Воздух в гостиной казался наэлектризованным, как перед сильной грозой. Елена стояла у окна, бессознательно перебирая пальцами край тяжелой бархатной шторы. За стеклом догорал сентябрьский закат, окрашивая подмосковный сад в тревожные багряные тона. В отражении она видела своего мужа, Андрея, который сидел в глубоком кресле, скрестив руки на груди. Его лицо, обычно спокойное и открытое, сейчас напоминало маску, высеченную из холодного камня.
Напротив него, на краешке дивана, сидела Катерина — женщина, которая всего месяц назад вошла в их жизнь в качестве «дальней родственницы, попавшей в беду». Рядом с ней ерзал десятилетний Никита, чей колючий взгляд сейчас был прикован к Андрею.
— Андрей, ты же сам видишь ситуацию, — голос Катерины дрожал, но в этой дрожи Елена улавливала хорошо отрепетированную ноту. — Мальчику нужно личное пространство. Он не может спать на раскладушке в проходной гостиной. Это сказывается на его учебе, на его психике...
Елена обернулась. Сердце болезненно сжалось. Она знала, к чему ведет этот разговор.
— В этом доме достаточно комнат, — тихо произнесла Елена. — Мы предложили вам гостевой флигель. Там тепло, есть отдельный вход...
— Там сыро! — перебила Катерина, и в ее глазах на мгновение сверкнула сталь. — Никита астматик, ты же знаешь. Ему нужны солнечные комнаты на втором этаже.
Андрей медленно поднялся. Его рост всегда внушал Елене чувство безопасности, но сегодня эта мощь казалась направленной против самой основы их брака. Он посмотрел на жену, и в его взгляде она не нашла привычного тепла.
— Лена, Катя права. Гостевой дом сейчас не в лучшем состоянии. Нам нужно принять решение, которое будет комфортным для всех членов семьи.
— Для всех? — Елена сделала шаг вперед. — В этом доме есть только одна свободная солнечная комната на втором этаже. Но она не свободная, Андрей. Это комната Маши.
В комнате воцарилась тишина, такая гулкая, что было слышно тиканье старинных часов в прихожей. Маша, их дочь, уехала учиться в Сорбонну два года назад. Но для Елены эта комната была святилищем. Там на полках все еще стояли книги по искусству, которые Маша любила перелистывать по вечерам. Там пахло лавандой и юностью. Там, на стене, висела незаконченная картина — их последний совместный проект перед отъездом.
— Маши здесь нет, — отрезал Андрей. — Она вернется только на рождественские каникулы, и то под вопросом. Она взрослая девушка, она поймет.
— Она не поймет, Андрей! Это ее личное пространство. Это единственное место в мире, где она чувствует себя дома. Ты хочешь впустить туда чужого ребенка?
Никита фыркнул, и Елена заметила, как Катерина едва заметно сжала его руку, призывая к молчанию.
— Катя нам не чужая, — голос Андрея стал ниже. — И Никита тоже. Мы решили помогать им, пока ситуация с наследством ее покойного мужа не разрешится.
— Мы решили? — Елена почувствовала, как к горлу подступает ком. — Или ты решил? Ты привел их в наш дом, не спросив меня. Ты поселил их здесь «на пару недель», которые превратились в месяц. И теперь ты хочешь отдать им сердце нашего дома?
Андрей подошел к ней вплотную. От него пахло дорогим парфюмом и чем-то еще — чужим, холодным, властным. Он положил руки ей на плечи, но Елена не почувствовала поддержки. Это был жест доминирования.
— Это комната моей дочери, и твоему сыну она ее не уступит, — уверенно сказал он, глядя прямо в глаза Елене.
Елена на мгновение замерла, ошеломленная. Она ожидала, что он додавит ее, заставит смириться. Но его слова прозвучали иначе. Он выделил «моей» и «твоему», словно проводил черту.
— Что ты имеешь в виду? — подала голос Катерина, ее лицо побледнело.
Андрей повернулся к ней, не убирая рук с плеч Елены.
— Я имею в виду то, что сказал, Катя. Я пригласил тебя как гостью. Я ценю наше прошлое и память о моем друге, твоем муже. Но этот дом — это крепость моей семьи. Комната Маши — это ее территория. И она останется неприкосновенной. Даже если она пустует триста дней в году.
Катерина резко встала.
