох.
— Ой, да эта старая сплетница все выдумывает! Приехали друзья Игоря на пару дней, порыбачить. Ну посидели вечером. И что? Мы же не в монастыре живем.
— А кто мне сказал «мы здесь платно»? — выдавила я.
— Не знаю! Может, она ослышалась, или он пошутил так! Ты чьих будешь, Вика? Родной сестры или какой-то соседки? Ты нам вообще не доверяешь?
В ее голосе зазвучали знакомые, обидчивые нотки. Но теперь за ними я слышала не правду, а паническую ложь.
— Мне нужно приехать, Катя, — сказала я твердо, впервые за все эти месяцы. — И забрать те книги, и вообще посмотреть.
— Нельзя! — почти выкрикнула она. — Я же говорю, мы… мы скоро уезжаем! И дом будет закрыт! Не приезжай, слышишь? Не надо!
Щелчок. Она положила трубку.
Я стояла посреди кухни, сжимая в руке мобильник, и смотрела на Максима. Все сомнения, вся жалость, весь стыд ушли, растворились в ледяной ясности.
Он прочитал все по моему лицу, подошел, взял меня за плечи.
— Все, — сказал он тихо и очень четко. — Хватит. Завтра утром мы едем. Никого не предупреждаем. Берем тетю Галю в свидетели. И вышвыриваем оттуда всю эту компанию.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Предчувствие, которое я пыталась задавить полгода, вырвалось на свободу и кричало внутри меня одним-единственным словом: «Кошмар».
Дорога казалась бесконечной. Я молча смотрела в окно, сжимая и разжимая пальцы. Максим вел машину сосредоточенно, молча. Мы не звонили, не предупреждали. Тишина в салоне была густой, звенящей, будто перед грозой.
Когда свернули на знакомую грунтовку, ведущую к нашему поселку, первое, что бросилось в глаза, — это состояние общей дороги. По обочинам валялись пакеты, бутылки. Раньше такого не было.
Наш забор из темного штакетника появился впереди. И с первого взгляда стало понятно — что-то не так. Калитка, которую отец когда-то выставил по уровню с особой тщательностью, теперь висела криво, на одной петле. Вторая была вырвана, и створка, привязанная проволокой, зияла черным проемом.
Максим резко затормозил, не доезжая. Мы вышли. Воздух, обычно наполненный запахом хвои и скошенной травы, теперь горчил сладковатым душком гниющих отходов.
Мы вошли во двор. Картина, открывшаяся перед нами, на секунду буквально лишила меня дыхания. Это было не просто запустение. Это было намеренное, циничное уничтожение.
Газон, который папа так любил подстригать, вытоптан в грязную лысину, испещренную следами от автомобильных покрышек. Моя любимая клумба с розами превратилась в помойку: среди чахлых, поломанных стеблей валялись окурки, банки из-под энергетиков, полиэтилен. Детские качели для Степана — сломанные, одна веревка оборвана, сиденье лежало в стороне, в грязи.
Но самое страшное ждало внутри. Дверь в дом была не заперта. Она приоткрывалась с трудом, задевая снизу о какую-то помеху. Максим толкнул ее плечом.
Волна вони ударила нам в лицо. Смесь застоявшегося воздуха, перегара, чего-то кислого и едкого, как будто что-то горело. Я зажмурилась, делая непроизвольный глоток этого отравленного воздуха, и открыла глаза.
Прихожая. На паркете, который мы так берегли, — грязные разводы, прилипшие комья земли, осколки стекла от бутылки. На стене, где висела старинная деревянная вешалка, теперь красовался небрежный, пьяный рисунок маркером. Саму вешалку сломали пополам.
Шаг за шагом, как в самом дурном сне, мы продвигались дальше. Гостиная. Здесь был эпицентр ада. Большой папин диван, обшитый крепким драпом, — на его месте лежал обгорелый остов. Кто-то тушил на нем сигареты, а потом, видимо, уронил что-то горящее. Вокруг — ореол сажи на полу. Стена рядом с камином, та самая, где мы вешали семейные фото, — в огромной, страшной дыре. Гипсокартон был проломлен вовнутрь, будто в него били ногой или табуретом.
Окна грязные, на подоконниках — горы пепла и пустых пачек из-под сигарет. На мамином старинном буфете, отполированном до блеска, стояли пятна от стаканов, глубокие царапины. И пусто. Сервиз, который хранился за стеклом, исчез.
Я шла, и ноги подкашивались. Я поднялась наверх. В нашей с Максимом спальне, где теперь жили они, на кровати с мятыми, грязными простынями валялась чужая одежда. В ванной — засоренная раковина, лужи на полу, плесень по углам.
Последней каплей стал чердак. Туда мы бережно сложили папины инструменты в ящиках, старые альбомы, мое детское зеркальце в резной раме. Все было перевернуто, разбросано. Ящики вскрыты, инструменты растащены или валялись под ногами. Фотографии из альбомов, некоторые вынутые из уголков, были затоптаны грязными ботинками, на некоторых остались отпечатки подошв. Зеркало — разбито.
Я стояла посреди этого хаоса, и мир сузился до белой точки перед глазами. Не было ни мыслей, ни чувств. Только ледяная, вселенская пустота. Пустота там, где раньше было сердце.
И в этот момент внизу хлопнула дверь. Послышались голоса. Катин, визгливый, и грубый мужской, незнакомый.
— …говорил же, убери за собой! Ничего, что ли, руки оторвать?
— Да заткнись ты! Кому мешает?
Мы с Максимом, как во сне, спустились в гостиную. На пороге кухни стояла Катя. Она держала в руках пакет из супермаркета и смотрела на нас не столько с испугом, сколько с нагловатым, плохо скрытым раздражением. За ее спиной маячил какой-то молодой парень в мятом спортивном костюме, с татуировкой на шее.
Наши взгляды встретились. В тишине, наполненной мерзким запахом, было слышно, как где-то капает вода.
Катя первая оправилась от неожиданности. Улыбка, кривая, вымученная, поползла на ее лицо.
— Ой! Вика! Максим! А вы что тут… не предупредили, что приедете.
Я не могла говорить. Я могла только смотреть на нее, на эту развалину моего дома, на обгоревший диван за ее спиной.
Максим ответил вместо меня. Его голос был тихим, металлическим, и от этого еще страшнее.
— Мы у себя дома. Нам не нужно предупреждать. А это кто?
