Тишину в кухне нарушал лишь шум кипящего чайника да мерное, настойчивое тиканье часов на стене. Они отсчитывали секунды с таким упрямым старанием, будто проверяли на прочность сам воздух, сомневаясь — действительно ли началась эта новая жизнь, или это всё ещё мираж.
Марина стояла у окна, прижав ладонь к холодному стеклу. Во дворе — ничего. Обычная картина: припорошенная снегом машина, пустая лавочка, безлюдная детская площадка с яркими, но осиротевшими горками. Но весь мир сегодня казался ей чужим, перевёрнутым с ног на голову. Вчера она была просто Мариной Петровой, медсестрой из районной поликлиники. Сегодня — Марина Козлова. Замужняя женщина. На безымянном пальце левой руки давила непривычная тяжесть — тонкое золотое кольцо сверкало холодным, чужим блеском.
Ночь выдалась короткой и какой-то оборванной. После ресторана они приехали поздно, оба выжатые, как лимон. Андрей, скинув пиджак, почти сразу рухнул в постель, пробормотал что-то невнятное, вроде «Завтра поговорим, ладно? Я просто мёртвый», и провалился в сон. Марина же ворочалась, ловила сон, который не шёл, и собирала вчерашний день по осколкам. Всплывали обрывки смеха, блики музыки, светлые, расплывчатые лица гостей, горы букетов, пафосные тосты. И как отец, отвернувшись, украдкой вытирал глаза краем салфетки, чтобы никто не заметил.
А ещё всплывало другое — как жених, нет, уже муж, несколько раз за вечер неожиданно растворялся в толпе. То его нет у стола, то исчез вместе с шаферами. «Где ты был?» — спрашивала она, уже начиная беспокоиться. Он лишь отмахивался, целуя её в висок: «Да так, по делам, с организаторами. Всё хорошо». И она, захлёбываясь эмоциями, суетой, не придавала значения.
Сейчас, в этой давящей тишине кухни, все эти мимолётные исчезновения всплыли разом, выстроились в зловещую цепочку. Она вздохнула, пытаясь отогнать тревогу, и потянулась к телефону — посмотреть фотографии, поймать то самое счастье, что ускользало. Но в тот самый миг, когда её пальцы коснулись экрана, он вдруг ожил и завибрировал в ладони, заставив вздрогнуть.
Номер был незнакомый. Марина поморщилась. Семь утра — рано ещё для звонков. Но что-то заставило поднести трубку к уху.
«Алло? Слушаю».
«Доброе утро. Это Марина Сергеевна?» — голос мужской, ровный, профессиональный, но где-то в самой его глубине слышалось напряжение, туго натянутая струна.
«Да, это я».
«Вас беспокоит Евгений, администратор ресторана «Алые Паруса». Вчера у нас проходило ваше торжество».
Марина машинально улыбнулась, хотя он этого не видел. «Да-да, конечно, помню. Ресторан у вас замечательный. Всё было...» — она хотела сказать «идеально», но слово застряло в горле.
Евгений не стал принимать благодарности, перебив её вежливо, но твёрдо. «Марина Сергеевна, простите за столь ранний звонок. У меня к вам, можно сказать, личная просьба. Нам необходимо, чтобы вы подъехали в ресторан. Сейчас».
«Сейчас?» — удивилась она, и в голосе прозвучала тревога. «А что случилось? Мы ведь всё оплатили, насколько я знаю. Никаких претензий не было».
«Дело не в оплате, — тихо, почти шёпотом ответил администратор. — Мы утром пересматривали записи с камер видеонаблюдения, как положено по регламенту. И там есть... некоторые моменты. Касающиеся лично вас. Я очень прошу — приезжайте. Одни. И мужу... пожалуйста, пока ничего не говорите».
Марина почувствовала, как в груди, под самым сердцем, стало холодно и пусто, будто туда вылили стакан ледяной воды. «Что там такого? Что вы увидели?» — её голос дрогнул, выдав весь ужас, который уже начинал подползать к горлу.
«Лучше, если вы увидите своими глазами. Я не имею права пересказывать такое по телефону. Я буду на месте весь день. Приезжайте, как сможете». Он чётко назвал время и попрощался, не дав ей возможности задать ещё хоть один вопрос, оставив в трубке лишь короткие гудки.
Марина несколько секунд сидела недвижимо, с телефоном в онемевших пальцах, уставившись в одну точку на столешнице. Руки слегка дрожали. «Приезжайте одна. Мужу ничего не говорите».
Она медленно, как во сне, поднялась и на цыпочках подошла к спальне, заглянула внутрь. Андрей лежал на боку, отвернувшись к стене, его дыхание было ровным и глубоким. Одеяло сползло на пол. А на прикроватной тумбочке, рядом с пустым стаканом, валялась смятая упаковка от обезболивающего. Он жаловался на головную боль ещё вчера, перед сном.
Марина оделась на автомате, натянула первое, что попалось под руку — джинсы и свитер, вчера ещё пахнущие домашним уютом, а теперь казавшиеся ей одеждой для побега. Взяла сумку, сунула туда телефон, ключи, и выскользнула из квартиры, замирая у двери и прислушиваясь к каждому её скрипу, будто совершала преступление. Такси домчало быстро, улицы мелькали за стеклом безликой вереницей, и она не видела их вовсе.
Снаружи ресторан «Алые Паруса» казался мёртвым, чужеродным существом. Днём это было просто холодное здание из стекла и бетона, лишённое волшебства гирлянд, музыки и того гула счастья, что наполнял его вчера. У служебного входа рабочие выгружали ящики с овощами, кто-то вяло мыл резиновый коврик. Будни. Обычный, ничем не примечательный рабочий день. Её мир рухнул, а здесь просто мыли пол.
Администратор, тот самый Евгений, ждал её в полумраке холла. Невысокий, подтянутый мужчина в тёмной рубашке с аккуратно закатанными рукавами. Его лицо было бледным от усталости, но взгляд — острым и на редкость внимательным. Он сразу узнал её.
«Марина Сергеевна?»
«Да, — её голос прозвучал хрипло. — Это вы звонили?»
«Да. Пойдёмте, пожалуйста. В служебный кабинет».
Он повёл её по длинному коридору. Мимо кухни, откуда уже доносились резкий стук ножей, шипение масла и едкий, будничный запах жареного лука — запах, который вчера перебивал ароматы дорогих вин и изысканных блюд. В небольшом, аскетичном кабинете стоял только стол, два стула и панель с несколькими мониторами, на которых мерцали чёрно-белые квадратики вида с камер. Евгений молча указал на стул.
