Запах свежевыкрашенных стен, воска для паркета и пирога с яблоками – Катя сделала глубокий вдох, ловя этот аромат победы. Её победы. Просторная гостиная в золотистых тонах мягко светилась в лучах закатного солнца, играя бликами на хрустальных бокалах. Идеально. Именно так, как она представляла это тысячу раз, листая журналы об интерьерах в тесной однушке её матери или в уставленной чужими вещами старой квартире Андрея.
— Ну что, поздравляю хозяев с новосельем! – голос свекрови, Лидии Петровны, прозвучал слишком громко для этой, как считала Катя, утончённой обстановки.
Катя обернулась с профессионально-тёплой улыбкой. – Спасибо, Лидия Петровна. Проходите, располагайтесь. Андрей, помоги маме с сумкой.
Андрей, её муж, с немного застывшим лицом взял из рук матери увесистый свёрток, пахнущий ещё одним пирогом и, как ей показалось, сыростью старого шкафа. – Мам, я же говорил, ничего не нужно было нести. У нас всё есть.
— Что значит, всё есть? – Лидия Петровна, не снимая пальто, плавно прошлась по гостиной, будто проводила стратегический осмотр. – Дом – он живой, ему с самого начала нужна правильная энергия. Домашняя выпечка, свои полотенца… Ой, а это что за столик такой хрупкий? – она коснулась резной консоли, купленной Катей за сумасшедшие деньги в антикварном магазине.
— Это антиквариат, мама, – быстро сказал Андрей, поймав взгляд жены.
— Антиквариат, – повторила свекровь, и в её голосе послышалось неодобрение. – Ну, как знаете. Главное, чтобы крепкий был.
На кухне зазвенела посуда. Оттуда вышла Ольга, золовка, с бокалом вина в руке. На лице – знакомая Кате ухмылка. – Ух, Катюш, разгулялась. Не то что наша хрущёвка. Прямо как в сериалах. Ипотеку-то на сколько лет брали?
— Мы справимся, – сухо ответила Катя, чувствуя, как по спине пробегают мурашки раздражения. – Всё просчитано.
— Молодец, деловитая, – Ольга присела на новый диван, развалившись. – А нам, простым работягам, только мечтать. Правда, Маш?
Племянница Маша, тихая девочка шестнадцати лет, только пожала плечами, уткнувшись в телефон. Она, как казалось Кате, была единственной, кто не хотел тут быть.
Ужин начался с напряжённого спокойствия. Катя старалась вести лёгкие беседы о планировке, о виде из окна. Андрей поддакивал. Лидия Петровна ела медленно, оценивающе осматривая каждую деталь: шторы, посуду, расположение солонки.
— В старом нашем доме, – начала она вдруг, кладя вилку, – кухня была меньше, но уютней. И печка дровяная была. Я на ней и борщ такой, что пальчики оближешь, и блины, и пироги. А вас тут эта вся… техника. Кнопки. Дух другой.
— Время другое, мама, – попытался сгладить Андрей.
— Время-время, – проворчала свекровь. – А семья одна. Андрюша, а ты в воскресенье привезешь свой новый шуруповёрт? У меня в ванной кран подтекает. И коврик нужно прибить, чтобы не елозил.
Андрей кивнул, не глядя на Катю. – Привезу, конечно.
— И Маше тут готовить будет удобнее, пока свои экзамены сдаёт, – продолжила Лидия Петровна, обращаясь уже ко всем. – У вас же тихо, просторно. В её комнате у нас ремонт, пыль, шум. На недельку, может, две…
Тишина повисла густая, как холодеющий соус на дне блюда. Катя почувствовала, как всё внутри её сжалось. Она медленно поставила бокал. Картинка сложилась окончательно, с жуткой ясностью. Для них это не был ЕЁ дом, её крепость, выстраданная годами переработок, отказами от отпусков, бесконечными спорами с банковскими клерками. Нет. Для них это была просто новая, удобная площадка. Очередной «семейный штаб», где можно расположиться, обустроить быт под себя, приходить и уходить, когда вздумается. Где её правила, её вкус, её границы ничего не будут значить.
Ольга поймала её взгляд и фыркнула. – Что, Катя, места мало на всех? Так ты же юрист, деньги быстро считаешь, скоро второй этаж достроишь.
Это была последняя капля. Та самая, которая переполняет чашу, долго и терпеливо копившую в себе тысячи мелких уколов, советов, поучений, вторжений.
Катя встала. Стул резко скрипнул по паркету. Все взгляды устремились на неё. Андрей поднял голову, и в его глазах она прочла знакомый, ненавистный ей страх – страх перед надвигающимся скандалом.
— Всё, – сказала Катя тихо, но так, что было слышно каждое слово. – Хватит.
— Катенька, что ты? – начала Лидия Петровна, брови поползли вверх.
— Я сказала, хватит! – голос Кати сорвался, став громким и резким, словно удар хлыста. – Этот дом не твоя квартира, Ольга. И не твоя дача, Лидия Петровна. Вы ничего для него не сделали. Ни копейки. Ни минуты своего времени.
— Катя, успокойся, – встал Андрей, протягивая к ней руку.
— Молчи! – она отстранилась, задыхаясь от гнева и давней обиды. – Ты всегда молчишь! Ты всегда между нами, как будто тебя там разрывает! А меня разрывает уже давно! Я устала! Я устала от этой вечной толпы в моей жизни! От советов, как мне жить! От того, что моё решение – купить этот дом, взять всю ответственность на себя – для вас просто повод устроить посиделки!
Она обвела взглядом их лица: ошарашенное – у Лидии Петровны, злорадное – у Ольги, испуганное – у Маши, беспомощное – у Андрея.
— Купила этот дом я одна. Моими силами. Моими деньгами. Моим трудом. – Она сделала паузу, впитывая в себя их молчание. – И жить мы тут будем вдвоём. Без твоей мамы, без твоей сестры и без твоей племянницы.
Она увидела, как Андрей побледнел. Как задрожали губы у Лидии Петровны. Но отступать было поздно. Поздно и не хотелось. Она подошла к входной двери, широко её распахнула. Холодный вечерний воздух ворвался в тёплую, пропахшую пирогом прихожую.
— Всё. Уходите.
Ольга первой сорвалась с места, швырнув салфетку на стол. – Да пошёл он, твой дом! Уж что-то слишком много чести!
Лидия Петровна поднялась с необыкновенным, ледяным достоинством. Не глядя на Катю, она надела пальто, взяла свою сумку. На пороге она обернулась к Андрею.
— Позвони, сынок, когда одумаешься.
Маша, сгорбившись, проскочила мимо, бормоча что-то невнятное.
Катя ждала, пока последняя тень не скроется за поворотом лестничной клетки. Потом она, с глухим, окончательным звуком, захлопнула дверь. Повернула ключ. Щёлкнул замок.
В доме воцарилась тишина. Не уютная, не желанная, а тяжёлая, звенящая, как после взрыва. Катя прислонилась спиной к холодной деревянной панели и закрыла глаза. Сердце бешено колотилось. В ушах стоял гул.
Она сделала это. Провела черту. Отстояла свою территорию.
Почему же на душе было так пусто и холодно, будто она сама осталась за той дверью, в том осеннем мраке?