Он кивнул на парня.
Парень ехидно усмехнулся, оглядывая Максима с ног до головы.
— А я кто? Гость. А вы кто такие?
В этот момент с улицы, хмурый, заспанный, вошел Игорь. Увидев нас, он замер на секунду, потом его лицо исказила гримаса досады и злобы.
— Пацики нежданные. Нагрянули.
И тут во мне что-то сорвалось. Тот лед, что сковал горло, рассыпался, и наружу хлынула лава нечеловеческой обиды, боли и ярости. Я не кричала. Я выдохнула это, сдавленно, с хрипом, тыча пальцем в сожженный диван, в дыру в стене, во всю эту немыслимую мерзость вокруг.
— Вы… Вы что тут натворили?!
Голос мой предательски дрогнул. — Что вы сделали с нашим домом?! Мы столько сюда вложили… Папа… папа всю жизнь…
Катя пожала плечами, отводя глаза. Ее улыбка исчезла.
— Ой, ну что ты как маленькая. Жили как все нормальные люди. Дом старый, он и разваливаться начал. А ты тут драму разводишь.
— Как все люди?! — теперь закричала я, и слезы наконец хлынули, горячие, бессильные. — Люди жгут диваны? Любой ломают стены?! Где сервиз? Где папины инструменты?! Вы сдали комнаты этому… этому! — я ткнула пальцем в парня.
Игорь резко шагнул вперед, закрывая собой Катю.
— Ты успокойся-ка. Во-первых, никому мы ничего не сдавали. Это друзья. А во-вторых, вы нам еще должны. За ремонт. Крышу я чинил, трубы менял. Ты думаешь, это бесплатно было? Считай, мы квиты.
Его наглость была столь чудовищна, столь оторвана от реальности разрушения вокруг, что я просто открыла рот, не в силах ничего издать.
Максим положил мне руку на плечо, сжимая его так, что стало больно. Его лицо было белым от сдержанной ярости.
— Все, — сказал он, глядя прямо в глаза Игорю. — Все понятно. Вы — животные. У вас есть два часа. Собрать свои вещи. И убраться. Всей своей компанией.
— А если мы не уйдем? — вызывающе протянул парень в спортивном костюме.
Максим медленно, очень медленно повернул к нему голову.
— Тогда я вызову полицию. И мы начнем разговор про ущерб, про порчу имущества и про самовольное вселение посторонних лиц. А ты, друг, будешь первым, кого спросят — а ты, собственно, кто здесь и на каком основании? Два часа.
Он произнес это без повышения голоса, но в его тоне было нечто такое, отчего наглый парень вдруг потупил взгляд и отступил на шаг.
Игорь фыркнул, но в его глазах мелькнула уже не злоба, а расчет, быстрый, панический.
— Ладно, ладно, не кипятись. Сейчас… соберемся.
Катя молча швырнула пакет на пол и, бросив на меня взгляд, полный невероятной, оскорбительной обиды, как будто это мы ей что-то сделали, пошла наверх.
Мы вышли на крыльцо, чтобы не дышать этим воздухом. Я стояла, трясясь, обхватив себя руками, и смотрела на пепелище своего прошлого. Война только что началась. И это было лишь первое сражение.
Два часа прошли в гробовом молчании. Мы с Максимом сидели на ступеньках крыльца, не в силах зайти обратно в этот кошмар. Из дома доносились приглушенные звуки: скрип шкафов, шаги, грубое бормотание. Парень в спортивном костюме вышел первым, не глядя на нас, швырнул в багажник старой иномарки спортивную сумку и уехал.
Вскоре за ним последовали другие: какие-то мужчины и девушки, выглядевшие недобросовестно и сонно, явно застигнутые врасплох ранним визитом. Они уходили, бросая на нас любопытные взгляды, и в их глазах не было ни стыда, ни смущения. Только досада от неудобства.
Наконец, на пороге показались Катя и Игорь. Они волокли чемоданы и пластиковые пакеты, набитые вещами. Степан, их сын, бледный и испуганный, жался к матери.
Игорь грохнул чемоданом о землю и обернулся.
— Ну, довольны? Выгнали родню, как собак. Чистая совесть теперь?
— Ты о совести заикаться не смеешь, — тихо, но очень четко сказал Максим, не вставая. — После того, что вы устроили. Уезжайте.
Катя вдруг вскинула голову. Ее глаза были сухими и злыми.
— А куда нам ехать, Вика? На улицу? Ты добилась своего? Теперь мы без крыши над головой!
Я смотрела на нее, не веря своим ушам. Эта чудовищная подмена реальности, эта игра в жертву — парализовала.
— Ты… ты сама все видишь! — вырвалось у меня, и я махнула рукой в сторону дома. — Кто это сделал? Мы? Мы сожгли диван? Мы пробили стену?
— Дом старый! — закричала Катя, и в ее голосе послышались истеричные нотки. — Он разваливался сам по себе! Мы тут жили, как могли, а вы нам не помогали ни копейкой! Вместо поддержки — приезжаете с проверкой, как надзиратели!
— Мы помогали, пустив вас сюда за бесценок! — голос мой сорвался. — А вы… вы превратили это в бордель и помойку!
В этот момент на дороге показался старенький «Ланос». Он медленно подъехал и остановился. Из машины, с лицом, искаженным тревогой и ужасом, вышла наша мама. Она, видимо, позвонила Кате, и та вызвала ее как подкрепление. Тактика старая, детская: пожаловаться маме на несправедливость.
Мама, не глядя на нас, почти подбежала к Кате, обняла ее за плечи.
— Доченьки мои, что же вы… что же вы творите… — ее голос дрожал.
— Мама, посмотри, что они делают! — мгновенно перевоплотилась Катя, прижимаясь к ее плечу. — Выгоняют нас на улицу! В чем мы виноваты?
— Вы только посмотрите вокруг, мама! — закричала я, и слезы вновь подступили к горлу, но теперь уже от бессилия. — Посмотрите на дом! На что они его превратили!
Мама медленно, будто против воли, отвела взгляд от Кати и обвела глазами двор: сломанную калитку, вытоптанную землю, горы мусора. Ее взгляд скользнул в открытую дверь дома, где была видна часть обгорелого дивана. Она ахнула, прикрыв рот рукой.
— Господи… Катюша, что же это?..
— Это само случилось! — быстро, почти выкрикнула Катя. — Дом ветхий! А они с нас требуют, как с какой-то фирмы! Мы же родственники!