«Присаживайтесь».
Марина опустилась, чувствуя, как ноги стали ватными и почти не держат. В горле пересохло.
«Я боюсь даже спрашивать, что вы там увидели», — попыталась она сделать вид, что это шутка, но улыбка получилась кривой, болезненной гримасой.
Администратор ничего не ответил. Он тяжело вздохнул, будто собираясь поднять гирю, и нажал несколько клавиш на клавиатуре. На центральном экране ожила запись: зал, накрытые столы, гости, снующие официанты. В центре — они с Андреем, молодая пара, кружащаяся в первом танце. Сердце Марины ёкнуло от боли.
«Это начало вечера. Тут всё спокойно, — без эмоций пояснил Евгений. — Я промотаю к нужному моменту».
Изображение замерцало, ускорилось, и время на экране сменилось на 20:43. Камера у заднего выхода, ведущего в служебный двор. Дверь распахивается, и в кадре решительно появляется Андрей. Он стоит, оглядывается, нервно достаёт телефон, что-то быстро печатает. Лицо сосредоточенное, какое-то закрытое. Не то, что было рядом с ней. Через минуту из темноты к нему подходит женщина — высокая, в огненно-красном платье с глубоким вырезом.
Марина узнала её мгновенно. Подруга какого-то друга Андрея, кажется. Вчера она несколько раз мелькала в поле зрения — громко хохотала, вилась вокруг мужчин, цепляла их взглядами. Марина тогда подумала: «Странная. Навязчивая». И тут же забыла, смахнула эту мысль, как назойливую мошку.
На видео женщина подходит слишком близко. Её руки, с ярким маникюром, сами ложатся на плечи Андрея, скользят по пиджаку. Он не отстраняется. Не делает ни шага назад. Наоборот — его руки обнимают её за талию, он наклоняется, и их лица сливаются в долгом, страстном поцелуе. Не в щёку. Не дружеский. А именно тот поцелуй, который не оставляет места для сомнений.
Марина почувствовала, будто ей вылили за шиворот целое ведро ледяной воды. Холод пронзил кожу, проник внутрь, сковал диафрагму. Она не издала ни звука. Только пальцы, судорожно впившиеся в ручку сумки, побелели от напряжения.
«Смотрите дальше», — тихо, но чётко сказал администратор, и в его голосе прозвучало нечто похожее на жалость.
На экране женщина в красном что-то достаёт из маленькой бархатной сумочки — не пакетик, а скорее маленький свёрточек, аккуратный конвертик из белой бумаги. Быстрым, отработанным движением она незаметно вкладывает его Андрею в ладонь. Тот, не глядя, прячет свёрток во внутренний карман пиджака, озирается по сторонам — тревожный, шуганный взгляд хищника — и что-то шепчет ей на ухо. Камера звука не записывала, но язык тела, эти тайные жесты, были красноречивее любых слов. Потом они вместе, почти слившись в поцелуе, уходят в сторону служебной лестницы.
Евгений переключил камеру. Теперь на экране — полутемный коридор первого этажа. Та же пара. Они подходят к неприметной двери с табличкой «Техническое помещение. Персонал». Андрей открывает её ключом — откуда ключ?! — и они скрываются внутри. Дверь с мягким щелчком закрывается.
«Внутри камер нет, — голос администратора звучал сухо, как сводка. — Это помещение для хранения уборочного инвентаря».
Марина перестала дышать. Часы в углу экрана бежали с невыносимой медлительностью. Ровно через пять минут дверь приоткрывается. Первой выходит женщина. Она поправляет сбившееся платье на груди, проводит рукой по волосам, восстанавливая прическу. Потом появляется Андрей. На его лице — расслабленная, сытая улыбка. Они перебрасываются парой коротких фраз, и в его жесте, когда он проводит пальцем по её щеке, было столько нежности, что Марину затошнило. Потом они расходятся. Он — направо, в сторону зала, к ней, к невесте. Она — налево, в дамскую комнату, чтобы привести себя в порядок.
Марина сглотнула ком, подступивший к горлу. Глаза дико защипало от надвигающихся слёз, но она изо всех сил вцепилась взглядом в экран, не позволяя им пролиться. Внутри всё кричало, рвалось наружу, но она сжалась в комок, заставила себя быть твёрдой.
«Может... может, это просто... глупость? Недоразумение? — прошептала она, и её собственный голос показался ей жалким, детским лепетом. — Видеозапись... она не всё показывает. Вырванные из контекста кадры...»
Евгений медленно кивнул, глядя на неё с таким пониманием, что стало ещё больнее.
«Согласен. Если бы было только это... честно, я, возможно, не стал бы звонить. Не моё дело. Но есть ещё один момент. Последний». Его палец снова замер над клавиатурой.
Он переключил камеру, и на экране замелькало другое изображение — коридор, ведущий от кухни к банкетному залу. Время — чуть позже, в самый разгар праздника. И вот она, Марина, выходит из зала, направляясь в туалет. На её лице — сияющая, чуть смущённая улыбка, она поправляет складки подола платья, вертит на пальце новое кольцо, привыкая к его тяжести. Она счастлива. Эта девочка на экране ещё не знает.
На столе, у её места, остаётся лежать маленькая бархатная сумочка.
И вот, через пару минут, к столу подходит она. Светлана Петровна. Свекровь. Марина невольно вздрогнула, увидев эту властную, подтянутую фигуру. Мать Андрея была женщиной стальной закалки, с ледяными глазами и тонкими, вечно поджатыми губами. На свадьбе она держалась с подчёркнутым достоинством истинной хозяйки положения, но Марина уловила каждое её язвительное замечание, брошенное будто невзначай: «Как мило, у вас такие… простые цветы», или: «Слава богу, у нашего Андрюши голова на плечах — он знает, как обеспечить будущее». Каждое слово било точно в цель, оставляя след в душе.
На записи свекровь останавливается у стола. Её взгляд скользит по залу — быстрый, оценивающий, хищный. Убедившись, что никто не смотрит, она достаёт из своей дорогой кожаной сумки не просто бумаги, а несколько плотных, официального вида конвертов. Чётким, отработанным движением она засовывает их в открытую сумочку Марины. Потом оборачивается, и к ней уже подходит Андрей, только что вернувшийся «от организаторов».