— Значит, комфорт твоего друга и его ребенка для тебя ничего не значит? Мы должны ютиться в гостиной, как приживалы, пока «принцесса» развлекается в Париже?
— Катя, следи за языком, — в голосе Андрея звякнул металл. — Ты не приживала, пока ведешь себя как гостья. Но как только ты начинаешь перекраивать уклад моего дома, границы закрываются.
Никита вскочил вслед за матерью.
— Пойдем, мам! Я не хочу здесь оставаться. Тут воняет старьем и скукой!
Они вихрем вылетели из гостиной, и вскоре сверху донесся грохот захлопнувшейся двери гостевой спальни.
Елена стояла, не в силах пошевелиться. Она смотрела на мужа, пытаясь осознать, что только что произошло. Последние недели были адом: Катерина тихой сапой занимала пространство, переставляла вазы, критиковала меню, а Андрей будто не замечал этого, вечно оправдывая гостью «тяжелым периодом». Елена начала сомневаться в нем, в их связи, в том, что она все еще хозяйка в собственном сердце.
— Ты... ты действительно так думаешь? — прошептала она.
Андрей вздохнул, и его плечи наконец расслабились. Он притянул ее к себе, зарываясь лицом в ее волосы.
— Прости меня, Лена. Я был идиотом. Я думал, что проявляю благородство, помогая вдове друга. Но я не заметил, как это благородство начало разрушать наш мир. Я видел, как ты гаснешь. Я видел, как она пытается занять твое место.
— Я думала, ты на ее стороне, — всхлипнула Елена, прижимаясь к его груди. — Она так уверенно распоряжалась...
— Она просто гостья, которая забыла правила приличия. А Маша — моя дочь. Ты — моя жена. И этот дом принадлежит вам двоим.
Он отстранился и посмотрел на лестницу, ведущую на второй этаж.
— Завтра я помогу им перевезти вещи в городскую квартиру, которую я снимал для сотрудников. Там будет достаточно места. Наше «гостеприимство» затянулось.
Елена почувствовала невероятное облегчение, но где-то в глубине души все еще шевелилось беспокойство. Катерина не была из тех женщин, которые уходят тихо. Она видела этот взгляд в зеркале прихожей — взгляд человека, который считает, что ему все должны.
— Ты думаешь, она просто так уедет? — спросила Елена.
Андрей горько усмехнулся.
— У нее нет выбора. Счета оплачиваю я. Но сегодня... сегодня давай просто побудем в тишине.
Они сидели в полумраке, не зажигая света. Но тишина была обманчивой. В ту же ночь Елена проснулась от странного звука. Это не был скрип половиц или шум ветра. Это был тихий, методичный звук работающего принтера в кабинете Андрея.
Она взглянула на часы — три утра. Андрей спал рядом, его дыхание было ровным. Елена накинула халат и бесшумно вышла в коридор. Свет в кабинете не горел, но из-под двери пробивалось голубоватое сияние монитора.
Елена толкнула дверь. У стола стоял Никита. Он не испугался, когда она вошла. Мальчик просто посмотрел на нее своим тяжелым, недетским взглядом и вытащил из лотка принтера пачку листов.
— Что ты здесь делаешь? — шепотом спросила Елена.
— Мама сказала, что если мы уедем, то заберем с собой всё, что нам причитается, — ответил он, и в его голосе послышалась зловещая уверенность.
— О чем ты говоришь?
Никита протянул ей верхний лист. Это была копия старого документа. Елена присмотрелась и почувствовала, как земля уходит из-под ног. Это было завещание отца Андрея, о существовании которого она никогда не знала. И в нем фигурировало имя Катерины.
Елена стояла в дверях кабинета, сжимая в руках холодный лист бумаги. Строчки расплывались перед глазами, но одно имя горело на белом фоне, словно выжженное клеймом: Катерина-Мария Соколовская. Фамилия Кати до замужества.
— Положи это на место, Никита, — голос Елены дрожал, но она старалась придать ему твердость. — Сейчас же.
Мальчик лишь усмехнулся — кривой, не по-детски циничной усмешкой — и, ловко обогнув ее, выскользнул в темный коридор. Елена осталась одна в тишине кабинета, где только мерное гудение компьютера напоминало о том, что реальность только что дала трещину.