Игорь, увидев, что мать колеблется, решил взять инициативу. Он выступил вперед, приняв вид оскорбленного благородства.
— Мы, собственно говоря, даже вложились. И сил, и денег. Крышу чинили, когда протекла. Трубы меняли. Электрику частично. Материалы — они нынче дорогие. Мы думали, по-семейному, молча. А они вместо спасибо — с полицией грозятся. За все эти месяцы, кстати, мы столько вбухали, что ваша смешная плата даже пятой доли не покрывает. Так что, может, это вы нам должны?
Мать метнула растерянный взгляд от него ко мне, затем к Максиму. В ее глазах читалась мучительная попытка все это совместить, найти хоть какую-то правду, которая позволила бы всем помириться.
Максим молчал все это время, наблюдая. Теперь он медленно поднялся со ступеньки. В его руке был мобильный телефон. Он не смотрел на экран, просто держал его так, что микрофон был направлен в сторону Игоря и Кати.
— Давайте по порядку, — сказал он ледяным, абсолютно спокойным тоном. Этот контраст после нашей истерики и их визга подействовал отрезвляюще. Все на мгновение замолчали. — Вы утверждаете, что вкладывали свои деньги в ремонт. У вас есть чеки? Квитанции? Договоры с рабочими?
— Какие чеки?! — огрызнулся Игорь. — Я сам все делал, материалы покупал у знакомых, без бумажек!
— То есть доказательств — ноль, — констатировал Максим. — Теперь по ущербу. Кто пробил дыру в стене в гостиной?
— Она сама осыпалась! От вибрации! — сказала Катя.
— Какая вибрация?
— Ну… стиральная машина… сильно отжимала! — выпалила она.
Максим едва заметно кивнул, как будто занося в протокол нелепое объяснение.
— Кто сжег диван?
— Никто его не жёг! — взвился Игорь. — Это… это проводка замкнула, искра попала!
— Проводка, которую вы, по вашим же словам, чинили? — уточнил Максим. — Интересно. А куда делся фамильный сервиз, хрусталь и инструменты с чердака?
— Мы не трогали! — Катя отчаянно замотала головой. — Наверное, ваши прежние гости еще растащили, а мы недоглядели!
Я не выдержала.
— Какие прежние гости?! До вас там два года никто не жил, и все было на месте!
— Вика, не кричи на сестру! — попыталась вступиться мама, но ее голос звучал неуверенно. Она видела ложь. Видела, но отчаянно не хотела в нее верить.
Максим продолжил, как будто не слыша никого.
— А незнакомые люди, которые здесь жили? Кто они?
— Друзья! — рявкнул Игорь. — Приезжали в гости. Это не запрещено?
— В гости на месяц-два? Постоянным составом? — Максим наклонил голову. — Тетя Галя, наша соседка, утверждает, что ей сказали: «Мы здесь платно». Вы ей это говорили?
— Да она вредина старая, у нее маразм! — закричала Катя, теряя самообладание. — Она на нас с самого начала косо смотрела!
Максим опустил руку с телефоном и посмотрел прямо на мою мать.
— Мария Ивановна, вы все слышите. Никаких доказательств вложений. Зато есть дыра в стене от «вибрации стиральной машины», сгоревший диван от «искры проводки, которую они чинили», и пропавшие вещи, которые «украли призраки». И соседи, у которых «маразм». Вы в это верите?
Мама стояла, сжав руки в кулаки. Она смотрела на Катю, и в ее глазах медленно гасла надежда. Гасла, уступая место горькому, страшному пониманию.
— Катюша… — прошептала она. — Правда… это все вы?
— Мама, да как ты можешь?! — визг Кати достиг предела. — Ты против меня? Они тебе мозги промыли! Я твоя дочь!
— А я разве не твоя дочь?! — выдохнула я, и это прозвучало как стон.
Мама закрыла глаза. Когда открыла, в них стояли слезы, но лицо стало тверже.
— Уезжайте, Катя. Пока не приехала полиция. Уезжайте куда-нибудь. Можешь… можешь ко мне на пару дней.
Это было максимум того, на что она была способна. Не оправдание. Не защита. Просто приют на пару дней.
Катя посмотрела на нее с такой ненавистью, что я вздрогнула.
— Ага, понятно! Старшая дочь лучше! У нее дом, деньги, а я — так, нищая родственница! Ну и оставайтесь тут со своим золотым домиком! Подавитесь им!
Она рывком схватила Степана за руку и потащила к машине. Игорь, плюнув под ноги, швырнул чемоданы в багажник. Через минуту их машина, груженная под завязку, с визгом шин вырвалась со двора, забрызгав нас грязью.
Наступила тишина, оглушительная после скандала. Мама плакала беззвучно, глядя в пустоту. Я подошла и обняла ее, но ее тело было напряжено и не отвечало на объятия.
Максим подошел ко мне. В его руке все еще был телефон.
— Я все записал, — сказал он тихо. — Все их «объяснения». Это не полная доказательная база, но хорошее начало.
Он посмотрел на наш разрушенный дом, затем на меня. В его глазах не было ни ярости, ни триумфа. Только холодная, беспощадная решимость.
— Все, Вика. Родственники закончились. Завтра начинается война. И мы ее выиграем.
Он повернулся и пошел к нашей машине за фотоаппаратом и блокнотом, чтобы начать подробную фиксацию ущерба. Я осталась стоять с мамой посреди разгрома, понимая, что какой-то мост внутри меня, тот самый, что связывал меня с сестрой и с прошлой, наивной жизнью, только что рухнул окончательно. Осталась лишь черная, дымящаяся яма. И идти дальше можно было только через нее.
На следующий день мы с Максимом действовали, как роботы. Чувства были приглушены, осталась только механическая, отточенная решимость. Мы купили в ближайшем магазине плотные мешки для мусора, резиновые перчатки, антисептик. Нужно было хоть немного привести дом в порядок, чтобы можно было в нем находиться и детально все зафиксировать.
Работа шла молча. Мы выносили горы пустых бутылок, смятых пачек от сигарет, упаковок от полуфабрикатов. Каждая найденная вещь, выброшенная в мешок, была немым укором. Я нашла под сгоревшим диваном свою детскую фотографию, ту самую, в резной раме. Стекло было разбито, на карточке — полустёртый грязный след. Я не заплакала. Я аккуратно положила ее в отдельную папку, которую мы завели для документов. Это было уже не личное горе. Это было вещественное доказательство.