Мать что-то быстро и сухо шепчет ему на ухо. Он кивает, один короткий, деловой кивок, и его лицо не выражает ни удивления, ни протеста. Только понимание. Полное сговорчивое понимание. Затем Светлана Петровна удаляется, растворяясь в толпе гостей, будто только что отдала важное распоряжение.
Администратор тяжело вздохнул, и в этом вздохе была вся горечь.
«Это ещё не всё. И, пожалуй, не самое неприятное. Дальше — хуже».
Но прежде он снова переключил изображение. Теперь на экране — кухня. Хаос праздничного вечера: официанты носят тяжёлые подносы, повара в белых колпаках что-то яростно режут и помешивают, клубится пар. И в дальнем углу, прижавшись к стене, стоит молоденькая девушка-официантка. В её руках — серебряный поднос и один-единственный, кристально чистый бокал для шампанского. Она выглядит потерянной и смертельно напуганной. Её глаза бегают по сторонам, губы дрожат.
Потом, озираясь, она лихорадочно достаёт из кармана передника маленький, сложенный уголком бумажный пакетик. На секунду замирает, борясь с собой, а затем — резкое движение. Она высыпает в бокал белый порошок, быстро-быстро помешивает его крошечной ложкой для десерта. И уже хочет двинуться с места, чтобы выполнить свой страшный долг.
Но в этот миг к ней стремительно подбегает шеф-повар, огромный мужчина с бородой. Он хватает её за запястье — крепко, так, что она вздрагивает. На записи видно, как он яростно что-то говорит, его лицо искажено гневом и ужасом. Он выхватывает бокал из её дрожащих рук. Девушка что-то кричит в ответ, машет руками, и вот её плечи уже начинают содрогаться — она рыдает, прямо там, на шумной кухне, среди котлов и ножей. Через минуту в кадр вбегает сам Евгений с ещё парой мужчин в костюмах. Короткий, напряжённый разговор, и плачущую девушку уводят прочь, в служебное помещение.
Евгений нажал паузу. Изображение застыло на её искажённом страхом лице.
«Эта запись… она мне ночью покоя не дала, — честно признался он, и его пальцы сжались в кулак. — Мы сразу же вылили это шампанское, естественно. Ничего в зал не попало. Но сама ситуация… вы понимаете?»
Марина медленно кивнула. Она понимала. Она понимала всё. Сердце стучало у неё в висках с такой неистовой силой, что заглушало все звуки реального мира. В ушах стоял оглушительный гул.
«Что… что это было?» — её голос был едва слышен, хриплый от ужаса.
«Мы девушку сразу опросили. По горячим следам. Она сначала всё отрицала, но потом… разревелась. Сказала, что к ней подошёл жених. Ваш Андрей. Попросил приготовить для невесты особый, «успокоительный» бокал. Дал этот пакет. Сказал, что там просто сильное натуральное успокоительное, чтобы невеста не нервничала и лучше спала после праздника. И пообещал… очень хорошие чаевые. Девчонка молодая, глупая, жадная до денег. Я её отстранил, разговор записал. У меня есть эта аудиозапись. И её письменные показания».
Марина закрыла лицо ладонями. Кожа была ледяной, а внутри полыхало пламя такого стыда, такой невыносимой боли и предательства, что она физически ощутила, будто кто-то огромной, железной рукой сжал её сердце и вот-вот раздавит его. Воздух перестал поступать в лёгкие.
«Простите… — наконец выдохнула она сквозь пальцы. — Мне… мне нужно немного. Прийти в себя».
Администратор лишь молча кивнул, глядя в пол. Марина поднялась. Ноги были ватными, непослушными, мир плыл перед глазами. Но голос, когда она заговорила снова, прозвучал удивительно ровно и чётко, будто принадлежал другой женщине — холодной и собранной.
«Сделайте мне, пожалуйста, копию. Всех фрагментов. И аудиозаписи. На флешку».
«Сделаю, — так же чётко ответил Евгений. — Дайте мне минут двадцать».
Она вышла из кабинета в пустынный, прохладный холл и опустилась на жёсткий кожаный диван. Вокруг кипела жизнь ресторана: официанты в белых рубашках расставляли стулья для следующего банкета, кто-то протирал огромные зеркала, девушка с лестницы-стремянки вешала гирлянды. Всё было нормально. Мир продолжал крутиться. А её вселенная, та, что существовала ещё час назад, лежала в руинах, разбитая вдребезги видеозаписями и пакетиком с белым порошком. Возвращаться домой, в ту квартиру, где на тумбочке лежала упаковка от обезболивающего, а в постели спал человек, целовавший другую и подсыпавший ей что-то в шампанское… Нет. Сейчас она не могла. Не физически.
Она вышла из ресторана, и свежий воздух ударил в лицо, словно пощёчина. Прошла несколько метров, почти не видя дороги, и остановилась у небольшого сквера. На лавочке под оголёнными деревьями сидели пенсионеры, спокойно обсуждавшие цены на картошку. Рядом мальчик лет пяти азартно катался на самокате, и его звонкий смех резал слух, как что-то неуместное. Мир был полон этой простой, понятной ясности — цены, погода, детская радость. Но её собственная жизнь превратилась в тёмный, зловещий лабиринт, где за каждым углом таилась новая ложь.
Она достала телефон. Пальцы сами нашли нужный номер в памяти. Дрожали.
«Лёша. Это Марина. Ты можешь меня принять? Как можно скорее».
На том конце сначала повисло короткое удивлённое молчание, затем в голосе брата послышалась мгновенная, острая тревога.
«Марин? Конечно. Приезжай, я как раз в офисе. Что случилось?»
«Потом. Там всё… сложно».
«Еду».
Алексей был её двоюродным братом, но всегда был как родной. В детстве они гонялись вместе по бабушкиному огороду за курами, ловили карасей в мутном пруду, делились самым сокровенным. Теперь Лёша стал юристом, работал в небольшой, но уважаемой фирме. Марина знала на уровне инстинкта: если кто и сможет вытащить её из этой трясины, то только он.
Офис располагался в старинном, отреставрированном особнячке недалеко от центра. Марина, словно во сне, поднялась по скрипучим деревянным ступеням и увидела его уже стоящим у открытой двери своего кабинета. Он ждал. Его взгляд, обычно насмешливый и добрый, сейчас был острым, сканирующим, и он мгновенно прочёл на её лице всё, что нужно.