Она открыла глаза. Идеальная гостиная встретила её равнодушным блеском. Праздничный стол стоял нетронутым. Два бокала. Её и Андрея. Он не вышел за ней. Он всё ещё сидел на своём месте, в столовой, склонив голову на руки. Его спина, широкая и привычно родная, выражала сейчас только безысходность.
Зазвонил телефон в её сумочке. Механически, Катя достала его. На экране горело имя: «Елена Борисовна», её начальница.
— Алло, – голос её звучал чужо, хрипло.
— Катя, это я. Ты завтра на совещании в десять? Проект по делу «Наследство Мироновых» нужно окончательно согласовать стратегию. Не подведи.
Наследство. Споры о деньгах, о недвижимости, о том, что оставили после себя люди. Обещания, данные и нарушенные.
— Да, – ответила Катя, глядя в спину мужа. – Я буду. Я всё подготовила.
Она положила трубку. Тишина снова сгустилась, стала почти осязаемой. Первая битва была выиграна. Но война, она чувствовала это каждой клеткой, только начиналась. И главное сражение ждало её не с теми, кто ушёл за дверь, а с тем, кто остался в этой идеальной, бездушной тишине.
Неделя. Семь дней, которые растянулись в бесконечную, тягучую паузу. Дом, который должен был наполняться жизнью, превратился в безупречную, беззвучную ловушку.
Андрей перебрался спать в кабинет, на узкий диван-еврокнижку, который Катя купила для редких гостей. Он не говорил об этом вслух. Просто в первую же ночь взял подушку и одеяло и вышел, не глядя. С тех пор они существовали параллельно, как два острова в одном океане молчания.
Катя погрузилась в работу с болезненной, почти маниакальной целеустремлённостью. Её домашний стол, вид на парк из окна, превратился в филиал офиса. Стопки папок по делу «Наследство Мироновых» — сложный спор жадных родственников о фабрике, построенной их прадедом, — росли, как стены крепости. Она выстраивала аргументы, продумывала ходы, искала слабые места в договорах вековой давности. Ирония не ускользала от неё: она день за днём разбирала в клочья чужую семейную вражду, пока её собственная семья тихо распадалась в соседней комнате.
Её мир теперь был упорядочен до стерильности. Чашка кофе — ровно в восемь. Обед — лёгкий салат в час. Ни крошки на идеальной кухонной столешнице. Каждый вечер она тщательно протирала все поверхности, возвращая дому вид выставочного образца, будто пытаясь стереть саму память о том скандальном ужине.
Мир Андрея был полной противоположностью. Он почти не появлялся в основных комнатах. Его царством стала мастерская — бывшая кладовка, которую он сам же и переоборудовал. Оттуда доносился запах дерева, лака и металла. Стук, скрежет, шум дрели. Он что-то строил, чинил, строгал. Однажды, проходя мимо, Катя заглянула туда украдкой. Комната была в творческом хаосе. Стружки ковром лежали на полу. На верстаке, среди инструментов, она увидела полуготовую резную шкатулку — сложный узор из переплетённых ветвей. Он делал такую ей на первую годовщину свадьбы. Сердце ёкнуло от чего-то острого и тёплого, но она тут же задавила в себе этот порыв. Это не извинения. Это просто побег. Побег в дерево и гвозди от разговора.
По вечерам она слышала, как он тихо разговаривал по телефону в мастерской. Голос был глухой, усталый.
— Да, мам, всё нормально… Нет, не знаю… Не говори так… Ладно, попозже.
Он звонил Лидии Петровне. Каждый день. И, судя по паузам и его сдавленному голосу, эти разговоры не приносили мира. Мать, очевидно, не принимала его звонки как знак перемирия, а лишь как подтверждение его слабости.
Ольга тоже дала о себе знать. Пришло длинное голосовое сообщение. Катя прослушала его один раз, с каменным лицом.
— Кать, ну сколько можно дуться? Мама в расстройстве, конечно, но мы же семья. Давай обсудим всё как взрослые люди. Там же есть вопросы по документам на дом, да? Чтобы всё было чисто. А то мало ли что. Мы же не хотим проблем. Позвони.
Голос был сладким, как сироп, но Катя, юрист, слышала за ним только скрежет точильного камня. «Вопросы по документам». Её пальцы инстинктивно сжались. Она удалила сообщение.
Лёд тронулся на седьмой день, и тронулся буквально. Вечером Катя заметила, что батареи в гостиной еле тёплые. В доме было прохладно. Проверка терморегулятора ничего не дала. Андрей, услышав её шаги у электрощитка, вышел из мастерской, молча прошёл мимо, спустился вниз, в подвал, проверил котёл.
— Всё работает. Может, воздушная пробка в системе на втором этаже, — сказал он, глядя куда-то мимо неё, в стену. Это были его первые слова за неделю, кроме «передай соль» и «почтальон приходил».
— Нужно спуститься в подвал, проверить трубы, — добавил он. — Ключ от технического помещения висит в прихожей.
Он не предложил помочь. Просто констатировал факт и ушёл обратно в свою берлогу.
Катя, стиснув зубы, взяла фонарик и ключ. Подвал был нежилым, сыроватым, освещённым лишь тусклой лампочкой. Воздух пах старым бетоном и пылью. Система труб и проводов тянулась вдоль стены. Идя вдоль них, она заметила за гипсокартонным коробом старую, забытую строителями дверцу — вероятно, в нишу, оставшуюся от старой планировки. Дверца не была на замке. Из любопытства, или просто чтобы отвлечься от гнетущих мыслей, она дёрнула скобу.
Внутри была неглубокая ниша, а в ней — несколько картонных коробок, оставшихся, видимо, от прежних хозяев. Катя вздохнула. Надо будет выбросить. Но что-то заставило её присесть на корточки и направить свет фонарика внутрь. На одной из коробок, самой потрёпанной, лежал свёрток, перевязанный бечёвкой. Не знаю почему, она взяла его в руки. Пыль столбом встала в воздухе.
Она принесла свёрток на кухню, под яркий свет. Развязала бечёвку. Из пожелтевшей газеты выпали предметы. Несколько потёртых фотографий: молодой мужчина в солдатской форме, девушка с толстой косой, смеющаяся. Письма в конвертах с полевой почтой, адресованные Лидии Семёновой. И… детская книжка. Сказки. Тоненькая, в картонном переплёте, с выцветшими рисунками.
Катя бережно открыла её. На первой странице, выведенным чёрными, уже поблёкшими чернилами, была надпись: «Моей маленькой Лидочке. Чтобы всегда помнила, откуда её корни растут. С любовью, твой папа. 12 мая 1958 года».
Катя замерла. Лидочка. Лидия. Её свекровь. Та самая властная, непреклонная Лидия Петровна, которая могла одним взглядом заставить Андрея съёжиться. Та, что всю жизнь говорила о долге, порядке и силе. У этой женщины когда-то был папа, который дарил ей книжки и писал о корнях. И эта книжка лежала здесь, в подвале чужого дома, как последнее прибежище памяти.
Сердце сжалось не от злости, а от внезапного, острого понимания чужого прошлого. Она перевернула страницу. Между листами лежал небольшой ржавый ключ. Простой, похожий на ключ от старого почтового ящика или чемодана. И обрывок бумаги, на котором было написано: «Уральская, 15. Под лестницей».