Мы сделали сотни фотографий. Крупным планом — дыра в стене, следы пожара на диване, царапины на буфете, сломанная мебель. Общим планом — облик каждого помещения, чтобы была видна общая картина разрухи. Максим методично записывал в блокнот все, что видел: «Разбито окно в спальне на втором этаже, трещина в раковине, сорвана дверца шкафа-купе, утрачена ручка».
К вечеру мы добрались до чердака. Здесь был самый тяжелый удар. Папины инструменты, аккуратно рассортированные по ящикам, были разбросаны, многие пропали. Ящик с гаечными ключами — пуст. Дрель и шуруповерт исчезли. От старинного рубанка, который отец берег как реликвию, осталась только деревянная колодка, железо было выломано.
— Все, — сказал Максим, закрывая блокнот. — Фиксация закончена. Завтра утром едем к юристу. И вызываем оценщика.
Мы ночевали в городе, в своей квартире. Запах гари и разрухи, казалось, въелся в кожу и одежду, его не брал душ. Я проснулась среди ночи от кошмара, в котором Катя с Игорем смеялись, бросая в наш дом кирпичи. Максим лежал рядом с открытыми глазами.
— Ты не спишь?
— Продумываю, — ответил он. — Надо будет сделать официальную фотопечать, заверить у нотариуса. И найти свидетелей. Тетя Галя согласится дать показания.
Утром мы были в конторе адвоката Светланы Петровны, которая раньше помогала Максиму с вопросами по бизнесу. Женщина лет пятидесяти, с внимательным, умным взглядом, она выслушала наш рассказ, не перебивая. Перед ней лежали распечатанные фотографии. Мы передали ей диктофон с записью разговора во дворе.
Она слушала, изредка делая пометки. Когда мы закончили, она сняла очки и вздохнула.
— Печальная, к сожалению, типовая история. Доверие к родственникам, отсутствие договора. С моральной точки зрения — все очевидно. С юридической — придется потрудиться.
— У нас есть запись, где они сами всё объясняют, — сказал Максим.
— Объясняют — не значит признают, — покачала головой Светлана Петровна. — Вот послушаем.
Мы включили запись. В тихом кабинете голоса Кати и Игоря звучали особенно мерзко и нелепо. «Вибрация от стиральной машины… искра от проводки…». Юрист время от времени делала новые пометки.
— Это хорошо, — сказала она, когда запись закончилась. — Особенно про «проводку, которую они чинили». Косвенно признают, что проводили какие-то работы, значит, несли ответственность. Но суд потребует материальных доказательств ущерба. У вас есть чеки на ремонт, на покупку мебели?
— Частично, — сказал я. — На диван, на паркет, на буфет — сохранились. Но многим вещам больше десяти лет.
— Не страшно. Для этого есть оценщик. Он определит восстановительную стоимость с учетом износа. Без официального акта оценки ущерба суд даже слушать не станет.
Она объяснила нам алгоритм. Сначала — независимая оценка. Потом — досудебная претензия, где мы подробно описываем ситуацию, прикладываем фото, акт оценщика и требуем добровольно возместить ущерб в определенный срок. И только после их отказа или молчания — иск в суд.
— Шансы есть? — спросила я, боясь услышать ответ.
— Шансы всегда есть, когда вы правы и можете это доказать, — ответила Светлана Петровна. — Но готовьтесь к грязной борьбе. Они уже показали, на что способны. Будут давить на вашу мать, на других родственников, пытаться выставить вас алчными монстрами. Нужно быть к этому готовыми морально.
Когда мы вышли от юриста, у меня в голове был четкий план, но на душе от этого не стало легче. Мы позвонили в оценочную компанию, договорились о выезде специалиста на следующий день.
А вечером началось.
Первым позвонил дядя Коля, брат моего отца. Голос его был суровым, недовольным.
— Вика, что я слышу? На родную сестру в суд подавать собралась? Папа твой в гробу перевернулся! Дом — дело наживное, а семья — одна!
— Дядя Коля, вы дом не видели, — попыталась я объяснить.
— Не видел! И не хочу видеть! Помириться надо, а не судиться! Ты старшая, ты и уступи!
Потом пришло сообщение от тети Люды, маминой сестры. Длинное, витиеватое, полное упреков в «гордыне» и «бессердечии». «Катя молодая, ошиблась, а ты ее добиваешь. Разве ради вещей родных ломают жизнь?»
Затем ворвалась Катя. Не в телефон, а прямиком в наш мессенджер, с длинным голосовым сообщением, полным рыданий и истерики.
— Довольна?! Весь род опозорила! Теперь все знают, какая ты жадина! Тебе дом дороже семьи! У тебя вместо сердца — кассовый аппарат! Мы с Игорем в нищете, Степке не на что учебники купить, а ты со своими адвокатами! Да сгори ты в этом доме! Сгори!
Я слушала это, и рука с телефоном дрожала. Максим забрал у меня гаджет, отключил звук.
— Это их оружие, Вика. Ты должна это понять. У них нет законных аргументов — они бьют по чувству вины, по родственным связям. Не поддавайся.
Самый тяжелый удар ждал меня поздно вечером. Позвонила мама. Голос ее был пустым, безжизненным.
— Катя с Игорем у меня. Сидят, плачут. Говорят, что ты требуешь с них сотни тысяч. Что ты их в тюрьму упечешь. Это правда?
— Мама, я требую только то, что они уничтожили! Ни копейки больше! И в тюрьму их никто не упечет, это гражданский спор!
— Но суммы… они говорят, что ты хочешь их разорить…
— Мама, — мой голос снова задрожал, но теперь уже от ярости. — Они разорили папин дом! Они сожгли, сломали, украли! Ты была там, ты видела! А теперь они в твоей гостиной плачут и врут тебе в глаза! Чьей ты дочери веришь? Моей или их вранью?!
На том конце провода наступила долгая пауза. Потом всхлип.
— Я не знаю… Я не могу… Мне больно. Не делай этого, дочка. Прости их. Ради меня.
— Я не могу, — прошептала я. — Прости.
Я положила трубку. Вокруг была тишина, но внутри все кричало. Максим молча обнял меня за плечи.
— Завтра приедет оценщик, — сказал он. — Мы узнаем точную сумму. А потом напишем претензию. Шаг за шагом. Мы проиграем, только если сдадимся сейчас.