«Ты как?» — он обнял её осторожно, будто боялся сломать. — «Ты белая, как стена. Дрожишь».
«Ненормально, но… держусь».
И она начала рассказывать. Подробно, методично, не торопясь и уже почти без слёз, будто давала показания. Свадьба. Исчезновения жениха. Леденящий звонок утром. Камеры наблюдения. Поцелуй в темноте. Белый пакетик. Комната для персонала. Свекровь, сующая конверты в её сумку. Напуганная официантка и бокал с порошком. В конце она молча положила на стол флешку — маленький, холодный кусочек пластика, хранящий в себе конец её мира.
Алексей слушал. Не перебивая. Только его пальцы всё сильнее сжимали ручку, а челюсть временами напрягалась, выдавая внутреннюю ярость. Потом он молча вставил флешку в компьютер, включил видео. Смотрел внимательно, с холодным, профессиональным прищуром, иногда ставя на паузу и делая короткие пометки в блокноте. Он смотрел, а Марина смотрела в окно, видя в нём лишь отражение своей собственной опустошённости.
Когда всё закончилось, Алексей снял очки и устало провёл рукой по лицу. Потом задумчиво, отмеряя ритм, постучал ручкой по столешнице.
«Ну, — произнёс он, и в его голосе не было ни капли утешения, только холодный анализ. — Картина, к сожалению, предельно ясна. Во-первых, у нас есть все признаки мошенничества, сговора. Во-вторых — и это самое страшное — покушение на преступление против твоего здоровья. Эти… таблетки, порошок, что бы там ни было. Если бы та девушка довела дело до конца, последствия для твоего организма могли быть непредсказуемыми. А в-третьих, судя по их шепоту и действиям матери, они явно намеревались использовать брак как инструмент для завладения твоим имуществом. Это классика, Марин. Грязная, подлая классика».
«Что мне делать?» — её голос прозвучал тихо и безнадёжно, как у потерявшегося ребёнка.
«Спокойствие. Только спокойствие и холодный расчёт. Нельзя ломать всё сгоряча — это их козырь, они на твои эмоции и давят. Тебе нужно сейчас собрать всю свою волю в кулак и действовать аккуратно, как сапёр. По шагам». Он посмотрел на неё прямо. «Брачный договор вы подписывали?»
«Да, — Марина опустила глаза, вспоминая тот день в нотариальной конторе. — Андрей настоял. Говорил: «Так сейчас все умные люди делают, это просто формальность». Я прочитала… Вроде бы всё честно. Квартира — моя, купленная на деньги мамы. Машина — его. Всё, что будет нажито совместно, — пополам. Мы же с тобой это обсуждали, ты говорил, что условия нормальные».
«Да, — кивнул Алексей, и его взгляд стал ещё жёстче. — Условия в самом договоре — нормальные. Но это значит только одно: они готовили другой вариант. Подделка твоей подписи на каких-то дополнительных документах уже после свадьбы. Или давление, чтобы ты сама, в состоянии шока или под воздействием препаратов, подписала генеральные доверенности на всё. Хорошо, что ты с ними никуда вчера и сегодня не поехала».
Марина вдруг вспомнила. Чётко, как вспышку. Вчера вечером, перед тем как ехать в ресторан, Андрей, как бы невзначая бросил: «Завтра съездим кое-куда, ладно? Там одну бумажечку нужно будет подписать, а то я в этих своих делах совсем запутаюсь. Дело пяти минут». Она тогда улыбнулась, потрепала его по щеке: «Конечно, завтра разберёмся, жених». Теперь эта фраза обрела зловещий, чудовищный смысл. Речь шла не о пустяках. Речь шла о ловушке, которая должна была захлопнуться сегодня утром, пока она ещё была счастлива и ничего не подозревала.
Алексей наклонился к ней через стол, и в его глазах горела стальная решимость человека, который видит путь в самой густой тьме.
«Слушай внимательно, Марин. Каждое слово. Ты сейчас возвращаешься домой и делаешь вид, что ничего не знаешь. Никаких сцен. Никаких слёз при нём. Ты живёшь как обычно, улыбаешься, киваешь. Ты — лучшая актриса в своей жизни. А параллельно, прямо сейчас, мы начинаем готовить бумаги. Первое — заявление в полицию. Со всей этой записью, с объяснениями, с показаниями официантки. Это уже состав преступления. Второе — иск в суд о признании брака недействительным. Он был заключён под влиянием обмана, и у нас есть неопровержимые доказательства. И третье — письма во все банки, где у тебя есть счета, о немедленном запрете любых операций по доверенности без твоего личного присутствия и паспорта. Поняла?»
Она кивнула, чувствуя, как внутри вместо паники начинает зарождаться что-то твёрдое и холодное, как лезвие. «Поняла. Ты уверен, что так можно?»
«Можно, — твёрдо, почти жёстко ответил Алексей. — И нужно. У тебя сейчас есть редкий, выстраданный шанс. Не просто сбежать, сломя голову, а уйти правильно. Не оставить им ни копейки, ни квадратного метра. Сохранить то, что по праву твоё. И, Марин…» Его голос смягчился, и он осторожно коснулся её холодной руки. «Не вини себя. Ты не обязана была видеть в своём избраннике монстра. Ты не экстрасенс. Ты просто доверяла».
Она усмехнулась — короткий, горький звук, но глаза оставались сухими и тёмными.
Вечером Марина вернулась домой. Она вставила ключ в замок — свой ключ, от своей квартиры — и перед тем как толкнуть дверь, глубоко, с усилием вдохнула, будто собиралась нырнуть в ледяную воду. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Столкновения с Андреем она боялась почти больше, чем тех чёрно-белых кадров на мониторе.
В прихожей, брошенные посреди пола, валялись его дорогие кожаные ботинки. Из гостиной доносились звуки телевизора — какой-то спортивный матч. Она вошла. Андрей лежал на диване в спортивных штанах, щёлкая пультом. На журнальном столике — смятая коробка от пиццы, пара пустых банок из-под пива. Картина уютного, расслабленного быта. Её тошнило.
Он повернул голову, и на его лице промелькнуло нечто среднее между раздражением и напускной заботой.
«О, явилась. Где тебя, жена, носило? Я уж начал переживать».