Она подошла к столу и посмотрела на монитор. Файл был открыт из скрытой папки, которую Андрей называл «Архив деда». Ее муж всегда говорил, что его отец, суровый строительный магнат старой закалки, оставил после себя только этот дом и несколько заводов, погрязших в долгах. Но документ на экране утверждал обратное.
Это не было завещание в привычном смысле слова. Это был договор доверительного управления, датированный годом рождения Маши. Согласно тексту, часть акций семейного холдинга — доля, эквивалентная стоимости этого самого особняка — должна была перейти «первому ребенку, рожденному в законном или признанном союзе», при условии достижения им совершеннолетия. Но ниже шел мелкий шрифт, пункт о «второй линии наследования» в случае отсутствия прямых наследников или… «вскрытия обстоятельств, порочащих честь семьи».
— Что ты здесь ищешь, Лена? — негромкий голос Андрея заставил ее вздрогнуть.
Он стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. На нем были те же домашние брюки, в которых он уснул, но взгляд был непривычно бодрым и настороженным.
— Андрей, что это? — она указала на экран. — Почему здесь имя Катерины? И почему твой отец вообще включил её в бумаги, касающиеся нашего дома?
Андрей тяжело вздохнул, прошел к столу и закрыл ноутбук. В кабинете стало совсем темно, только лунный свет ложился косыми полосами на дубовый паркет.
— Мой отец был сложным человеком, — начал он, садясь в кресло и закрывая лицо руками. — Он верил в «кровные узы» больше, чем в чувства. Катя... она не просто вдова моего друга, Лена. Она была протеже моего отца. Он считал, что я совершаю ошибку, женясь на тебе — «простой художнице без амбиций». Он хотел видеть рядом со мной кого-то вроде Катерины. Жесткую, хваткую, из «их круга».
— Но это не объясняет, почему она в документах! — Елена почувствовала, как внутри закипает праведный гнев. — Ты сказал, что она просто приехала переждать трудные времена. А теперь её сын рыщет в твоих бумагах и заявляет, что они заберут всё, что им причитается.
Андрей поднял голову. В его глазах отражалась усталость, накопленная годами.
— Отец оставил ей небольшую долю в компании в качестве «приданого», если бы наш брак не состоялся. Я думал, что выкупил её права много лет назад. Я выплатил ей огромную сумму после смерти её мужа, думая, что на этом всё кончено. Но, кажется, она нашла лазейку.
— Лазейку?
— Этот дом, Лена. Юридически он записан на фонд, созданный отцом. И если она докажет, что я нарушил условия управления... или если она предъявит права на «часть фундамента», как она выражается, мы можем оказаться в суде.
Елена почувствовала, как стены, которые она так любовно украшала картинами и живыми цветами, внезапно стали чужими. Этот дом не был их уютным гнездышком. Он был полем битвы, на котором она была всего лишь пешкой, не знающей правил игры.
— Вот почему ты так долго терпел её выходки? — прошептала она. — Ты боялся не за Машину комнату. Ты боялся за весь дом.
— Я хотел защитить вас, — Андрей встал и попытался взять её за руки, но Елена отступила. — Я думал, если буду дружелюбным, если помогу ей, она просто заберет деньги и уйдет. Но Катя хочет большего. Она хочет вернуть то, что, по её мнению, мой отец обещал ей двадцать лет назад.
Утро началось не с запаха кофе, а с резкого звука передвигаемой мебели. Елена, почти не спавшая этой ночью, спустилась на первый этаж и замерла.
Катерина, одетая в безупречный бежевый костюм, стояла посреди столовой. Двое рабочих в комбинезонах выносили из гостиной антикварный комод — тот самый, который Елена нашла на аукционе в Провансе.
— Что здесь происходит? — голос Елены прозвучал хрипло.
Катерина медленно повернулась, поправляя жемчужную нить на шее. На её лице не было и следа вчерашней истерики. Теперь это была женщина, вышедшая на тропу войны.
— Доброе утро, Леночка. Андрей сказал, что нам пора переезжать в «квартиру для сотрудников». Я решила, что раз уж мы уезжаем, я заберу то, что принадлежит мне по праву. Этот комод был подарком твоего свекра моей матери. У меня есть дарственная.
— Это ложь, — Елена шагнула к рабочим. — Поставьте это немедленно!
— Пусть ставят, — раздался голос Андрея с лестницы.
Он спускался медленно, его лицо было непроницаемым. В руках он держал папку с документами.