Я кивнула, прижав ладони к глазам. Битва только начиналась, но поле боя уже переместилось внутрь меня. И мне нужно было защищать не только дом, но и остатки собственного рассудка, и право на собственную правду.
Акт независимой оценки повис в воздухе тяжелым, ошеломляющим цифровым приговором. Сумма ущерба, рассчитанная с учетом износа и текущих рыночных цен на ремонтные работы и аналогичные вещи, заставила даже Максима присвистнуть. Мы сидели на кухне в городской квартире, и этот официальный бланк с печатью лежал между нами, как граната с выдернутой чекой.
— Значит, так они оценили наше «родственное» соглашение, — мрачно произнес Максим, отодвигая от себя бумагу. — Теперь все по-взрослому.
Светлана Петровна помогла нам составить досудебную претензию. Это был сухой, лаконичный документ, лишенный эмоций. В нем были указаны факты: на каких условиях были переданы ключи, каковы результаты осмотра, ссылка на акт оценки. И законное требование: в добровольном порядке возместить указанную сумму в течение десяти календарных дней с момента получения. К претензии прилагалась увесистая папка с копиями фотографий и заключением оценщика.
Мы отправили заказные письма с уведомлением о вручении на адрес моей матери, где, как мы знали, они теперь жили, и на последний известный адрес Игоря. Доказательство получения — наш ключ к следующему шагу, иску.
Тишина длилась ровно три дня. Потом началась вторая, гораздо более грязная волна.
Первым звоночком стал звонок от старого друга Максима, Алексея.
— Макс, привет. Ты не в курсе, что про вас в сети пишут?
— Что именно? — насторожился Максим, включив громкую связь.
— Да тут в паблике нашего района пост… Ну, смотри сам.
Мы открыли указанную группу. Пост был опубликован от лица якобы «возмущенных соседей». Без подписи. В нем рассказывалась душещипательная история о «жадной сестре», которая выгнала на улицу младшую сестру с маленьким ребенком и больным мужем, а теперь «выколачивает из них последние деньги, пользуясь своим богатством и связями». Дом упоминался как «ветхая развалюха», которую «бедные родственники» пытались поддерживать, но «алчная хозяйка» все равно нашла повод для наживы. Комментарии, явно накрученные, пестрили словами «стыд», «бессердечность», «кулаки».
У меня похолодели руки.
— Это же… это же чистый воды оговор.
— Клевета, — поправил Максим, лицо его стало каменным. — Распечатай. Скриншоты — это доказательства.
Потом подключились «друзья друзей». Незнакомые номера слали Максиму в мессенджерах гневные голосовые сообщения: «Мужик, как не стыдно? Бабенку с дитем под откос пускаешь!». Мне на электронную почту пришло анонимное письмо с темой «Судьба стерв» и текстом, полным откровенных угроз.
Но самый сильный удар нанесли не они. Позвонила мама. В ее голосе звучала не просто обида, а паника.
— Вика, что вы наделали?! Игорю какие-то люди звонили! Говорили, чтобы он «завязывал с этим делом», а то «последствия будут»! Он говорит, что это твои люди! Ты хочешь, чтобы его избили?!
— Мама, с ума ты сошла?! — крикнула я, теряя самообладание. — Какие мои люди? Я работаю бухгалтером, у меня нет «людей»! Это он сам связался с кем-то, а теперь тебе лапшу вешает!
— Не кричи на меня! — заплакала она. — Они боятся! Катя не спит ночами! Останови это, пока не поздно!
Это было уже слишком. Они не просто защищались. Они перешли в наступление, пытаясь превратить нас из жертв в преследователей. Давление через родню, клевета в сети, намеки на угрозы — классический арсенал манипуляторов, не имеющих правоты.
— Хватит, — сказал Максим после этого звонка. — Мы не будем это комментировать в сети. Любой наш ответ раздует этот скандал. Мы сохраняем скриншоты и продолжаем по закону. Десять дней почти вышли.
На девятый день пришло уведомление — письмо было получено и подписано Катей. Ответа на претензию не последовало. Молчание было их ответом. Теперь дорога в суд была открыта.
И тогда они предприняли самый отчаянный и глупый шаг.
Позвонила тетя Галя, голос ее дрожал от волнения.
— Виктория! Срочно! Сюда приехали! Катя с этим своим, с Игорем, и еще двое мужчин, незнакомых! На грузовой «Газели»! Они вещи из дома грузят!
— Какие вещи? — я вскочила, сердце заколотилось.
— Да так, из дома… Я увидела в окно, они тот старый буфет выносят, комод! Я вышла, спрашиваю: «Вы что делаете?» А Катя мне: «Отстань, тетка, это наше!». А Игорь так грозно посмотрел… Я боюсь, они все растащат!
Мы мчались, нарушая все правила, включив аварийку. Максим по пути набрал номер участкового, коротко объяснил ситуацию: «Незаконное проникновение, попытка хищения имущества на месте преступления». Участковый, знакомый уже по прошлому визиту, сказал, что выезжает.
Когда мы подъехали, «Газель» стояла у ворот, задний борт был опущен. Двое здоровых парней в спортивных костюмах тащили из дома тот самый антикварный буфет — тяжелый, резной, один из немногих уцелевших предметов мебели. Катя суетливо что-то указывала им пальцем. Игорь, увидев нашу машину, резко выпрямился.
Мы выскочили.
— Что вы делаете? — голос Максима прогремел, как выстрел. — Положите на место!
— А вы что здесь делаете? — с вызовом бросила Катя, но в ее глазах читался страх. — Это… это мамина мебель! Она нам отдала!
— Мама не имеет права отдавать наше имущество! — закричала я. — Это воровство! Полиция уже едет!
Услышав про полицию, двое мужиков замешкались, поставили буфет на землю. Игорь побагровел.
— Вы все врете! Никакая это не полиция! Вы просто хотите нас запугать!
— Проверим через пять минут, — холодно сказал Максим, блокируя собой путь к «Газели».
Ожидание было напряженным. Мужики перешептывались с Игорем, явно недовольные таким развитием событий. Катя металась, не зная, куда деться.
Участковый приехал вовремя. Он вышел из машины, тяжело ступая, его лицо было серьезным.
— Опять здесь проблемы? Объясняйте, в чем дело.
