Год 1650-й от Рождества Христова, а в воздухе пахнет углём, маслом и свободой. Над избами деревни Бутылки (названной так не из-за посуды, а по фамилии основателя — стрельца Богдана Бутылкина) плыло невиданное чудище: сигарообразный аэростат «По́рхальникъ», извергающий из медных труб клубы пара и уносящий в своей плетёной гондоле двух человек.
Первый — Онисим Луков, автор сего аппарата, одержимый идеей, что пар движет не только котлы, но и саму судьбу. Второй — царский воевода Еремей Пупков, присланный «для обозрения новости и удержания излишней дерзости».
— Вона, Онисим! — кричал воевода, вцепившись в борт. — Мужики-то в ужасе! Бегут как тараканы!
Действительно, снизу доносились крики: «Леший! Анчутка беспятый!» и более крепкие выражения. Деревня, казалось, вскипела: бабы крестились, мужики махали вилами, а местный поп, отец Никодим, пытался окропить летающую гадину святой водой.
— Не бойтесь! — лучезарно улыбался Онисим, регулируя клапаны. — Наука! Сила расширения пара вкупе с подъёмной силой нагретого воздуха! Мы парим!
— Мы парим, как блин на масле, перед тем как пригореть! — огрызнулся Пупков. — Гляди, стрельцы уже оружья заряжают!
— Ничего- ничего! Покажем им высший пилотаж!
Онисим дёрнул за рычаг. С бронзового «кита» — парового сердца шара — вырвался пронзительный свист, и аэростат рванул вверх, описав дугу. Из люка гондолы выпал мешок. Не припасённый балласт, а… листовки.
— Что это?!! — взревел Пупков.
— Просвещение, ваша милость! — ответил Онисим. — Сочинил сам. «О пользе паровых машин в хозяйстве»!
Листовки, подхваченные ветром, понеслись над избами. Одна приземлилась прямо в котёл со щами, другая — запуталась в бороде отца Никодима.
Внизу начался форменный переполох. Мужик по имени Фома, прочитав листовку, воскликнул: «Так вот же! Говорил — паровой топор лучше!» Его жена Агафья ударила его ложкой по лбу. Детишки, забыв страх, носились, ловя летающие бумажки.
Внезапно аэростат дёрнуло. Он начал терять высоту.
— Онисим! — завопил воевода. — Мы падаем!
— Нет, мы приземляемся! — поправил изобретатель, но тревога в его глазах была заметна. — Кажется, уголь на исходе…
«Порхальникъ», шипя и постукивая, понёсся к краю деревни, к широкому полю. Последнее, что видели Онисим и Пупков перед жёстким, но сносным приземлением в кусты можжевельника, была фигура местного юродивого Васьки, который один не бежал, а стоял, ухмыляясь, и показывал на шар пальцем.
Когда их, ободранных, но живых, извлекли из гондолы, уже собралась вся деревня во главе со старостой и попом. Лица у всех были мрачные. Воевода Пупков, отряхнувшись, выпрямился, готовясь держать речь о царской воле и прогрессе.
Но тут вперёд вышагнул юродивый Васька.
— Видал! — провозгласил он, сверкая глазами. — Железный змей бумагой ср… э-э-э… испражнялся! Вещий знак!
Народ загудел. Отец Никодим поднял смятую листовку.
— И тут писано: «Силою пара можно не только летать, но и молотить хлеб, качать воду и… варить мёд в десяти вёдрах разом».
Гул стих. Наступила звенящая тишина.
— В десяти?.. — прошептал староста.
— Без лошади? — уточнил мужик с вилами.
— И летать, и мёд… — задумчиво сказала Агафья, забыв про мужа.
Лица менялись. Гнев и страх уступали место любопытству и жадному интересу. Даже воевода Пупков задумался: «А ведь и правда, царю- батюшке медовушный аппарат пригодился бы…»
Через час Онисим Луков, сидя на бревне перед избой старосты, с помощью уголька на обороте своей же листовки рисовал чертёж «самовара- медовара парового, ёмкостью на десять вёдер». Вокруг столпились мужики, задавая вопросы. Детишки лазили по безвредно остывшему «Порхальнику», а воевода Пупков, хлебая предложенные ему деревенские щи, диктовал отцу Никодиму донесение царю Алексею Михайловичу:
«…И таковая машина, государь, хотя и летала первоначально, но главную пользу являет в медоварении и молотьбе. А посему изобретателя казнить не надлежит, а надобно приставить к делу полезному…»
Юродивый Васька сидел на пригорке и, глядя на мирно дымящий в сумерках аэростат, тихо хихикал. Он-то один понял главное: будущее иногда приходит не с грохотом пушек, а с тихим шипением пара.
А высоко в небе, подхваченная тёплым ветром, кружила последняя листовка, на которой было написано: «Летать — это хорошо. Но летать с кружкой хорошей медовухи — лучше».