Марина, не глядя на него, сняла пальто, аккуратно повесила на вешалку. Голос звучал ровно, почти монотонно, и она сама удивилась этой выверенной пустоте.
«По делам ездила».
«По каким ещё делам? — он приподнялся на локте, прищурившись. — Мы, вообще-то, вчера поженились. Обычно жёны после свадьбы рядом с мужем сидят, супчик варят, а не шастают по городу без предупреждения».
Она подошла к столу, убрала коробку, отнесла грязную посуду на кухню и поставила её в раковину. Вода побежала с привычным шумом. «Я тоже переживала, когда ты несколько раз пропадал вчера, — спокойно, как о погоде, заметила она. — Но ты же сказал — дела. Я тебе доверилась».
Он замялся на секунду, пойманный врасплох этой тихой атакой. «Ну… надо было кое с кем встретиться. По бизнесу. Не твоего ума дело, Марин. Мужские разговоры».
Она почувствовала, как внутри закипает ярость. Но удержала её. Сжала в кулак невидимую пружину где-то в солнечном сплетении.
«Понятно», — только и сказала она, взяв со стола тряпку и начав протирать стол.
«Кстати, — Андрей сел ровнее, голос стал сладковато-деловым. — Завтра с утра поедем к одному нотариусу. Нужно кое-какие документы подписать. Переоформим кое-что, чтобы в нашей семейной жизни всё было проще, без бюрократии. Я всё уже подготовил. Тебе только подписать — и всё».
Марина медленно, тщательно вытерла руки полотенцем. Повернулась к нему.
«Какие именно документы?» — спросила она с лёгкой, почти наивной заинтересованностью.
«Да обычные, — он отмахнулся, но в его глазах мелькнула быстрая, как молния, настороженность. — Доверенность, чтобы я за тебя мог всё решать, если ты, например, в больнице на дежурстве будешь или просто занята. Ну, ты же понимаешь, у нас теперь общие дела, общие цели».
«А ты не против, если я сначала их внимательно прочитаю? — мягко, почти кротко спросила Марина, глядя на него широко открытыми глазами. — Я, как ты любишь говорить, женщина простая. Мне нужно всё по буквам понять, чтобы потом глупых вопросов не задавать».
Андрей фыркнул, но этот звук был уже нервным. «Ой, не начинай, Марина. Я что, враг себе, что ли? Я же для нас стараюсь. Для нашей семьи. Ты мне не доверяешь, что ли?»
Она выдержала паузу. Потом тихо, чётко, глядя ему прямо в зрачки, ответила:
«Да, доверяю. Но читать всё равно буду. Всё, что подписываю. У меня такая привычка».
Их взгляды скрестились на долю секунды — её спокойный, непроницаемый, и его — замигавший, пойманный на лжи. Он первый отвел глаза, к телевизору, сделав вид, что его снова поглотил футбол.
«Ладно, — буркнул он, не глядя на неё. — Не выноси мозг. Завтра всё обсудим на месте».
Он снова повернулся к телевизору, уткнувшись в экран, демонстративно показывая, что разговор окончен. Марина вышла из комнаты, будто сквозь густой туман, и заперлась в ванной. Она включила воду — шум струи заглушал тишину квартиры и стук её собственного сердца. Долго стояла, опираясь ладонями о холодный фаянс раковины, и смотрела на своё отражение в зеркале. Внешне — та же женщина. Те же глаза, те же волосы, то же лицо, что и неделю назад. Но внутри всё было перепахано, выжжено дотла. Там, где раньше жили мечты и доверчивая нежность, теперь зияла пустота, заполненная лишь леденящим расчётом и острой болью, которую она пока держала на замке.
Ночь прошла внешне спокойно. Андрей захрапел почти сразу, утонув в глухом, самодовольном сне. Марина же лежала рядом, не шевелясь, с широко открытыми глазами, уставившись в потолок. Она думала о том, как вчера верила в эту хрустальную сказку, а сегодня её реальность свелась к чёткому, безжалостному плану действий, каждое слово в котором пахло формальдегидом и адвокатскими чернилами.
Следующий день пролетел в странном, подвешенном состоянии. Марина, как автомат, сходила в магазин, приготовила обед. Андрей, казалось, был почти доволен — её кажущаяся покорность его успокоила. Он стал демонстрировать ласку: то обнимет сзади на кухне, то поцелует в висок, проходя мимо. Но каждый его прикосновение теперь оставляло на её коже не тепло, а противный, липкий холодок, будто её трогал не человек, а холоднокровная рептилия. Она улыбалась в ответ — плоской, ничего не значащей улыбкой, которую он, поглощённый своими планами, с готовностью принял за смирение.
Вечером, когда он ушёл в душ, Марина на цыпочках подошла к его портфелю. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Она быстро, почти не дыша, достала папку с документами, нашла там тот самый проект доверенности. И начала снимать. Страницу за страницей. Вспышка камеры телефона в полутьме казалась ей ослепительно яркой, кричащей. Последний снимок был сделан, когда вода в душе уже перестала шуметь. Она сунула папку обратно, вернулась на кухню и в несколько секунд переслала всё Алексею.
Ответ пришёл почти мгновенно, обжигая экран:
«Марин, это не доверенность. Это полная капитуляция. При твоей подписи он получает эксклюзивное, неотменяемое право продавать, закладывать, обменивать твою недвижимость и распоряжаться всеми твоими счетами. Без твоего дальнейшего участия. Нельзя. Ни в коем случае. Завтра с утра встречаемся у меня. Всё обсудим. Не подписывай НИЧЕГО».
Марина положила телефон на стол, прикрыла его ладонью и впервые за эти двое суток позволила себе заплакать. Без звука. Без рыданий. Просто тихие, горькие слёзы текли по щекам, капали на стол, оставляя тёмные круглые пятна. Она вытерла лицо рукавом свитера, глубоко, с судорожным всхлипом вдохнула и выдохнула. Глаза в зеркале кухонного фасада были красными, но сухими. Решение было принято.
На следующий день Андрей торопил её с самого утра, нервно поглядывая на часы.
«Давай быстрее, Марин! Нотариус ждать не будет. У него плотный график, там серьёзные клиенты, не то что мы с тобой».
Марина оделась в простые джинсы и свитер — одежду для битвы, а не для церемонии. Взяла свою сумку, тщательно проверив, что внутри лежит паспорт и телефон.
«Хорошо, — сказала она ровно. — Поехали. Только по пути заедем к одному человеку. Я обещала ему кое-что передать».