— Катя, ты можешь забрать мебель. Можешь забрать картины, которые тебе так нравятся. Но ты не получишь ни одного кирпича из этого здания. Мои юристы уже проверили ту «лазейку», на которую ты рассчитывала. Тот пункт в договоре был аннулирован после того, как ты приняла первый транш отступных в 2018 году.
Катерина прищурилась. Её идеальный фасад начал давать трещины.
— Ты думаешь, всё так просто? Мой сын — единственный, кто носит в себе черты твоего отца, Андрей. Он такой же волевой, такой же... законный в своих притязаниях.
— О чем ты говоришь? — Елена почувствовала, как холодная волна ужаса накрывает её.
Катерина подошла к Елене почти вплотную. От неё пахло тяжелыми, удушливыми духами.
— Андрей не сказал тебе самого интересного? О том, почему мой покойный муж так внезапно решил стать его «лучшим другом»? О том, чья кровь на самом деле течет в жилах Никиты?
— Катя, замолчи! — рявкнул Андрей, и Елена впервые увидела его по-настоящему испуганным.
— А зачем молчать? — Катерина торжествующе улыбнулась. — Твой отец хотел наследника, Андрей. А ты... ты был слишком занят своей «художницей». Поэтому он заключил сделку со мной. Никита — не просто сын твоего друга. Он — внук твоего отца. И у него прав на этот дом и на комнату «твоей дочери» гораздо больше, чем ты хочешь признать.
В столовой повисла мертвая тишина. Елена смотрела на Андрея, ожидая, что он сейчас рассмеется, скажет, что это безумная фантазия обиженной женщины. Но Андрей молчал. Он смотрел в пол, и его желваки так сильно ходили под кожей, что казалось, они сейчас лопнут.
— Ты... ты знал? — прошептала Елена.
— Я подозревал, — едва слышно ответил он. — Отец перед смертью бредил об «истинном продолжении рода». Я думал, это просто маразм.
— Это не маразм, дорогой, — Катерина победоносно вскинула подбородок. — Это генетическая экспертиза, которую я провела еще три года назад. И теперь, когда Андрей так любезно подтвердил, что комната Маши — «это святое», я хочу посмотреть, как он скажет то же самое своему родному брату по отцу.
Никита стоял в дверях, скрестив руки на груди, в точности повторяя позу Андрея вчера вечером. В этом сходстве теперь было что-то зловещее, почти мистическое.
Елена поняла, что битва за комнату дочери была лишь первым залпом. Настоящая война за их жизнь, за их честность и за их будущее только начиналась. Она посмотрела на свои руки — они больше не дрожали. Внутри неё просыпалась сила, о которой она и не подозревала. Сила женщины, чей дом пытаются превратить в пепелище ради древних призраков и чужих амбиций.
— Ты закончила? — тихо спросила Елена, глядя прямо в глаза Катерине.
— Я только начала.
— Тогда слушай меня внимательно, — Елена шагнула вперед, вынуждая Катерину отступить. — Мне плевать на гены твоего сына и на планы старика, который давно в могиле. Этот дом держится не на фундаменте из бетона и не на бумажках. Он держится на том, что я вложила в него свою душу. И если ты думаешь, что можешь прийти сюда и разрушить жизнь Маши только потому, что тебе не хватило места в истории этой семьи — ты ошибаешься. Убирайся. Сейчас же. Мебель пришлешь забрать завтра, со своим адвокатом.
Катерина открыла рот, чтобы что-то возразить, но встретившись взглядом с Еленой, внезапно осеклась. В глазах «простой художницы» она увидела нечто такое, что не покупалось за акции и не передавалось по наследству.
— Пойдем, Никита, — бросила Катерина, хватая мальчика за плечо. — Нам здесь больше нечего делать. Встретимся в суде, Андрей.
Когда входная дверь захлопнулась, Елена повернулась к мужу. Он выглядел сломленным.
— Лена, я...
— Не сейчас, Андрей, — отрезала она. — Сейчас я иду в комнату Маши. Мне нужно проверить, не оставили ли они там свою грязь. А вечером... вечером мы будем решать, кто из нас в этом доме на самом деле «свой».