Что это? Катя не понимала. Уральская улица была в старом районе, где раньше жили родители Андрея. Тот самый старый дом, который они продали несколько лет назад.
Она сидела за кухонным столом, держа в руках эту книжку, когда её телефон завибрировал. Незнакомый номер. Она машинально ответила.
— Алло?
В трубке послышалось тихое, неуверенное дыхание.
— Тётя Катя? Это Маша.
— Маша? – Катя насторожилась. Голос девочки звучал испуганно.
— Я… я не знаю, можно ли звонить. Я из своей комнаты. Бабушка не знает.
— Что случилось?
— Ничего… то есть… Бабушка. Она плачет. Почти каждый вечер. Сидит с каким-то старым фотоальбомом, тем, коричневым, с металлическими уголками. И говорит что-то сама с собой. Про дедушку Виталия. Про то, что он обещал… а она так и не… — Маша замолчала, будто испугавшись своих слов.
— Не договорила, Маш. Что не успела?
— Не знаю точно. Тётя Ольга тут что-то всё ищет в бабушкиных бумагах. Говорит по телефону с кем-то, что «нужно найти подтверждение, иначе все её деньги в этом доме пропадут». Мне страшно. Бабушка стала какая-то… не такая. А тётя Ольга злая.
Катя почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от страха, а от пронзительной ясности. То, что началось как ссора из-за личного пространства, оказалось лишь верхушкой айсберга. Под ним скрывалось что-то гораздо большее: старая боль, невыполненные обещания и… деньги. Всегда деньги.
— Маша, спасибо, что позвонила. Ты молодец, — тихо сказала Катя. — Если что-то будет серьёзное, звони сразу. Хорошо?
— Хорошо, — прошептала девочка и разъединилась.
Катя положила телефон на стол. Рядом лежала детская книжка Лидии Петровны. Письма с фронта. Ключ. И слова Маши о поисках Ольги, о «подтверждении». В голове, тренированной годами юридической практики, начали выстраиваться обрывки в пугающую гипотезу. Но чтобы её проверить, нужны были факты. И нужно было понять, что означало это таинственное «Уральская, 15. Под лестницей». И главное — она теперь смотрела на эту книжку и понимала: женщина, которую она выгнала, была когда-то маленькой девочкой, которую любили. И эта девочка так и не получила от жизни чего-то очень важного. Чего-то, что, возможно, было связано с этим домом, с этим ключом, с её покойным мужем.
Война продолжалась. Но теперь поле боя переместилось из гостиной в прошлое. И Катя, сама того не желая, стала в нём не только участницей, но и следователем. Она посмотрела в сторону закрытой двери мастерской. За ней стучал молоток. Молоток человека, который пытался построить что-то целое из дерева, пока его настоящая жизнь трещала по швам. Сказать ему? Показать находку? Нет. Ещё рано. Сначала нужно понять, с чем именно она имеет дело.
Тишина в доме стала иной. Раньше она была ледяной и непримиримой. Теперь в неё вплелась тайна. Катя осторожно, как сапёр мину, перенесла находки из подвала в свой кабинет и заперла дверь. Андрей не появлялся. Стук из мастерской прекратился — наступила ночь.
Под светом настольной лампы предметы обрели голос. Она начала с писем. Конверты пожелтели от времени, штемпели полевой почты едва читались. Аккуратный, мужской почерк. Она развернула первый лист.
«Моя дорогая Лидка. Получил твоё письмо с фотографией Андрюшки. Не могу наглядеться. Нос, прямо как у меня, верно? Ты пишешь, что трудно одной, что крыша течёт, а дров не хватает. Сердце моё обливается кровью. Знаю, что обещал тебе свой угол, свой дом. Верь, я сделаю всё. Как только вернусь, сразу возьмусь. Работа тут тяжёлая, но оплата хорошая. Каждая копейка — на наш будущий дом. Целую тебя и сыночка. Твой Виталий».
Катя отложила письмо, почувствовав неловкий ком в горле. Она видела единственную фотографию свекра — сурового мужчину с усталыми глазами на свадьбе Андрея. А здесь был молодой человек, полный любви и надежд. Она взяла следующее письмо. Оно было написано несколькими месяцами позже.
«Лидочка, здравствуй. Не сердись, что долго не писал. Были трудности. Перевели на новый объект. Деньги пока не могу выслать, как обещал. Придётся задержаться. Но ты не беспокойся, скоро всё уладится. Крепись, родная. Мы всё преодолеем. Как там наш богатырь? Уже наверно ползает? Обнимаю вас. Виталий».
И ещё одно. Более позднее, почерк нервный, строки пляшут.
«Лида. Получил твою телеграмму. Понимаю, что ты на взводе. Прости меня. Совсем запутался. Эти долги брата Николая… Он семью бросил, а я поручился. Придётся отрабатывать. Знаю, что подвёл тебя. Дом на Уральской, тот, что мы смотрели, уже не купить. Но я найду выход. Клянусь. Не отворачивайся. Всё будет. Твой В.»
Долги брата. Николая. Отца Ольги. Катя откинулась на спинку кресла, закрыв глаза. Картина начинала проступать. Виталий, человек слова и долга, взял на себя чужую ответственность. И согнулся под ней. Его мечта о доме рухнула, погребённая под чужими обязательствами.
Она дотронулась до детской книжки. Та самая, с дарственной надписью от отца. Лидии было тогда лет семь. Она росла с верой, что корни — это важно. А потом вышла замуж за мужчину, который дал ей новую мечту о доме, о корнях для своих детей. И эту мечту у неё отняли. Не злая судьба, а родной человек, брат мужа. И чувство долга, которое оказалось сильнее любви.
Катя поняла. Вся властность Лидии Петровны, её стремление контролировать каждый шаг сына, её недоверие к «пустым обещаниям» — это не врождённая черта. Это броня. Броня, которую она ковала десятилетиями, чтобы больше никогда не оказаться в положении той молодой женщины с ребёнком на руках, ждущей денег от мужа, который зарывается в чужих долгах. Она строила свою крепость из правил, упрёков и гиперопеки, потому что её настоящая крепость из кирпича и бетона так и не была построена.
И вот теперь её сын живёт в прекрасном доме. В доме, купленном на деньги невестки, которая независима, сильна и не нуждается в мужниных обещаниях. Для Лидии Петровны это должно быть одновременно и чудо, и пытка. Гордость за сына и жгучая обида за себя. И страх. Страх, что эта новая, чужеродная сила — Катя — сломает Андрея, как жизнь сломала Виталия. Не предательством, а просто своим напором, своей карьерой, которая всегда будет на первом месте.
Катя открыла глаза. Она смотрела не на письма, а в суть происходящего. Она боролась не со свекровью. Она боролась с призраком ненастроенного дома на Уральской, 15. С тенью невыполненного обещания.
Именно в этот момент её мысли были прерваны резким, настойчивым звонком в дверь. Не в домофон, а прямо в дверь. Сердце ёкнуло. Андрей? Нет, он в мастерской. Она выглянула в глазок.