«Какому ещё человеку?» — недовольство в его голосе тут же сменилось настороженностью.
«К брату. К Лёше. Ты же его знаешь, Алексей. Он работает недалеко от твоего нотариуса. Мы быстро, на пять минут».
Андрей хмыкнул, скривив губы в подобие улыбки. «Ты ещё отца своего позови, чтобы он там присутствовал и консультировал. Мне что, перед всей вашей роднёй оправдываться, когда я для нашей семьи стараюсь?»
«Никто не просит тебя оправдываться, Андрей, — тихо, но очень чётко сказала Марина. — Просто передать конверт. И всё».
В офисе у Алексея царила деловая, стерильная атмосфера. Он встретил их у двери, сухо, но вежливо кивнув.
«Здравствуйте, Андрей. Рад познакомиться наконец».
Андрей буркнул что-то в ответ, пожимая протянутую руку без энтузиазма. Его глаза быстро обежали кабинет, оценивая обстановку, и было ясно — он считает этот визит досадной и ненужной задержкой.
«Мы ненадолго, — мягко, но настойчиво вмешалась Марина, поворачиваясь к мужу. — Андрюша, подождёшь меня внизу, в машине? Мне нужно с братом буквально на пару слов перекинуться. По поводу бабушкиной дачи, там с бумагами путаница». Она улыбнулась ему той самой, беззащитной и любящей улыбкой, которую он видел ещё вчера. Эффект был мгновенным.
Он пожал плечами, поколебался. «Ладно. Только, быстро. Нотариуса задерживать не хочу. У него окно всего на полчаса». И, бросив на Алексея недобрый взгляд, вышел, громко топая по лестнице.
Как только дверь захлопнулась, Алексей мгновенно преобразился. Вся вежливость слетела с его лица, сменившись сосредоточенной яростью.
«Я изучил всё в мельчайших деталях, — заговорил он быстро, тихо. — Это даже не ловушка. Это финансовое самоубийство. Мелкий шрифт, пункты о безотзывности, право единолично брать кредиты под залог твоей квартиры — всё есть. Если бы ты подписала, через месяц могла бы проснуться в съёмной комнате с долгами в несколько миллионов. И закон был бы на его стороне».
Марина кивнула, чувствуя, как земля уходит из-под ног, но цепляясь за его слова как за якорь.
«И ещё кое-что, — Алексей понизил голос до шёпота. — Я сегодня с утра был у одного своего знакомого. Следователя. Неофициально. Показал ему фрагменты записи. Обрисовал ситуацию с порошком. Он сказал дословно: «Как только письменное заявление ляжет на стол — мы начнём проверку. И это уже не гражданское дело, а уголовное».
Марина медленно кивнула, и в её глазах, наконец, рассеялся последний туман сомнений. Всё встало на свои чудовищные, но кристально ясные места.
«То есть у меня сейчас выбор, — тихо проговорила она, — жить дальше с человеком, который меня обманул, предал и собирался подсыпать мне Бог знает что… или уйти».
«Не просто уйти, Марин, — поправил её Алексей, и его голос звучал твёрдо, как сталь. — А уйти так, чтобы у него больше не было ни малейшей возможности провернуть такое с кем-то ещё. Чтобы он столкнулся с последствиями. Это уже не только про тебя. Такие, как он, как эта его мать, — они редко останавливаются на одной жертве. Они ищут новых».
Они быстро, почти шепотом, обсудили детали. План был отточенным, как скальпель. Марина отказывается подписывать документы у нотариуса — под любым благовидным предлогом. Возвращается домой, забирает уже собранные потихоньку самые необходимые вещи и документы и уезжает к родителям. В этот же день, в эти же минуты, Алексей подаёт в полицию заявление со всеми материалами и параллельно — пакет документов в суд. Андрей останется не просто с носом, а в центре уголовного расследования. Ему будет не до квартир и доверенностей.
Марина слушала и чувствовала, как внутри, на месте выжженной пустыни, начинает дуть холодный, ровный ветер решимости. Паника отступила, уступив место странному, почти нечеловеческому спокойствию.
«Ладно, — сказала она, выпрямив спину. — Пора идти. Он ждёт».
В нотариальной конторе царила гробовая тишина. Прохладно, стерильно. Стены были увешаны дипломами и лицензиями в тяжёлых рамах, шкафы с папками казались бесконечными. Нотариус, мужчина лет пятидесяти с пронзительным, уставшим взглядом, поднял на них глаза.
«Добрый день. Козловы?»
«Да, — бодро кивнул Андрей, выдвигаясь вперёд. — Мы к вам. Принесли документы на оформление доверенности. Всё подготовлено. Жена сейчас подпишет, а вы уж там завершите, как положено».
Нотариус молча взял толстую пачку бумаг, стал листать. Его взгляд скользил по строчкам, и Марина заметила, как его лицо постепенно теряет профессиональную нейтральность, на нём проступает лёгкая, едва уловимая складка между бровями. Он поднял глаза и обратился не к Андрею, а прямо к ней:
«Вы уверены, что полностью понимаете, что подписываете, Марина Сергеевна?»
«Вот видишь, даже нотариус беспокоится! Скажи ему, дорогая, что мы всё обсудили, ты всё понимаешь и согласна. Мы же семья».
Марина медленно перевела взгляд с нотариуса на мужа, а потом снова на нотариуса. Её голос прозвучал чётко, спокойно и как-то по-деловому строго:
«Можно я вслух прочитаю некоторые пункты? Чтобы не было никаких недоразумений. Я хочу всё чётко понимать».
Нотариус почти незаметно кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то вроде одобрения. «Конечно. Это ваше законное право. Более того, моя обязанность — удостовериться в добровольности и понимании».
Марина взяла документ, отыскала взглядом нужный абзац и нарочито громко, отчётливо, словно читая приговор, начала:
«Пункт 4.7. Доверитель предоставляет Доверенному лицу неограниченное, безотзывное право распоряжаться жилым помещением, принадлежащим Доверителю на праве собственности по адресу: улица Цветочная, дом 10, квартира 34, включая, но не ограничиваясь: совершением сделок купли-продажи, мены, дарения, залога, сдачи в аренду…» Она подняла глаза от текста и посмотрела прямо на Андрея. «Это моя квартира. Та самая, которую купила на свои деньги моя мама. Бабушкин подарок».