Тишина, воцарившаяся в доме после ухода Катерины, не была мирной. Она была тяжелой, как ватное одеяло, которое душит во сне. Елена поднималась по лестнице на второй этаж, чувствуя каждый шаг как физическое усилие. Ступени, которые раньше пели под её ногами, теперь казались чужими, оскверненными тайным присутствием Никиты и холодным расчетом его матери.
Она подошла к двери Машиной комнаты. Рука на мгновение зависла над позолоченной ручкой. Елене казалось, что если она откроет дверь, то увидит там не светлую обитель своей дочери, а разоренное гнездо.
Щелчок. Дверь поддалась.
В комнате царил идеальный порядок, но это был порядок операционной. На столе Маши не было привычного творческого беспорядка — стопки эскизов были выровнены по линеечке, карандаши сложены в пенал. Елена медленно прошла внутрь. Запах лаванды всё еще витал в воздухе, но к нему примешивался резкий, чужой аромат — тот самый запах дорогих и агрессивных духов Катерины.
Она знала: Катя была здесь. Не просто заходила, а обживала это пространство, примеряла его на себя и своего сына, как покойника примеряют к гробу.
Елена подошла к мольберту, накрытому тонкой белой тканью. Это была та самая незаконченная картина — пейзаж их сада, который они начали писать с Машей в её последний вечер перед отлетом. Елена сорвала ткань и вскрикнула, прижав ладонь к губам.
По центру холста, прямо поверх нежных мазков акварельной зелени, был нанесен грубый, жирный крест черным маркером. А внизу, детским, но уверенным почерком, было выведено одно слово: «Освободи».
— Боже мой... — выдохнула Елена.
Она опустилась на пол, чувствуя, как внутри неё что-то обрывается. Это не было просто хулиганством ребенка. Это был манифест. Катерина растила Никиту как карателя, как человека, который должен забрать «своё», не считаясь с чувствами других.
— Лена?
Андрей стоял в дверях. Он видел картину. Он видел надпись. Его лицо, и без того серое, стало землистым. Он вошел в комнату, и его шаги казались здесь кощунственными.
— Я не знал, что они заходили сюда сегодня, — глухо сказал он. — Я запрещал ей, Лена. Клянусь.
— Твои запреты для неё — пустой звук, Андрей, — Елена не подняла головы. — Ты всё еще не понял? Она не играет по правилам. Она пришла не за комнатой. Она пришла за нашей жизнью. И ты сам открыл ей дверь.
Андрей сел на край кровати, которая жалобно скрипнула.
— Юристы подтвердили: Катерина подала иск об установлении отцовства посмертно и о пересмотре раздела имущества моего отца. Если ДНК Никиты совпадет с образцами отца, которые хранятся в клинике... этот дом может быть выставлен на продажу для выплаты его доли. Или она может потребовать право проживания здесь до его совершеннолетия.
Елена горько усмехнулась.
— И ты позволишь ей это? Позволишь ей сидеть за нашим столом, пока она уничтожает всё, что дорого Маше?
— Я борюсь, Лена! Но закон...
— К черту такой закон! — Елена резко встала. Её глаза горели праведным гневом. — Есть законы повыше тех, что написаны на бумаге. Это мой дом. И я не отдам его женщине, которая учит ребенка осквернять чужое искусство.
В этот момент внизу раздался звонок в дверь. Громкий, настойчивый, нетерпеливый.
— Она вернулась? — Андрей вскочил, сжимая кулаки. — Если это она...
Они спустились вниз вместе. Но на пороге стояла не Катерина. Там стояла высокая, сухощавая женщина в строгом сером пальто и с чемоданом, который выглядел так, будто он прошел через огонь и воду. Её седые волосы были уложены в безупречный узел, а взгляд светлых глаз был пронзительным и холодным.
— Маргарита Степановна? — ахнул Андрей.
Это была старшая сестра его отца, тетя Марго, о которой в семье предпочитали не вспоминать. Она была «черной овцой» — женщиной, которая в свое время отказалась от наследства, чтобы выйти замуж за простого учителя и уехать в провинцию. После смерти брата она не приехала даже на похороны.
— Здравствуй, племянник, — голос её был похож на хруст сухого снега. — Вижу, в доме воняет гарью. Неужели мой братец даже из могилы умудрился подпалить вам жизнь?
Она бесцеремонно вошла в холл, оглядывая интерьер с легким оттенком пренебрежения.