На пороге стояла Ольга. Без предупреждения, без звонка. Лицо было не слащавым, как в голосовом сообщении, а собранным и жёстким. Катя медленно открыла дверь.
— Ольга. Глубокой ночью?
— Не до формальностей, — отрезала золовка, проходя внутрь без приглашения. Она окинула взглядом прихожую, будто оценивая обстановку. — Андрей где?
— Занят. Говори со мной.
Ольга повернулась к ней. В её глазах горел неприкрытый, деловой интерес.
— Хорошо. Говорю. Ситуация патовая. Мама в расстройстве, ты — в обиде. Но семья есть семья, и есть вопросы, которые нужно решать цивилизованно.
— Какие вопросы? — холодно спросила Катя, уже догадываясь.
— Вопросы собственности. Когда ты с Андреем покупали свою первую квартиру, мама вкладывала крупную сумму. Из своих сбережений. Продали вы её, пустили на первый взнос здесь. Так?
— Это было оформлено как подарок, — чётко сказала Катя. — У меня сохранилась расписка, где Лидия Петровна собственноручно написала, что передаёт деньги в дар сыну на улучшение жилищных условий. Безвозмездно.
Ольга махнула рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи.
— Расписка распиской, а совесть есть? Мама сейчас в возрасте, одна, здоровье не железное. Ей нужна гарантия, уверенность. А то получится, что она осталась ни с чем: и старый дом продан, и в новом её на порог не пускают. Юридически ты, может, и права. А по-человечески?
В её голосе зазвучали знакомые нотки — манипуляция, прикрытая заботой. Но за этим Катя уловила нечто иное. Жажду. Расчет.
— Что ты предлагаешь? — спросила Катя, скрестив руки на груди.
— Нужно всё узаконить справедливо. Определить долю. Хоть мамину, хоть мою — я ведь тоже семья. Чтобы было всё по-человечески. А то как-то некрасиво получается: ты здесь в хоромах, а мы… — она сделала паузу, давая словам впитаться. — Я не хочу скандалов, судов. Ты же юрист, сама понимаешь, как это бывает грязно. Давай решим мирно.
Катя смотрела на неё и видела не обиженную сестру, а хищницу, учуявшую добычу. Жажда и лицемерие обнажились полностью. Ольге было плевать на мать, на ссору, на чувства. Она видела в этой истории возможность урвать свой кусок. Возможно, тот самый, которого не смог заработать её отец, тот самый Николай, из-за долгов которого и рухнула мечта её тёти.
— Я всё поняла, — тихо сказала Катя. — Ты хочешь свою долю. Под предлогом заботы о матери.
— Я хочу справедливости! — вспыхнула Ольга, сбросив маску. — А то одна тут умная, всё сама купила. А на чьи деньги стартовый капитал был? На мамины! Так что не зарывайся.
Дверь в мастерскую скрипнула. На пороге стоял Андрей, бледный, с всклокоченными волосами. Он слышал.
— Ольга, хватит, — глухо произнёс он.
— А, защитник появился! — фыркнула сестра. — Молчал бы уж лучше. Решают тут всё без нас, как всегда. Ладно. Я своё сказала. Подумайте. Но долго думать не советую.
Она резко развернулась и вышла, громко хлопнув дверью.
В прихожей снова повисла тишина, но теперь она была наэлектризована. Андрей смотрел на Катю. В его глазах была усталость до самого дна.
— Извини, — хрипло сказал он. — Я не знал, что она придёт.
Катя покачала головой. Её злость куда-то ушла. Её переполняло другое — горькое понимание всей этой паутины.
— Не в ней дело, — сказала она. — Андрей, нам нужно поговорить. Не о том, кто прав. О том, что было. О твоём отце. О долгах дяди Коли. О доме на Уральской, который так и не построили.
Он вздрогнул, будто её слова были раскалённым железом.
— При чём тут это? Это древняя история.
— Она не древняя, — тихо сказала Катя. — Она здесь. В каждом нашем молчании. В каждой претензии твоей мамы. Она живёт в нашей гостиной, Андрей. И пока мы не посмотрим ей в лицо, мы будем лишь марионетками в чужой, давней драме.
Она повернулась и пошла в кабинет, чтобы принести письма и книжку. Пришло время снять их с полки и положить на стол между ними. Пришло время разговаривать. Не как враги, а как два человека, которые нечаянно оказались на минном поле, заложенном задолго до их рождения.
Следующее утро Катя встретила с ощущением ледяной пустоты в груди. Андрей не вышел на разговор. Дверь мастерской была закрыта, а когда она, собравшись с духом, постучала, из-за неё послышался глухой, усталый голос:
— Не сейчас, Катя. Я не могу.
Он не мог. А она не могла больше ждать. Паутина молчания и обид затягивала их, и единственным способом вырваться было движение. Даже если оно вело в самое сердце бури.
Она не позвонила. Появление Ольги доказало, что телефонные разговоры в этой семье лишь разжигают пламя. Она аккуратно сложила в сумку детскую книжку, несколько самых пронзительных писем и тот самый ржавый ключ. Надела простое пальто, без намёка на дорогой шик, который так раздражал её свекровь. Она ехала не как победительница, и даже не как невестка. Она ехала как следователь, ищущий недостающее звено в деле, которое внезапно стало для неё самым важным.
Квартира Лидии Петровны находилась в старом, но ухоженном доме. Дверь, обитая дерматином, знакомая до тошноты. Катя замерла перед ней, слушая стук собственного сердца. Она подняла руку и постучала. Твёрдо, но без агрессии.
Из-за двери донёсся шаркающий шаг. Но дверь не открылась.
— Кто там? – голос Лидии Петровны звучал глухо, безжизненно.
— Это я. Катя.
Молчание. Длинное, давящее.
— Уходи. Нам нечего говорить.
— Нам есть что говорить, Лидия Петровна. Не о том, кто прав. О Виталии Степановиче. О доме на Уральской, пятнадцать.
За дверью что-то упало, словно выскользнуло из рук. Послышались быстрые шаги. Но дверь оставалась закрытой.
— Откуда ты… Что ты знаешь? Что тебе Андрей наговорил?
— Андрей ничего не говорит. Он молчит. Как и вы все. Молчите годами. Я нашла кое-что. В нашем доме. В подвале.
Катя присела на корточки, чтобы её голос звучал тише, ближе к щели под дверью. Она не хотела, чтобы их услышали соседи.
— Я нашла письма. От него к вам. И детскую книжку. Ту, что вам папа подарил. С надписью про корни.
Тишина за дверью стала иной. Не враждебной, а настороженной, живой.
— Зачем ты лезешь в чужие тайны? – голос дрогнул. – Хочешь ещё больше меня унизить?
— Нет. Я хочу понять.
И тогда Катя начала говорить. Не оправдываясь, не обвиняя. Она говорила то, что прочла между строк этих пожелтевших листков.
— Он обещал вам дом. И не смог его дать. Он взял на себя долги брата и потонул в них. Он писал вам, что найдёт выход, и, наверное, до самого конца верил в это. А вы ждали. С маленьким сыном на руках. Ждали своего угла, который так и не появился.
За дверью послышались тихие, сдавленные всхлипы. Едва уловимые.
— Молчи. Замолчи.