Мы объяснили. Показали документы на дом, старые чеки на буфет. Сказали, что это наша собственность, и эти люди пытаются ее вывезти без нашего согласия. Катя, истерично перебивая, визжала про «подарок мамы» и про «преследование».
Участковый, пожилой, видавший виды мужчина, терпеливо выслушал всех. Потом посмотрел на Игоря.
— У вас есть документ, подтверждающий, что эта мебель — подарок? Дарственная? Хотя бы расписка?
— Мы… мы по-честному, словесно! — бубнил Игорь, но его наглость мгновенно испарилась под официальным, недвусмысленным взглядом.
— Словесно — не считается. На основании представленных документов, — он кивнул в нашу сторону, — эти вещи принадлежат им. Попытка их вывоза без разрешения собственника подпадает под действие статьи. Составляем протокол.
Это слово подействовало на них, как удар тока. Катя ахнула. Игорь попытался было возмущаться: «Да мы же просто перевезти хотели!», но было поздно.
Участковый вызвал наряд для подкрепления. Пока он заполнял бумаги, я смотрела на сестру. Она стояла, отвернувшись, мелко дрожа. Не от холода. В ее позе не было ни прежней наглости, ни ложной обиды. Был только животный страх перед законом, который она всегда считала чем-то абстрактным, не имеющим к ней отношения.
Когда протокол был составлен, а «Газель» с пустым кузовом и угрюмыми «грузчиками» уехала, участковый подошел к нам.
— Теперь у вас, помимо гражданского иска, есть и этот материал. В суде пригодится. Больше они сюда, думаю, не сунутся. Но будьте начеку.
Он уехал. Мы остались одни у своего дома, охраняя уцелевшие остатки своего прошлого. Игорь и Катя убрались еще раньше, на своей машине, не сказав ни слова.
— Они поняли, что игра закончилась, — сказал Максим, глядя им вслед. — Законы — это не про вибрацию от стиральной машины. Теперь они это усвоили.
Я не чувствовала торжества. Только огромную, всепоглощающую усталость и ледяное спокойствие. Мост сожжен. Лодки тоже. Оставался только прямой, трудный путь к суду. И теперь мы шли по нему, имея за спиной не только сгоревший диван, но и протокол из полиции. Это уже была не семейная склока. Это было дело.
День суда наступил с ощущением нереальности. Утро было серым, моросил холодный осенний дождь. Я надела строгий костюм, который казался мне чужим и неудобным. Максим, напротив, был собран и спокоен, как перед важными переговорами. В портфеле у него лежала увесистая папка с документами, аккуратно разложенными по файлам: исковое заявление, акт оценки ущерба, фотографии до и после, нотариально заверенные скриншоты клеветнического поста, копия протокола из полиции о попытке хищения, расшифровка той самой записи разговора. И главное — оригинал диктофонной записи на флешке.
Здание районного суда подавляло своей казенной официальностью. Скрипучие двери, запах старой краски и пыли, безэмоциональные лица людей в коридорах. Мы зашли в указанный кабинет. Это был небольшой зал заседаний. За столом, на возвышении, уже сидела судья — женщина лет сорока пяти с усталым, внимательным лицом. Секретарь готовила протокол.
Катя и Игорь пришли позже нас. Они вошли шумно, хотя старались этого не показывать. Катя была в дешевом платье, пытаясь выглядеть скромно и бедно, Игорь — в мятом пиджаке. Они избегали смотреть в нашу сторону, усевшись на скамью ответчиков. Их адвоката не было. Они, видимо, решили положиться на свое «красноречие» или сэкономили.
Судья открыла заседание, объявила его состав, разъяснила права. Голос ее был ровным, безличным. Потом попросила истца — то есть меня — изложить суть требований.
Я встала. Ноги были ватными, в горле пересохло. Я взглянула на Максима. Он кивнул, почти незаметно. Я сделала глубокий вдох и начала говорить, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Я говорила не о сумме. Я говорила о доме. О том, как его строил отец. О том, что это была не просто недвижимость, а место памяти, наш семейный архив, воплощенный в дереве и камне. Я описала, в каком состоянии мы передали ключи, и что увидели через полгода. Я избегала эмоциональных эпитетов, просто констатируя факты: сожженный диван, дыра в стене, разграбленный чердак, украденные вещи. Я упомянула, что пытались решить вопрос миром, отправив претензию, но ответа не последовало.
Судья слушала, изредка делая пометки. Когда я закончила, она попросила представить доказательства.
Максим встал. Он действовал как хирург — точно, холодно, без лишних слов. Он поочередно передавал через секретаря судье и ответчикам копии документов.
— Доказательство номер один: акт независимой оценки ущерба. Проведен лицензированной организацией. Подробная опись и расчет.
— Доказательство номер два: фотоматериалы, зафиксировавшие состояние объекта до передачи ответчикам и после.
— Доказательство номер три: копии товарных и кассовых чеков на часть испорченного имущества, подтверждающие нашу собственность.
— Доказательство номер четыре: протокол об административном правонарушении, составленный участковым уполномоченным, о попытке незаконного вывоза имущества ответчиками.
— Доказательство номер пять: скриншоты публикации в сети «Интернет», содержащей заведомо ложные порочащие сведения об истцах, распространенной, как мы полагаем, ответчиками.
— И, наконец, доказательство номер шесть: аудиозапись разговора от первого числа, сделанная нами при осмотре дома. Мы просим приобщить ее к материалам дела и предоставляем расшифровку.
Катя и Игорь перешептывались, листая фотографии. Их лица становились все мрачнее.
Судья, просмотрев фотографии, подняла глаза.
— Ответчики, вы признаете эти фотографии? Зафиксировано ли на них состояние жилого дома в период вашего проживания?
Игорь выпрямился.
— Признаем, что это тот дом. Но состояние… Оно было сильно преувеличено! Они все подстроили!
— Что именно подстроили? — без изменения интонации спросила судья.
— Ну… может, сами что-то разбили, чтобы на нас повесить! — выпалила Катя, но в ее голосе звучала плохо скрываемая паника.
— То есть вы утверждаете, что истцы намеренно испортили свое имущество, чтобы взыскать с вас деньги? — уточнила судья, и в ее вопросе впервые прозвучала легкая, едва уловимая нотка скепсиса.
— Да! — уверенно соврал Игорь.
Судья ничего не сказала, сделала пометку.