— Елена, дорогая, — она кивнула хозяйке дома. — Я видела твои работы в каталогах. У тебя есть талант, но тебе не хватает жесткости в линиях. Впрочем, сейчас это неважно.
— Маргарита Степановна, что вы здесь делаете? — Андрей попытался взять её чемодан, но она отодвинула его рукой.
— Я приехала спасать фамильную честь, раз уж у тебя, Андрей, на это не хватает духу. Я узнала, что эта девица, Катерина, решила разыграть карту с «наследником». Смешно.
Она прошла в гостиную и уселась в то самое кресло, где еще утром сидел Андрей.
— Она утверждает, что Никита — сын вашего отца, — тихо произнесла Елена, присаживаясь напротив.
Марго издала короткий, лающий смешок.
— Мой брат был старым деспотом и интриганом, это правда. Он любил контроль. Но он был бесплоден последние пятнадцать лет своей жизни. Это была его самая большая тайна, его позор, о котором знали только я и его лечащий врач в Швейцарии.
В комнате снова стало очень тихо. Андрей замер с полуоткрытым ртом.
— Но... а как же я? — выдавил он.
— Ты — сын своей матери от её первого брака, которого мой брат усыновил в трехлетнем возрасте, чтобы создать иллюзию идеальной династии. Он любил тебя по-своему, Андрей, но ты не «кровный». И именно поэтому он так носился с идеей «чистоты рода» — это был его комплекс неполноценности.
Елена почувствовала, как по спине пробежал холодок. Всё, во что они верили, вся история их семьи оказалась карточным домиком.
— Значит, Катерина врет? — спросила Елена. — Но она сказала, что у неё есть результаты экспертизы.
— О, я не сомневаюсь, что у неё есть бумаги, — Марго достала из сумочки старый блокнот. — Мой брат оставил ей доступ к своим биоматериалам в клинике. Она могла сфальсифицировать данные, используя его образцы. Но она не учла одного. Мой брат был трусом. Он хранил компромат на всех, включая Катерину. И он доверил этот компромат мне перед смертью, зная, что я — единственная, кому от него ничего не нужно.
Марго посмотрела на Елену с неожиданной теплотой.
— Ты защищала комнату своей дочери, Лена. Это было правильно. Дом — это не стены, это память. А Катерина пытается построить свою жизнь на лжи и воровстве чужой памяти.
— Что нам делать? — Андрей подошел к тетке. — Она завтра собирается подавать документы в суд.
— Пусть подает, — Марго хитро прищурилась. — А мы тем временем навестим одну старую лабораторию в Риге, где Катенька «лечилась» десять лет назад. Я знаю имя настоящего отца Никиты. И это далеко не мой покойный брат. Это человек, которого она боится гораздо больше, чем всех судов мира.
Вечером того же дня Елена снова поднялась в комнату Маши. Она взяла растворитель и начала бережно удалять черную краску с картины. Слой за слоем, грубый крест исчезал, обнажая нежную зелень сада.
Она знала, что завтра будет тяжелый день. Знала, что Андрею придется пережить крушение своего мира как «наследника». Но теперь она не боялась.
Она подошла к окну. Внизу, в саду, Маргарита Степановна о чем-то горячо спорила с Андреем, размахивая руками. А на подъездной дорожке внезапно вспыхнули фары автомобиля.
Это была машина Катерины. Она вернулась. Но на этот раз она не стала глушить мотор. Она просто стояла у ворот, словно выжидая чего-то.
Елена почувствовала, как в кармане завибрировал телефон. Смс от неизвестного номера: «У тебя есть 24 часа, чтобы убедить Андрея отдать ключи от дома. Или Маша узнает правду о своем отце. Всю правду».
Елена похолодела. Она посмотрела на картину, которую только что спасла. Всю правду? Какую еще правду мог скрывать этот дом?
Елена смотрела на экран телефона, и буквы расплывались в черные точки, похожие на капли яда. «Всю правду о её отце». Руки похолодели. Казалось, за один вечер фундамент её жизни превратился в зыбучий песок. Она посмотрела вниз, в сад, где Андрей — человек, которого она знала двадцать лет — о чем-то спорил с теткой. Был ли он тем, за кого себя выдавал? Или у этого дома было двойное, тройное дно?
Она не стала спускаться. Елена поняла: чтобы победить Катерину, ей нужно перестать быть жертвой обстоятельств и стать игроком. Она выключила свет в комнате дочери, оставив лишь слабую настольную лампу, и села за ноутбук Андрея, который он в спешке оставил открытым.