— Я не могу. Потому что теперь я вижу. И понимаю. Мой дом… для вас он как нож в сердце. Потому что он есть у меня. А у вас его не было. И вы всю жизнь строились вокруг сына, потому что он был всем, что у вас осталось. Вашей крепостью. А я пришла и увела его в свою крепость. И захлопнула дверь.
Замок щёлкнул. Дверь открылась нешироко, всего на несколько сантиметров. В щели Катя увидела часть лица свекрови. За неделю она постарела на десять лет. Глаза были красными, опухшими, но в них не было ни капли былой властности. Только бесконечная усталость и боль.
— Войди, – прошептала Лидия Петровна. – Чтобы люди не слышали.
Катя вошла. В маленькой, до боли знакомой прихожей пахло лекарствами и валерьянкой. В комнате на столе, рядом с очками, лежал тот самый толстый фотоальбом с металлическими уголками.
Лидия Петровна не предложила сесть. Она стояла, сжимая в руках край своего старенького халата, и смотрела куда-то мимо Кати.
— Книжку дай, – тихо сказала она.
Катя молча достала из сумки тоненький томик. Лидия Петровна взяла его дрожащими пальцами, провела ладонью по обложке, словно гладя по голове того давнего ребёнка. Потом открыла первую страницу, посмотрела на надпись и резко захлопнула, прижав к груди.
— И письма… ты читала?
— Да.
— Значит, знаешь, какой он был. Мечтатель. Добрый. Слишком добрый. Рубаха-парень. Всего себя готов был отдать. А тот, брат его, мой шурин Николай… – её голос налился внезапной, старой, как мир, горечью. – Прожигатель жизни. По уши в долгах, семью бросил, сбежал бог знает куда. А Виталий… он поручился. Честное слово дал. И всё, конец. Всё, что копил, ушло на чужие долги. Потом пытался отдать, надорвался, здоровье подорвал… – она махнула рукой и медленно опустилась на стул, будто кости её не держали. – Умер, не оставив нам ничего. Кроме этого альбома. И долга за квартиру.
Она замолчала, глядя в стену.
— А я… я после его смерти из милой Лидочки, которая верила в сказки, превратилась в Лидию Петровну. Которая должна была вытянуть сына, поставить его на ноги, дать ему образование. Чтобы он не был таким же… таким же бессребреником. Таким же мечтателем. Чтобы он твёрдо стоял на земле. Я контролировала каждый его шаг, потому что боялась. Боялась, что жизнь его сломает, как сломала отца. Что он возьмёт на себя чужое и потонет.
Она подняла на Катю глаза. В них не было ни злобы, ни упрёка. Только горечь признания.
— И вот он вырос. Женился на тебе. Сильной. Уверенной. Независимой. Которая сама может купить дом. Для меня это было… я не знаю. И гордость, и обида, и страх. Гордость, что сын чего-то добился. Обида, что это не я ему дала этот дом, что его дала ты. И страх. Жуткий страх.
— Чего? – тихо спросила Катя, уже зная ответ.
— Страх, что ты его сломаешь. Не злостью, нет. Ты не злая. А своим… напором. Своей карьерой, которая всегда будет на первом месте. Своей независимостью, перед которой он будет чувствовать себя… несостоявшимся. Как его отец. Что он будет вечно жить в тени твоих успехов, с грузом невыполненных обещаний. И в конце концов сломается. И я увижу в нём того же самого, сломленного жизнью Виталия. – Голос её окончательно сорвался. – А ты захлопнула дверь. И всё. Мои худшие страхи подтвердились. Его отняли. И его дом отняли. Всё, как тогда.
Катя стояла, не в силах пошевелиться. Слова свекрови падали на неё тяжёлыми, мокрыми камнями, заставляя переосмысливать каждый свой поступок, каждую ссору, каждую холодную ночь. Она боролась с абстрактным «давлением семьи», а перед ней была просто женщина, израненная жизнью, которая пыталась спасти сына единственным способом, который знала — жёстким контролем. И увидела в Кате не союзника, а новую, более могущественную угрозу.
— Я не хотела его ломать, – вырвалось у Кати. – Я хотела… я хотела построить с ним что-то наше. Отдельное. Без этого вечного долга, без этой вечной вины!
— А он с рождения в этом долгу и вине, – горько усмехнулась Лидия Петровна. – Он же сын. Сын несостоявшегося отца и матери-командира. Он между нами, как между молотом и наковальней, всю жизнь. А ты стала ещё одной наковальней. Только более красивой и успешной.
Катя подошла к столу, положила перед свекровой ржавый ключ.
— А это что? Я нашла его с книжкой. Там была записка: «Уральская, 15. Под лестницей».
Лидия Петровна вздрогнула. Она потянулась к ключу, взяла его в ладонь, сжала так, что костяшки побелели.
— Это… от того дома. Того, что мы с ним присмотрели. Он тогда, в самом начале, ещё до всех долгов, сложил там, в нише под лестницей в подъезде, коробку с первыми чертежами, сметами. Сказал: «Это наше место, Лидка. Заложили тут фундамент мечты». Потом, когда всё рухнуло, он отдал мне ключ от той дверцы в подъезде. Сказал: «Выброси». А я не смогла. – Она покачала головой. – Дура. Хранила, как хранят билет на поезд, который уже никогда не уйдёт.
Они сидели друг напротив друга в тишине, нарушаемой только тиканьем старых часов. Две женщины, измотанные войной, которую сами же и развязали, увидели наконец истинное лицо противника. И этим лицом оказалась не друг друга, а общее прошлое, общая боль, общий страх.
— Я не знала, – наконец прошептала Катя. – Я думала, ты просто… хочешь всем управлять.
— А я думала, ты просто… хочешь нас вычеркнуть из его жизни, – так же тихо ответила свекровь.
Лидия Петровна подняла глаза, и в них мелькнуло что-то неуверенное, почти несвойственное ей.
— Ольга… она приходила к тебе? Говорила про деньги?
— Да.
— Она не имеет права. Эти деньги… я давала сыну. Добровольно. Я… я не хочу судов и дележа. Я устала. – Она сказала это с такой простой, человеческой усталостью, что Катя вдруг поняла: эта женщина сдалась. Не ей, а этой бесконечной борьбе. – Я просто хотела, чтобы у него был свой угол. Чтобы он был счастливее, чем мы с его отцом. А получилось всё наоборот.
Катя встала. Ей нечего было сказать. Все слова казались теперь мелкими и ненужными. Она подошла к двери.
— Я не знаю, что будем делать, – сказала она честно. – Но я больше не буду захлопывать дверь.
Лидия Петровна кивнула, не глядя на неё, снова сжимая в руке детскую книжку.
— И я… я попробую не звонить ему каждый день с упрёками. Попробую.
Катя вышла на лестничную площадку. Дверь за ней закрылась тихо, без звука. Она спускалась по лестнице, и каменная глыба, что неделями лежала у неё на душе, сдвинулась. Она не стала легче. Она просто раскололась пополам, и внутри оказалась не пустота, а сложная, неприглядная, живая правда. Теперь эту правду нужно было нести Андрею. И решать, что они будут строить из этих обломков. Если ещё что-то будут.
