Представьте школьный двор середины 80-х.
Вместо «Love is…» в кармане — тёмный липкий комок. Его жуют, пытаясь надуть пузырь. Пахнет он не мятой, а свежим асфальтом. Потому что это гудрон.
Но для советского ребёнка и он был счастьем — почти как настоящая импортная жвачка.
Так жила целая страна, где дефицит был не исключением, а привычным фоном.
Не хватало всего: одежды, игрушек, техники, простых мелочей. Западный мир мелькал где-то далеко — в кино, на картинках, в редких рассказах. А в реальности его приходилось собирать из того, что было под рукой.
Не было фирменных кроссовок — шили из подручной ткани и рисовали полоски краской.
Не достать джинсы — перешивали рабочие штаны, красили их анилином и бережно затирали, чтобы выглядели «как настоящие».
Конструктор «Лего» видели единицы, зато почти каждый мальчишка умел скрутить пистолет из проволоки или собрать машинку из старых щёток.
У всего была одна эстетика — «почти как настоящее».
Самодельная куртка повторяла силуэт с картинки, но ткань выдавала подделку.
Фанерные «адидасы» с полосками из изоленты расползались за неделю.
Магнитофоны собирали в гаражах из случайных деталей, и они хрипели, но всё равно казались сокровищем.
И странно, но главным чувством было не разочарование.
Наоборот — гордость.
Сделал сам. Достал. Сумел.
Дефицит незаметно формировал особое мышление.
Человек начинал видеть ценность не в самой вещи, а в способе её появления.
Катушка ниток превращалась в колёса для игрушки.
Жестяная банка — в корпус для светильника.
Старая занавеска — в долгожданные «джинсы».
Сегодня эти находки выглядят наивным курьёзом.
Но запомнился вовсе не вкус гудрона и не фанерные кроссовки.
Осталось другое ощущение —
постоянной нехватки, которая учила радоваться заменителям
и называть «почти настоящим» то, что настоящим никогда не было.