— Если ты ищешь скелеты, посмотри в папке «Трансакции 2018», — раздался от двери спокойный голос.
Елена вздрогнула. Маргарита Степановна стояла на пороге, прислонившись к косяку. В полумраке её силуэт казался вырезанным из бумаги.
— Вы знали? — спросила Елена, не оборачиваясь.
— Я знала, что Катя — профессиональный паразит. Она не просто «протеже» брата. Она была его инструментом для контроля над Андреем. Когда Маша родилась, мой брат испугался, что ты слишком сильно влияешь на наследника. Он хотел привязать Андрея к Катерине через общую тайну.
Елена открыла указанную папку. Ряды цифр, выписки со счетов... и вдруг — копия медицинского счета из парижской клиники. Дата совпадала с месяцем, когда Андрей якобы уезжал в длительную командировку в Лион, а Елена была на седьмом месяце беременности.
— Это не то, что ты думаешь, — Марго подошла ближе и положила руку ей на плечо. — Андрей не изменял тебе с ней. Всё гораздо сложнее. Твой муж... он спас Катерину от тюрьмы, когда она совершила аварию, в которой погиб человек. Мой брат заставил его это сделать, чтобы иметь на него рычаг давления. Андрей взял вину на себя, выплатил компенсации, «замял» дело. Катя шантажирует его не сексом. Она шантажирует его правдой о том, что он — соучастник преступления. И если Маша узнает, что её «героический» отец — человек, купивший свободу убийце...
Елена закрыла лицо руками. Теперь всё встало на свои места: и внезапные отъезды Андрея, и его болезненная покорность перед Катериной, и этот страх в глазах, когда речь зашла о дочери.
— Но при чем здесь Никита? — прошептала Елена.
— Никита — сын того самого человека, который погиб в аварии, — Марго произнесла это так буднично, что Елене стало дурно. — Катерина была беременна от него. Она забрала ребенка, убедила всех, что это сын её «умершего мужа-друга Андрея», а потом начала играть на чувстве вины твоего мужа. Она — дьявол в бежевом костюме.
Снизу раздался шум. Входная дверь хлопнула так, что задрожали стекла. Катерина больше не ждала у ворот. Она вошла в дом, как хозяйка, которой надоело стоять на пороге.
— Андрей! Елена! — её голос звенел от ярости. — Время вышло. Никита замерз в машине. Мы заходим, и на этот раз я сама выберу, в какую комнату нести чемоданы!
Елена встала. Она больше не чувствовала слабости. Внутри неё кипела холодная, чистая ярость — та самая, что помогает художнику нанести последний, решающий мазок на холст, после которого картина оживает.
Она спустилась в холл. Андрей стоял посреди комнаты, ссутулившись, словно на его плечи обрушился весь этот огромный дом. Катерина стояла напротив, держа за руку Никиту. Мальчик выглядел бледным, его глаза лихорадочно блестели.
— Ты опоздала, Катя, — тихо сказала Елена, спускаясь по последним ступеням.
— Опоздала? — Катерина рассмеялась. — Я пришла забрать своё. Андрей, ты сказал ей? Или мне самой показать Маше документы из Парижа?
— Показывай, — Елена сделала шаг вперед. — Показывай всё. И про аварию, и про подкупленных свидетелей, и про то, как ты бросила умирать отца своего ребенка ради денег Соколовских.
Лицо Катерины на мгновение исказилось. Она не ожидала, что Елена знает.
— Ты блефуешь...
— Нет, это ты блефуешь, — раздался голос Маргариты Степановны с галереи второго этажа. — Здравствуй, Катенька. Помнишь меня? Я та самая «сумасшедшая тетка», которая хранит архивы твоего благодетеля. Включая запись твоего признания, которое мой братец сделал в тот вечер, когда ты приползла к нему просить о защите.
Катерина побледнела так, что её кожа стала почти прозрачной. Она крепче сжала руку сына, и Никита поморщился.
— Мам, мне больно, — прохныкал он.
— Заткнись! — рявкнула она на ребенка, и в этом окрике проявилась вся её истинная сущность.
Андрей поднял голову. Увидев, как Катерина сорвалась на сына, он словно очнулся от многолетнего сна. Он подошел к ней, и на этот раз в его походке не было сомнений.