Возвращаясь домой, Катя чувствовала себя не победительницей, а тяжёлым, гружёным баржей, которая наконец-то причалила к берегу после долгого и бурного плавания. В голове гудело от услышанного, образ властной свекрови навсегда раскололся, показав внутри испуганную, израненную девочку. Эта девочка теперь сидела в ней самой, требуя осмысления.
Дома пахло деревом и кофе. Андрей вышел из мастерской. Он стоял посреди гостиной, будто ждал её. Его лицо было бледным, глаза впавшими от бессонных ночей.
— Ты была у мамы, — сказал он не вопросом, а констатацией. В его голосе не было упрёка, только усталая обречённость. — Ольга звонила. Кричала, что ты плетёшь там какие-то интриги, ворошишь прошлое.
— Я не плела интриги, Андрей. Я разговаривала. Впервые по-настоящему.
Она прошла на кухню, налила два стакана воды, поставила один перед ним. Ритуальный жест, попытка создать хоть какую-то точку опоры.
— Мне есть что тебе сказать. И я хочу, чтобы ты выслушал. Не как муж, который должен занять чью-то сторону. А как человек, который тоже застрял посередине. Как и я.
Она начала рассказывать. Спокойно, без надрыва. О письмах, которые прочла. О чувствах того молодого Виталия, полного надежд. О долгах брата Николая, которые раздавили эти надежды. Она говорила о его матери не как о тиране, а как о женщине, которая выстроила броню из контроля, потому что больше не могла позволить себе верить обещаниям. И о своём страхе — страхе, что независимая, сильная Катя сломает тебя, как жизнь сломала твоего отца, что моя карьера станет твоим вечным долгом.
Андрей слушал, не перебивая. Он сидел, сгорбившись, уставившись в стол. Когда она закончила, в комнате повисла густая, тяжёлая тишина.
— Я знал про долги дяди, — наконец проговорил он хрипло. — Мама как-то обмолвилась. Но чтобы так… чтобы это было из-за этого… — он провёл рукой по лицу. — Он, папа, всегда казался мне таким… сломленным. Неудачником. Мама никогда не говорила о нём хорошо. Только: «Не будь как отец». «Не давай пустых обещаний». А он… он просто пытался быть человеком слова. И это его убило.
В его голосе прозвучала такая взрослая, неподдельная боль, что Катя едва сдержалась, чтобы не обнять его.
— Я не хотел быть между вами, — продолжал он, глядя куда-то в пространство. — Я просто хотел, чтобы вы обе были счастливы. Мама — чтобы чувствовала себя нужной. Ты — чтобы чувствовала себя свободной в нашем доме. А получалось, что я предаю обеих. Каждый мой звонок маме был для тебя предательством. Каждое моё молчание в её адрес — для неё предательством. Я должен был быть стеной, Катя. Стеной, которая защищает нашу маленькую семью. А стал… щелью. Дырой, в которую задувает со всех сторон, и всем холодно.
Это было его первое за много лет настоящее признание. Не оправдание, а исповедь.
— А я эту стену сама и сломала, — тихо сказала Катя. — Потому что решила, что стена мне не нужна, мне нужна крепость только для нас двоих. Но в осаде оказались мы сами. Я смотрела на тебя и видела не союзника, а человека, который вечно колеблется. И злилась. А ты видел во мне ещё одного командира, который просто сменил маму на посту.
— Не сменил, — он покачал головой. — Ты другая. Ты не требовала отчёта за каждый шаг. Ты требовала… выбора. И это было страшнее. Потому что выбор — это всегда против кого-то.
Они сидели друг напротив друга, разделённые кухонным столом и годами невысказанного. Но впервые за долгое время они видели не врага по другую сторону баррикады, а такого же потерянного пленника в этой войне.
Их тяжёлое молчание нарушил резкий, требовательный звонок в дверь. Такой же, как вчера. Андрей вздрогнул, его лицо исказилось гримасой догадки и усталости.
— Это Ольга.
— Пусть, — сказала Катя, вставая. Голос её приобрёл твёрдые, профессиональные нотки. — Пора заканчивать этот спектакль.
Ольга на пороге выглядела, как грозовая туча. Никаких слащавых улыбок. В руках она держала папку.
— Ну что, порешали? – вошла она, не дожидаясь приглашения. – Я, в отличие от вас, не привыкла тянуть резину. Вот, – она шлёпнула папку на кухонный стол. – Предварительные расчёты. Доля мамы в вашей первой квартире, с учётом инфляции и роста стоимости недвижимости в том районе, составляет примерно пятнадцать процентов от текущей рыночной цены этого дома. Плюс моральный ущерб. Я готова ограничиться денежной компенсацией, без выделения доли в натуре. Это цивилизованно.
Катя медленно подошла к столу. Она не открыла папку. Она положила на неё ладонь.
— Ольга, а ты знала, что твой отец, Николай, в своё время вернул долг моему свекру? Все деньги, которые занял. Вернул полностью.
Эффект был мгновенным. Ольга замерла, её уверенность дрогнула, в глазах мелькнуло неподдельное изумление, быстро сменившееся недоверием.
— Что ты несёшь? Какие долги? Папа никогда…
— Никогда не говорил? Естественно. А тётя Лидия, из гордости или обиды, тоже молчала. Но бумаги остались. – Катя неторопливо достала из внутреннего кармана пиджака сложенный листок, который она нашла в том же свёртке, между страниц книги. Это была расписка, написанная корявым почерком. Она положила её перед Ольгой. – «Я, Николай Семёнов, полностью возвращаю своему брату Виталию Семёнову денежную сумму в размере…» – Катя прочла сумму, которая по тем временам была целым состоянием. – «Претензий не имею. Дата, подпись». Свидетели есть.
Ольга схватила бумагу, её глаза бегали по строчкам. Руки дрожали.
— Это… это подделка! Этого не может быть!
— Может, – спокойно сказала Катя. – И это снимает один прекрасный миф. О том, что ваша семья чем-то обязана семье Виталия Степановича. Ничем. Ваш отец рассчитался. А мой свекор умер, не оправившись от стресса и надорвав здоровье, но честно. Так что твои претензии о «семейных вложениях» звучат довольно лицемерно. Тем более что деньги тёти Лидии на нашу первую квартиру были оформлены именно как подарок. У меня хранится дарственная расписка, заверенная у нотариуса. Я, как юрист, всё делала правильно.
Ольга побледнела. Её расчётливый план, построенный на манипуляции старой обидой, рушился на глазах под тяжестью фактов. Она была посрамлена не эмоционально, а юридически. Именно там, где чувствовала себя сильной, нападая на «деловитую» Катю.
— И что? – выдохнула она, пытаясь сохранить остатки достоинства. – Мама всё равно вложила деньги! Это факт!
— Факт, – согласилась Катя. – И мы будем это учитывать. Но не так, как хочешь ты.
Катя обвела взглядом кухню, потом посмотрела на Андрея, который наблюдал за происходящим, будто за тучами, расходящимися после урагана.
— Мы не будем ничего делить, Ольга. Не будем продавать дом, не будем высчитывать проценты. Мы сделаем иначе.
Она сделала паузу, давая словам вес.