Лицо Андрея резко вытянулось, кожа на скулах натянулась. «Ну, Марин, это же для нашего же удобства! — затараторил он, теряя деланную небрежность. — Чтобы я мог всё уладить, если что, пока ты на дежурствах! Чтобы не дергать тебя по каждой ерунде! Ты же сама говорила, что ненавидишь эти очереди в банках и МФЦ!»
Марина не ответила. Её палец скользнул ниже по странице.
«Продолжаю. Пункт 5.1. Доверитель предоставляет Доверенному лицу право открывать и закрывать банковские счета на имя Доверителя в любых кредитных организациях, распоряжаться всеми денежными средствами, в том числе снимать наличные, переводить на иные счета, оформлять кредитные договоры…» Она замолчала, давая словам повиснуть в воздухе. «Очень… всеобъемлюще. Прямо на все случаи жизни».
Нотариус откашлялся, поправил очки. «Обычно подобные генеральные доверенности действительно оформляются между очень близкими людьми при абсолютном взаимном доверии. Но я, как должностное лицо, обязан ещё раз удостовериться, что вы подписываете этот документ добровольно, без какого бы то ни было давления или заблуждения».
Андрей уже закипал. Глаза его метнули искры настоящей, неподдельной злобы. «Да что вы ей в голову-то лезете?! Какое давление?! Это наша с ней семья! Мы вчера поженились, ей-богу! Я — её муж! Что тут такого-то страшного? Мы друг другу доверяем!»
Марина не спеша положила стопку бумаг на полированную поверхность стола. Звук был негромким, но в тишине кабинета он прозвучал, как удар гонга. Она посмотрела на нотариуса, потом на Андрея, и её голос прозвучал тихо, но так, что его услышали все:
«А знаете что? Я, пожалуй, не готова это подписывать. Сегодня. Сейчас. Вчера мы поженились. А сегодня я, кажется, впервые за долгое время решила просто… включить голову. Мне нужно время. Чтобы подумать».
Андрей повернулся к ней всем телом, и в его глазах вспыхнули настоящие, дикие молнии ярости, которые он больше не пытался скрывать. «Ты что, блин, устроила?! — прошипел он сквозь стиснутые зубы, так что слюна брызнула. — Ты же мне обещала! Обещала, что доверяешь!»
Марина не отступила ни на шаг. Её спина была прямая, а взгляд — спокойный и пустой, как поверхность озера в безветренный день. «Я обещала быть с тобой честной, — тихо, но невероятно чётко ответила она. — И сейчас, честно тебе говорю, я не буду подписывать эти бумаги. Ни сегодня, ни завтра. Никогда».
Нотариус, сохраняя ледяное профессиональное спокойствие, аккуратно сложил листы в стопку и отодвинул их от себя.
«В таком случае, — сухо произнёс он, — никаких нотариальных действий совершено не будет. Без добровольного, осознанного и полного согласия доверителя я не имею права удостоверять подобные документы. Тем более такой… широкой степени полномочий».
Андрей вскочил с места так резко, что стул с грохотом упал на пол. Его лицо исказила гримаса чистой, неприкрытой ненависти.
«Да кто вы такой вообще, чтобы тут умничать?! — закричал он, теряя последние остатки самообладания. — Я сюда деньги принёс! А вы мне тут с вашими дурацкими вопросами всё портите!»
«Андрей, хватит, — голос Марины прозвучал не громко, но с такой стальной интонацией, что он на мгновение замолчал. — Мы закончили. Всё». Она повернулась к нотариусу и кивнула. «Спасибо вам большое. И извините за беспокойство». И вышла из кабинета, не оборачиваясь, чувствуя спиной его прожигающий взгляд.
Он выскочил следом, настиг её уже в пустом коридоре, хватая за локоть. Его пальцы впились в её руку с такой силой, что стало больно.
«Ты у меня ещё попляшешь, — прорычал он уже сквозь зубы, приглушая голос, чтобы не привлечь внимание секретаря. — Думаешь, умная такая? Домой придём — поговорим. Всю душу из тебя вытрясу, пока не подпишешь».
Марина остановилась, медленно высвободила руку из его хватки и повернулась к нему лицом. Смотрела долго, изучающе, как на незнакомого и опасного зверя. В её взгляде не было ни страха, ни ненависти — только холодное презрение и усталость.
«Домой ты пойдёшь один, Андрей. Один. А я поеду к своим родителям. К брату. И к тем людям, которые профессионально занимаются такими делами».
Он заморгал, как будто его резко выдернули из тёмной комнаты на яркий свет. На секунду в его глазах мелькнул настоящий, животный страх.
«Какими… делами?» — выдохнул он.
Марина криво, без тени веселья усмехнулась.
«С видеозаписями, Андрюша. Теми самыми. Где ты целуешься с женщиной в красном платье у чёрного хода? Где ты суёшь в карман пакетик от неё же? Где ты заказываешь глупой девочке-официантке подсыпать мне что-то в шампанское? И где ты, уже на парковке, получаешь от своей мамочки конверты, чтобы потом всучить их мне в сумку? Понимаешь теперь, о чём я?»
Он побледнел так, что его лицо стало цвета меловой штукатурки. Губы беззвучно зашевелились. Дар речи, тот самый, которым он так виртуозно манипулировал, покинул его.
«Что… что ты несёшь? — наконец выдохнул он хриплым шёпотом. — Это всё… Это бред. Монтаж! Кто тебя накрутил?! Твой этот брат-адвокатишка?»
Марина вздохнула, и в этом вздохе была вся горечь разбитых иллюзий.
«Ты любишь считать всех вокруг дураками и слепышами, — сказала она почти с сожалением. — Но в этот раз ты ошибся. У меня есть друзья. У меня есть родные. И у меня, как оказалось, есть глаза. Я всё видела. Поэтому иди. Иди туда, куда собирался. А я… я пойду своей дорогой».
Она развернулась и пошла к выходу на улицу, навстречу холодному ветру, оставив его стоять после гулкого коридора с лицом, перекошенным от бессильной злости и страха, которое уже не было красивым.
Тем же вечером Марина переехала к родителям. Мама, открыв дверь и увидев её с чемоданом и запавшими глазами, сначала остолбенела, пыталась что-то спросить, прочесть в её лице. Но, встретив этот новый, твёрдый и бездонно усталый взгляд, просто молча открыла объятия, прижала к себе и прошептала в волосы: «Потом расскажешь. Сейчас главное — ты дома».