— Ваша честь, — вмешался Максим. — Прошу обратить внимание. На фотографиях, помимо разрушений, зафиксированы и личные вещи ответчиков, их предметы быта в интерьере. Логически невозможно предположить, что мы, портя свой дом, аккуратно расставили повсюду их одежду, их посуду и их постельные принадлежности.
Судья кивнула.
— Ответчики, ваши возражения по существу заявленных требований? По акту оценки?
Игорь заволновался.
— Эта оценка — липовая! Цены завышены в десять раз! Дивану было двадцать лет, а они оценивают, как новый! И дом старый, он сам разваливался!
— Вы можете предоставить альтернативное заключение оценщика? — спросила судья.
— Нет… но это и так очевидно!
— Очевидность в суде подтверждается доказательствами, — сухо заметила судья. — Ваши возражения по поводу протокола из полиции?
— Мы ничего не крали! — закричала Катя, забыв о скромности. — Мы хотели забрать мамины вещи! Нас оклеветали!
— В протоколе указано, что вы пытались вывезти антикварный буфет. Вы подтверждаете этот факт?
— Ну… да, но…
— Истцы предоставили чек на его покупку пять лет назад. У вас есть документы, подтверждающие, что буфет был подарен вашей матери или вам?
Катя молчала, опустив голову.
Судья взяла в руки флешку.
— Теперь аудиозапись. Есть возражения против ее приобщения?
Игорь мрачно буркнул:
— Это незаконная запись! Она сделана тайком!
— Запись сделана на частной территории, в момент предъявления претензий о порче имущества, — парировал Максим. — Ответчики не высказывали запрета на запись. Суд может проверить содержание на соответствие действительности.
Судья вставила флешку в ноутбук. В тишине зала зазвучали голоса из прошлого. Моя истерика: «Что вы тут натворили?!». Спокойные вопросы Максима. И главное — их ответы. Глупые, наглые, саморазрушительные. «Вибрация от стиральной машины». «Искра от проводки, которую мы чинили». «Друзья приезжали». Голос Кати, врущий про «старую врединку»-соседку. Все это звучало теперь в стенах суда жалко, убого и совершенно нелепо.
Когда запись закончилась, в зале повисла гробовая тишина. Судья смотрела на Катю и Игоря поверх очков. В ее взгляде не было ни гнева, ни сочувствия. Только констатация.
— Вы подтверждаете, что это ваши голоса?
Игорь, побледнев, кивнул.
— Да, но мы тогда… мы были возбуждены, нас спровоцировали!
Судья отложила ручку.
— Суд выслушал стороны, исследовал представленные доказательства. У ответчиков есть что добавить по существу? Какие-либо ходатайства?
Катя вдруг подняла голову. В ее глазах стояли слезы, но теперь это были не слезы манипуляции, а слезы осознания полного провала.
— Ваша честь… Мы… мы не хотели… У нас не было денег, мы отчаялись… Мы просто хотели как лучше… — она бессвязно бормотала, не в силах выдумать новую ложь.
Судья дождалась, пока она замолчит.
— Все обстоятельства суду ясны. Суд удаляется для вынесения решения.
Она вышла. Мы остались в зале. Максим молча собрал наши документы. Катя и Игорь сидели, не шевелясь, уставившись в стол. Они выглядели раздавленными. Эта тишина была красноречивее любых слов. Они наконец-то поняли, что столкнулись не с «понятиями», а с Законом. И Закону было глубоко безразлично, «как они хотели».
Через сорок минут судья вернулась. Все встали.
— Резолютивная часть решения, — объявила она и начала зачитывать монотонным, четким голосом. «Исковые требования удовлетворить полностью. Взыскать с ответчиков солидарно в пользу истцов денежную сумму в размере, указанном в акте оценки, а также сумму государственной пошлины и расходов на проведение оценки…»
Она продолжала читать, но я уже не слышала конкретных цифр. До меня доходил только смысл: мы выиграли. Суд признал нашу правоту. Все их ложь, наглость, манипуляции разбились о каменную стену фактов и процедур.
Когда судья закончила и объявила заседание оконченным, я почувствовала не радость, а опустошение. Историческую, глубокую усталость.
Мы вышли в коридор. Катя и Игорь шли сзади. На лестничной площадке Катя вдруг обогнала нас, повернулась ко мне. Ее лицо было искажено ненавистью и отчаянием.
— Довольна? Разорила нас окончательно? На радостях теперь будешь в нашем доме шампанское пить?
Я посмотрела на нее. По-настоящему посмотрела, может, впервые за все эти месяцы. И не увидела там сестры. Увидела чужого, озлобленного человека.
— Это не твой дом. Это никогда не было твоим домом, — тихо сказала я. — И шампанское там пить не будут. Там теперь всегда будет пахнуть пеплом.
Мы развернулись и пошли прочь. Их проклятия и рыдания остались позади, под сводами казенной лестницы. Справедливость восторжествовала. Но пахло она не торжеством. Она пахла пеплом и железом. И этот запах, я знала, уже никогда не выветрится.
Исполнение решения суда оказалось отдельной войной, растянувшейся на месяцы. Победа в зале заседаний не означала, что деньги появятся на нашем счету на следующий день. Катя и Игорь, как мы и предполагали, платить добровольно не торопились. Наступил этап работы с судебными приставами.
Мы подали заявление о возбуждении исполнительного производства. Пристав, молодой и на вид уставший от подобных историй мужчина, развел руками.
— Если у них нет официального дохода, счетов в банках, а имущество записано на других лиц — взыскать будет сложно. Будем искать, накладывать ограничения на выезд. Но процесс небыстрый.
Ограничения они наложили. Но мы понимали, что это скорее формальная месть, чем реальный способ вернуть деньги. Игорь, по слухам, устроился где-то «в черную», Катя подрабатывала продавцом в палатке. Взыскивать с них было нечего.
Мы не стали ждать. Спустя месяц после суда, используя часть наших сбережений и небольшую помощь, которую тихо, без лишних слов, предложила в конце концов мама, мы начали ремонт. Не восстановление — именно ремонт. Чтобы стереть следы их пребывания.
Сгоревший диван выкинули. Дыру в стене заделали, заштукатурили, заклеили новыми обоями. Паркет кое-где пришлось перебирать. Окна помыли до скрипа. Мы вывезли с чердака остатки хлама, аккуратно сложили уцелевшие вещи отца в коробки. Каждый гвоздь, каждый метр обоев, каждый литр краски стоил нам не только денег, но и нервов. Каждая поездка на стройбазу, каждый вечер, проведенный за уборкой, напоминал: мы залечиваем раны, нанесенные самыми близкими.