— У твоей тёти есть старая дача. Та самая, которую начинал строить ещё Виталий Степанович. Фундамент, коробка, крыша. И всё. Мы достроим её. Вместе. На общие средства. Но эти средства мы все вместе и заработаем. Андрей сделает проект и будет руководить стройкой. Ты, как бухгалтер, будешь вести смету, закупки, чтобы каждая копейка была на счету. Маша будет помогать, чем сможет. Твоя тётя будет главным консультантом и главным по саду. А я… – Катя чуть усмехнулась, – я обеспечу всю юридическую чистоту и буду тем самым «инвестором», который вовремя найдёт деньги, если своих не хватит.
Ольга смотрела на неё, словно та говорила на незнакомом языке.
— Ты с ума сошла? Зачем?
— Затем, чтобы у нас наконец-то появилось не то, что делят, – сказала Катя, и её голос впервые за много недель прозвучал без металла, а с какой-то новой, непривычной теплотой, – а то, что строят. Вместе. Чтобы у нашей семьи было не место для ссор, а место для… просто места. Чтобы твоя тётя наконец получила тот дом, который ей обещали. Только не от мужа, а от всех нас. От семьи.
Андрей медленно поднялся со стула. В его глазах, уставших и красных, появилась искра. Не надежды даже, а просто интереса. Осмысленности.
— Это… возможно, – тихо сказал он. – Там крепкий фундамент. Место хорошее.
Ольга молчала, переваривая. Жажда лёгкой наживы натыкалась на предложение, которое было сложнее, дольше, но снимало с неё клеймо алчной родственницы и давало реальное, общее дело. И шанс сохранить лицо.
— Это безумие, – наконец выдохнула она, но уже без прежней злобы. С оттенком растерянности.
— Иногда только безумие и может что-то починить, – сказала Катя. – Подумай. Но долго не думай. Потому что фундамент там уже есть. Осталось только достроить стены. Не те, что отгораживают. А те, что объединяют.
Ольга, не сказав больше ни слова, взяла свою папку и повернулась к выходу. На пороге она обернулась, бросив последний взгляд на расписку, лежавшую на столе.
— Я… я поговорю с мамой.
Дверь закрылась за ней.
Катя и Андрей остались одни. Шум сражения стих, сменившись звенящей, новой тишиной. Тишиной возможности.
— Ты это серьёзно? – спросил Андрей. – Про дачу.
— Абсолютно. Я устала ломать. Хочу строить. Даже если придётся строить со всеми ими. – Она посмотрела на него. – Но в первую очередь — с тобой. Если ты ещё хочешь быть моей стеной. Не против кого-то. Для нас.
Он не ответил. Просто подошёл и обнял её. Крепко, по-мужски, по-человечески. И в этом объятии ещё не было прощения. Но в нём уже было перемирие. И общая, тяжёлая, но их собственная ноша — не наследство ссоры, а наследство недостроенного дома, который наконец-то ждал своих строителей.
Первой согласилась Маша. Она позвонила через день после разговора с Ольгой. Голос в трубке звучал тихо, но уже без страха.
— Тётя Катя, я хочу помочь. Я могу красить, убирать. И у меня есть идеи для интерьера. Мы проходим в колледже.
— Конечно, Маш, — ответила Катя, и ей стало тепло от этой простой готовности. — Твои идеи нам очень нужны.
Лидия Петровна отреагировала не сразу. Молчание затянулось на три дня. Катя не звонила, давая время. Андрей звонил каждый день, но говорил уже не о прошлом, а о будущем: о проекте, о материалах, о том, что видел на месте. Он ездил на дачу, делал замеры, снимал на видео. Катя смотрела эти ролики вечерами, видя в нём не растерянного мужчину, а сосредоточенного специалиста. Он оживал.
На четвёртый день позвонила сама свекровь.
— Андрей говорит, ты серьёзно насчёт дачи, — голос был сдержанным, без прежних колючек.
— Да. Я считаю, это правильное решение.
— Правильное… — она помолчала. — Виталий там фундамент заливал своими руками. Бригаду нанимал, но сам всё проверял. Говорил, чтобы на века. Я тогда смеялась, говорила, что нам и на десять лет хватит. А он — на века.
В её голосе не было горечи, лишь лёгкая, привычная грусть.
— Значит, фундамент хороший, — сказала Катя. — Андрей говорит, он действительно крепкий.
— Он всегда делал на совесть. Только не всегда успевал. — Снова пауза. — Ладно. Если вы действительно будете это делать… я помогу. Я знаю, какие там окна лучше ставить, чтобы зимой не дуло. И где розетки разметить. Он тогда чертил план… я поищу.
— Пожалуйста, поищите. Это важно.
Так началось. Не с объятий и слёз примирения, а с делового, осторожного взаимодействия. Как два прораба после долгой и неудачной стройки, которые решили начать новый объект, учтя прошлые ошибки.
Первая общая поездка на дачу была нервной. Катя и Андрей ехали на его машине. Молчали, но это молчание уже не было ледяным. Оно было занято мыслями о предстоящем. Ольга ехала с Машей на своей. Лидия Петровна ждала их на месте, доехав на электричке.
Дача предстала перед ними не уютным домиком, а суровой, недостроенной коробкой из силикатного кирпича. Крыша была, стены стояли, но оконные проёмы зияли пустотой, внутри пахло сыростью и мышами. Заросший бурьяном участок, покосившийся забор.
Андрей первым вышёл из машины. Он подошёл к стене, потрогал кирпич, постучал по нему костяшками пальцев.
— Кладка хорошая. Трещин нет. Фундамент… — он отошёл, осматривая цоколь. — Сухой. Не отсырел. Папа знал, что делал.
Лидия Петровна стояла рядом, закутавшись в платок. Глаза её блестели.
— Он здесь каждый выходной пропадал. Говорил, что здесь воздух другой. Для детей.
— Для меня, — тихо сказал Андрей. — Он говорил: «Здесь Андрюха будет на природе расти». Я помню, мне лет пять было, он меня сюда привёз, показывал, где комната моя будет.
Катя наблюдала за ними. Видела, как Андрей говорит с матерью не как виноватый сын, а как архитектор с заказчиком. Видела, как та слушает, кивая, и в её позе нет привычного желания командовать, есть внимание.
— План я нашла, — сказала Лидия Петровна, доставая из сумки сложенный в несколько раз пожелтевший лист ватмана. — Вот. Его рукой.
Они расстелили план на капоте машины. Все столпились вокруг. Чёткие линии, подписи. Комнаты, кухня, веранда. Узкая лестница на мансарду. Катя смотрела на этот чертёж и видела в нём не просто набросок. Видела мечту. Осязаемую, продуманную, но замершую.
Ольга фыркнула первой, разрушая момент.
— Ну и что? Строить по старым лекалам? Сейчас другие нормы, другие материалы. Нужно современное планировочное решение.
— А здесь основа, — неожиданно твёрдо сказал Андрей. Он ткнул пальцем в план. — Несущие стены здесь. Их не трогаем. А внутри… внутри можно перекроить. Сделать вторую светлую, объединить кухню с гостиной. Мансарду утеплить и сделать там две комнаты. Для Маши и… для гостей.
Он посмотрел на Катю. Вопрос висел в воздухе: а вы с Андреем будете тут оставаться? Но никто его не задал вслух.