— Уходи, — сказал он низким, вибрирующим голосом. — Прямо сейчас. Все документы, которые ты использовала для шантажа... они больше не имеют власти. Я сам завтра поеду в прокуратуру и сделаю чистосердечное признание о сокрытии улик. Да, я могу пойти под суд. Да, Маша может меня возненавидеть. Но я больше не позволю тебе дышать тем же воздухом, что и моя жена.
Катерина попятилась. Она искала поддержку в глазах Никиты, но мальчик смотрел на неё с ужасом и отчуждением. Он впервые увидел в матери монстра.
— Ты всё потеряешь, — прошипела она. — Этот дом, деньги, репутацию...
— Я уже всё потерял, когда впустил тебя сюда, — ответил Андрей. — А теперь я возвращаю себе самое главное. Честь.
Елена подошла к мужу и взяла его за руку. Она чувствовала, как его ладонь дрожит, но это была дрожь освобождения.
— Вон из моего дома, — произнесла Елена. — И если ты еще раз приблизишься к нашей дочери или пришлешь хоть одно сообщение... Маргарита Степановна позаботится о том, чтобы твое следующее место жительства было гораздо менее комфортным, чем наша гостиная.
Катерина поняла: она проиграла. Её блестящий план, строившийся годами, рассыпался в прах под взглядом двух женщин, которые оказались сильнее её жадности. Она резко развернулась и, почти волоча за собой Никиту, выбежала в ночь. Рев мотора её машины вскоре стих вдали.
Дом снова затих. Но на этот раз тишина была легкой, прозрачной.
Маргарита Степановна медленно спустилась вниз. Она посмотрела на Андрея и Елену, которые всё еще стояли, держась за руки.
— Ну что ж, — вздохнула она. — Скелеты выветрились. Теперь придется делать ремонт. Везде.
— Мы справимся, — Елена улыбнулась мужу.
— Завтра я позвоню Маше, — сказал Андрей, глядя Елене в глаза. — Я расскажу ей всё сама. До того, как она приедет на каникулы. Она должна знать, кто её отец. Со всеми его ошибками.
— Она поймет, — Елена прижалась лбом к его плечу. — Она твоя дочь.
Они поднялись на второй этаж. Елена зашла в комнату Маши. Она подошла к картине, которую очистила от черного креста. Краски еще не совсем высохли, но в свете луны пейзаж сада казался живым. Сад продолжал расти, несмотря на бури и заморозки.
Елена взяла кисть, макнула её в золотистую охру и поставила крошечную точку в углу холста. Это был последний штрих. Точка в долгой истории лжи и начало новой главы, где комнаты принадлежали тем, кто их любил, а не тем, кто пытался их отнять.
Она знала, что впереди суды, долгие разговоры с дочерью и, возможно, потеря части состояния. Но, глядя на спящий сад за окном, Елена впервые за долгое время чувствовала себя по-настоящему дома. Границы были восстановлены. Крепость устояла.
Эпилог
Через три месяца, под Рождество, входная дверь снова распахнулась. В холл ворвался морозный воздух и звонкий смех.
— Мама! Папа! Я дома! — Маша бросила сумки прямо на ковер и кинулась в объятия родителей.
Она выглядела повзрослевшей, в её глазах появилась новая глубина. После долгого и болезненного разговора по видеосвязи в октябре, когда Андрей рассказал ей правду, она не отвернулась. Она прислала короткое сообщение: «Ты всё равно мой герой, потому что нашел силы сказать правду».
— Пойдем, я покажу тебе, что мы изменили в твоей комнате, — Елена обняла дочь за плечи.
Они поднялись наверх. В комнате пахло лавандой, свежей краской и хвоей. На стене висела та самая картина — теперь уже в красивой раме.
— Знаешь, мам, — Маша подошла к окну. — Мне казалось, что я буду чувствовать здесь что-то чужое после всего, что ты рассказала про ту женщину и мальчика. Но здесь... здесь пахнет только тобой.
Елена улыбнулась, глядя на отражение своей семьи в оконном стекле. Андрей стоял в дверях, и в его взгляде больше не было тени. Маргарита Степановна внизу ворчала на доставщика пиццы, требуя «правильных специй».
Жизнь продолжалась. И эта комната, как и всё в этом доме, теперь принадлежала только им. Навсегда.