Отец, не задавая ни одного вопроса, молча вынес из машины её нехитрый скарб, поставил чемоданы в коридоре, а сам вернулся на кухню, долго возился с чайником и налил всем по кружке крепкого, ароматного чая. «Жива. И слава богу», — только и произнёс он хриплым голосом, глядя куда-то в окно, где сгущались сумерки.
К концу дня подъехал Алексей. Вместе они поехали в отдел полиции. В кабинете следователя, пахнущем бумагой и кофе, Марина, сжимая в холодных пальцах чашку с водой, снова рассказала свою историю. Теперь уже официально, для протокола. Алексей молча подавал документы: заявление, флешку с записями, распечатанное объяснение администратора Евгения, контакты той самой официантки.
Следователь, немолодой мужчина с усталым, но проницательным взглядом, внимательно слушал, кивал, задавал короткие, точные вопросы, делая пометки в блокноте.
«Мы всё проверим, — пообещал он в конце, положив ручку. — То, что вы предоставили, выглядит очень серьёзно. Очень. И да, — он отдельно повернулся к Марине, — вы правильно поступили, что не подписали те документы. Очень правильно. Вы себе жизнь, возможно, спасли. И не только материальную».
Следующие дни были похожи на жизнь в осаждённой крепости. Андрей сначала забрасывал её шквалом звонков и сообщений — от жалобных мольб до откровенных угроз. То в пять утра: «Мариша, родная, это всё недоразумение! Давай встретимся, я всё объясню! Ты не понимаешь!» То через час: «Ты ещё пожалеешь, что связалась с этими ментами. Я тебя найду везде». Она не отвечала ни на одно сообщение. Не поднимала трубку. Каждый новый всплеск его цифрового бешенства она просто скриншотила и тут же пересылала Алексею, пополняя папку доказательств.
Расследование тянулось мучительно долго, растянувшись на недели, которые казались месяцами. Марина ходила на допросы, как на работу, снова и снова, уже бездыханно и механически, выкладывала на стол следователя свою историю — по кусочкам, по датам, по секундам. Нашли официантку. Та девушка, перепуганная до полусмерти, плакала в кабинете, ломала руки, каялась и слово в слово подтверждала то, что Марина уже видела на экране. Евгений, администратор, дал официальные, нотариально заверенные показания, предоставил оригиналы записей, выгруженные с сервера ресторана — неоспоримые, холодные цифровые улики, которые нельзя было оспорить монтажом.
Спустя несколько месяцев, наполненных ожиданием и бумажной волокитой, суд огласил решение. Брак между Мариной Петровой и Андреем Козловым был признан недействительным — аннулирован, стёрт, как будто его и не было. Заключён под влиянием обмана. Попытка мошеннического завладения имуществом была доказана железно. История с порошком так и не доросла до тяжёлой статьи — фактического отравления не случилось, официантка успела лишь насыпать, но не подать. Однако этот мрачный эпизод лёг в материалы дела жирным, чёрным пятном, отягчающим обстоятельством.
Андрей получил условный срок, который висел над ним дамокловым мечом, огромный штраф, выкачавший из него последние накопления, и репутацию, разбитую вдребезги. Ему пришлось уволиться «по собственному» — руководство его солидной фирмы, прослышав о крутящемся вокруг него уголовном деле, сделало всё, чтобы дистанцироваться. Его мир — мир показного успеха и лёгкого нажива — рухнул.
Марина же осталась при своём. При своей квартире с видом на тот самый двор. При своих скромных, но честно заработанных сбережениях. И, что было важнее всех материальных вещей, — при своём внутреннем спокойствии. Том самом, которое куда ценнее временного счастья.
Она вернулась к работе в районной поликлинике. Снова измеряла давление, ставила уколы, успокаивала бабулек. Стала чаще приезжать к родителям, сидеть с отцом на кухне за вечерним чаем, помогать маме на даче, копаясь в земле до мозолей на пальцах. Постепенно, день за днём, жизнь начала набирать новый, здоровый ритм. Простой. Ясный. Её.
Но иногда, вечером, когда за окном гаснет свет и в комнате остаётся только тиканье тех самых часов, она вспоминала тот утренний звонок. Тот леденящий голос в трубке: «Мы пересмотрели запись с камер. Вам нужно увидеть это самой. Приходите одна. И мужу ничего не говорите». Мозг прокручивал болезненную альтернативную реальность: а если бы она не подняла трубку?
Смахнула бы, сонная: «Надоели, потом разберёмся». Если бы, как делают многие, закрыла глаза на странности, списала исчезновения на нервы, а холодность свекрови — на несовместимость характеров. Всё могло пойти по-другому. Она могла бы подписать ту доверенность. Проснуться однажды в чужой, съёмной комнате, с долгами в миллионы и с чувством чудовищной, всепоглощающей вины, которую бы в ней годами культивировали.
Но жизнь, жестокая и милосердная одновременно, дала ей шанс увидеть правду сразу. Резко. Больно. Без прикрас. Зато — честно.
И теперь, наливая себе вечерний чай — уже в тишине, но не в одиночестве, — Марина думала не о том, как её обманули. Она думала о том, сколько лет впереди. Чистых, своих лет. В которых она уже никогда не позволит никому играть на своём доверии, использовать себя как ресурс или разменную монету.
«Хорошо, что всё так закончилось», — ровно, без дрожи, говорила она себе, слыша в тишине собственный твёрдый голос. «Лучше горькая, режущая правда, чем сладкая, удушающая ложь».
А где-то в другом конце города, в другом ресторане, какой-то администратор, такой же усталый, как Евгений, снова пересматривал записи с камер — чисто по инструкции, отбывая рутину. И, возможно, в тот самый миг, глядя на экран, он видел что-то знакомо-странное. И делал выбор: промолчать, списать на паранойю, или… набрать незнакомый номер. Сказать правду. Потому что в другом зале, за другим праздничным столом, какая-то другая женщина могла стоять на краю той же пропасти.
Марина теперь знала точно: один такой звонок, один неудобный, страшный разговор, один выбор в пользу правды — уже спас ей жизнь. Не от смерти, может быть, но от жизни, которая хуже смерти. И это, пожалуй, был самый главный, самый человечный вывод из всей этой чудовищной истории. Правда, какой бы горькой она ни была, всегда стоит того, чтобы её услышать.