Отношения с родней оборвались. Общий семейный чат молчал, потом кто-то его тихо распустил. Дядя Коля и тетя Люда при встрече в городе делали вид, что не замечают нас, или кивали холодно, спеша по своим делам. Мы стали изгоями для части семьи — теми, кто «вынес сор из избы» и «доконал родных».
Мама ходила как тень. Она помогала нам финансово, но душевно была разорвана надвое. Она не оправдывала больше Катю, но и примириться с ситуацией не могла. Иногда она звонила мне и молча плакала в трубку. Потом говорила: «Прости» и кланяла. Я не знала, что ей отвечать.
Прошло полгода. Дом понемногу обретал новый облик. Чужой, непривычный, но чистый. Здесь не пахло пеплом и перегаром, а пахло свежей краской, деревом и иногда — пирогами, которые я пекла, пытаясь вернуть сюда жизнь.
Однажды осенним вечером мы сидели на новой веранде. Старую, покосившуюся, пришлось снести, Максим сделал новую, из хорошей сосны. Было тихо, только шелестели падающие листья. Мы пили чай и молча смотрели на сад, который я потихоньку начала приводить в порядок.
— Пришло письмо от пристава, — сказал вдруг Максим, не глядя на меня. — Игорю якобы перечислили какие-то деньги за разовую работу. Со счета списали в нашу пользу пятнадцать тысяч. Капля в море.
Я кивнула. Эти деньги уже не имели значения. Они были не компенсацией, а символом. Символом того, что система, хоть и скрипя, работает. Но утешения в этом не было.
— Мама звонила сегодня, — тихо сказала я. — Говорила, что Катя с Игорем сняли какую-то комнату на окраине. Степан перешел в другую школу. Говорит, они все время ругаются.
— Не удивительно, — без эмоций отозвался Максим.
Я замолчала, обводя взглядом наш дом. Он был цел. Он был наш. Но он больше не был тем самым домом из детства, наполненным беззаботным смехом и запахом папиного табака. Он был крепостью, которую мы отвоевали. На стенах — шрамы под новыми обоями. В воздухе — память о предательстве.
— Мы сохранили дом, — произнесла я, и голос мой прозвучал странно гулко в тишине. — Но мы потеряли семью. Оно того стоило?
Это был главный вопрос, который мучил меня все эти месяцы. Вопрос, на который не было правильного ответа.
Максим долго молчал. Потом поставил чашку, повернулся ко мне. Его лицо, осунувшееся за это время, было серьезным.
— Мы не теряли семью, Вика. Мы ее увидели настоящей. Семья не та, кто делит с тобой кров. Семья — та, кто не гадит тебе в душу и не жжет твое гнездо. У нас своя семья. Вот она. — Он положил руку на перила веранды, потом посмотрел на меня. — А то, что мы потеряли… это была иллюзия. И платить за иллюзию таким домом — не стоило.
В его словах была жестокая правда. Горькая, как полынь, но правда. Я подошла и обняла его, прижалась лбом к его плечу. Мы стояли так, два солдата после тяжелой, грязной войны, в которой не бывает победителей. Есть только уцелевшие.
Через неделю я решилась заехать к маме. Не звонила, просто приехала. Она открыла дверь, увидела меня, и в ее глазах мелькнул страх — страх новой ссоры, новых упреков.
— Можно?
— Конечно, дочка, заходи.
В ее квартире было тихо и пусто. Она налила мне чаю, руки ее дрожали. Мы сидели за кухонным столом, и между нами лежала целая пропасть молчания.
— Как ты? — наконец спросила я.
— Живу, — она вздохнула. — Катюша… она иногда звонит. Только чтобы пожаловаться на Игоря. Больше нам говорить не о чем.
— Мам, а ты… ты обвиняешь меня?
Она посмотрела на меня, и в ее глазах стояли такие мука и усталость, что мне стало больно.
— Нет. Я обвиняю себя. Потому что не разглядела. Потому что заставляла тебя «простить», когда нужно было бить в колокола. Я думала, что сохраняю семью, а я губила тебя и твой дом. Прости меня.
Я встала, обошла стол и обняла ее. Она разрыдалась, тихо, по-старушечьи. Мы плакали вместе, оплакивая не Катю, а ту самую иллюзию большой дружной семьи, которая разбилась вдребезги вместе с фамильным сервизом.
— Приезжай к нам, мама. На новую веранду. Чай пить.
— Приеду, — кивнула она, вытирая глаза. — Обязательно приеду.
Прошел год. Дом жил своей жизнью. Мы приезжали туда чаще. Иногда с друзьями. Мама гостила по выходным, помогала в саду. Мы не говорили о Кате. Как будто ее никогда не было.
Как-то раз, перебирая старые коробки на восстановленном чердаке, я нашла ту самую детскую фотографию в разбитой раме. Я вынула карточку, стерла последние следы пыли. На ней мы с Катей, маленькие, в одинаковых платьицах, обнимаемся и смеемся. Это было еще до Игоря, до всех этих взрослых предательств и драм.
Я долго смотрела на нее. Потом аккуратно вставила в новую, простую рамку и поставила на камин в гостиной. Не как память о сестре. А как память о той девочке, которой я когда-то была. Которая еще верила, что родная кровь — не вода.
Я вышла на веранду. Был вечер. Максим разжигал мангал. Первые звезды появлялись на темнеющем небе.
— Смотри, — сказал он, указывая на дом. — Стоит.
Да. Он стоял. Крепкий, отремонтированный, наш. Со шрамами внутри и новой, более прочной, чем прежде, крышей.
Мы отстояли его ценой, которая казалась непомерной. Но, оглядываясь назад, я понимала — другой цены не было. Можно было сдаться, проглотить обиду, позволить растоптать память и себя. И тогда дом был бы потерян по-настоящему. А так… так мы заплатили за правду. И за право больше никогда не пускать в свою крепость тех, кто думает, что родство — это индульгенция на предательство.
Иногда, чтобы сохранить то, что было дорого, нужно сжечь все мосты. Даже если они вели к родному берегу.
Я сделала глубокий вдох. Воздух пахло дымком, осенней листвой и покоем. Горьким, выстраданным, но покоем.
— Иди ужинать, — позвал Максим.
— Иду, — ответила я и шагнула с веранды в теплый свет окон нашего дома.