— Первое, что нужно, — заговорила Катя, переходя в практическую плоскость, — это оценить объём работ и составить смету. Ольга, ты берёшь это на себя? Съездим по строительным рынкам, сравним цены.
Ольга, польщённая важностью поручения, кивнула.
— Беру. Но чтобы без переплат. И с чеками всё.
— Естественно. Андрей составляет список необходимых работ по этапам. Лидия Петровна, вам — список по участку: что сажать, где беседку ставить, где компостную яму копать. Маша, займись очисткой территории и поиском вдохновения в интернете — стили, цвета.
Раздались недовольные голоса, споры. Но это были уже другие споры. Не о том, кто виноват и кто главный, а о том, как лучше, дешевле, практичнее. Ольга кричала, что дешёвые пластиковые окна — тоже вариант. Лидия Петровна стояла на деревянных, потому что они «дышат». Андрей доказывал, что нужно ставить современные стеклопакеты, но в деревянной раме. Катя предлагала найти компромисс и запросить коммерческие предложения по всем варианм.
Маша тем временем, отойдя в сторонку, уже снимала на телефон разруху внутри и, судя по довольному лицу, что-то придумывала.
К вечеру, уставшие, но странно воодушевлённые, они сидели на старых брёвнах, оставшихся от стройки двадцатилетней давности. Пикник организовала Лидия Петровна — достала из сумки термос с чаем, бутерброды, яблоки. Ели молча, глядя на дом.
— Он был бы рад, — вдруг сказала Лидия Петровна, не глядя ни на кого. — Что мы все здесь. Что дело его не пропало.
Андрей кивнул.
— Доделаем.
Когда они разъезжались, Катя и Андрей остались последними. Нужно было запереть дом, вернее, его оболочку.
— Я завтра начну делать рабочие чертежи, — сказал он, запиная щеколду на двери, которая тут же отвалилась у него в руках. Он вздохнул. — И список дел на первую неделю.
— Хорошо, — сказала Катя. — Я заказала контейнер для строительного мусора. Привезут послезавтра.
Он кивнул. Потом, глядя на неё, спросил:
— Ты действительно веришь, что у нас это получится? Не просто построить. А… всё.
Она посмотрела на недостроенный дом, на тёмный силуэт на фоне вечернего неба.
— Я верю, что если мы перестанем ломать стены друг у друга в душах, то у нас получится сложить несколько кирпичей здесь. А там посмотрим.
Он взял её руку. Нежно, неуверенно. Она не отняла.
Дорога домой прошла почти в молчании, но они слушали одну и ту же музыку по радио, и когда диджей сказал что-то глупое, они одновременно усмехнулись.
Дома их ждала тишина, но теперь она была другой. Не враждебной, а просто домашней, ожидающей. Андрей не пошёл в мастерскую. Он сел за стол на кухне и разложил старый план, начал делать наброски поверх него.
Катя варила кофе и смотрела на его склонённую спину. Не спину человека, зажатого между двух огней. А спину архитектора, у которого наконец-то появился свой проект. Не просто проект дома. Проект будущего. Сложного, спорного, но общего.
Она поставила чашку с кофе рядом с ним.
— Спасибо, — сказал он, не отрываясь от бумаги.
— Не за что, — ответила она и пошла в свой кабинет, чтобы составить список юридических вопросов, которые нужно решить перед началом стройки: оформление земли, разрешение на реконструкцию.
Война не закончилась. Она просто сменила театр военных действий. И оружием теперь были не обидные слова, а сметы, чертежи и совместные поездки за цементом. И это было не легче. Но это уже было созиданием. Они начали строить. Не ту стену, что отгораживает. А те, внутри которых можно жить.
Прошло больше полугода. За это время сменились времена года, и дача на Уральской, пятнадцать, уже не была безжизненной коробкой. Она обросла лесами, зашумела голосами и стуком, наполнилась запахами свежей стружки, краски и земли. Но это не была идиллия. Это была работа. Тяжёлая, грязная, выматывающая и бесконечно спорная.
Ссоры возникали каждый день. Ольга приходила в ярость от каждой копейки, потраченной не по её смете.
— Я же говорила, что клей нужно брать «Мастер», а вы купили «Универсал»! Он на два рубля дороже за килограмм! И кто будет покрывать разницу? Я?!
Андрей, чёрный от пыли, отмахивался от неё, как от назойливой осы.
— Оль, «Универсала» нужно в три раза меньше, он экономнее в расходе! Посчитай объём, прежде чем кричать!
— А я считала! И у меня получилось иначе! Мама, скажи ему!
Лидия Петровна, в старых рабочих штанах и платке, обычно в такие моменты что-то подвязывала у крыльца или проверяла уровень только что уложенной плитки.
— Не мне вам судья. Мне главное, чтобы пол потом не вспучился. Андрей, ты проверял, как они стяжку положили? Катя, этот твой управляющий, он точно специалист? А то глаза у него бегающие.
Катя действительно наняла прораба — молодого, но толкового специалиста, который сводил их всех с ума своей дотошностью. Но именно он не дал Ольге сэкономить на гидроизоляции фундамента и настоял на усиленной проводке. Катя была его щитом, принимая на себя огонь недовольства, но видя результат.
Маша оказалась незаменимой. Её тихая сосредоточенность превратилась в упорство. Она одна могла часами, под музыку в наушниках, шкурить старые доски для террасы, превращая их в гладкие, шелковистые поверхности. Она же создала на планшете трёхмерную модель будущего интерьера, чем привела в восторг даже вечно недовольную Ольгу.
Самой странной была перемена в отношениях между Катей и Лидией Петровной. Они не стали подругами. Не было доверительных бесед на кухне. Но между ними установилось хрупкое, уважительное перемирие, основанное на общем деле. Свекровь консультировалась с Катей по поводу договоров с поставщиками. Катя спрашивала совета у Лидии Петровны, где лучше поставить розетку в будущей кладовой или какой кустарник посадить у забора, чтобы закрыться от соседей.
Однажды, в особенно жаркий день, когда все были на грани срыва из-за сломанной бетономешалки, Лидия Петровна молча поставила перед Катей банку домашнего холодного кваса.
— Пей. А то свалишься тут. Тебе ещё бумаги наши проверять.
И в этом не было ни капли былой ехидны. Была простая, бытовая забота.
Теперь, поздним вечером, основная работа была закончена. В доме уже стояли окна, были оштукатурены стены, настелен черновой пол. Предстояла ещё отделка, но самое сложное — общее, физическое — было позади. Участок преобразился: вывезен мусор, разбиты грядки под будущий огород, сложена аккуратная поленница.
Андрей развёл небольшой костёр в старом, отлитом из бетона ещё Виталием кострище. Они сидели вокруг на складных стульях, усталые, но странно удовлетворённые. Даже Ольга притихла, листая на телефоне итоговые цифры сметы. Маша показывала всем свой коллаж — распечатанные фотографии интерьеров, цветовые палитры.
— Вот это я хочу предложить для своей комнаты на мансарде. Пастельные тона, много света, вот такой текстиль.
— Красиво, — кивнула Катя. — И функционально.
Лидия Петровна молча сидела, глядя на пламя. Потом поднялась и негромко сказала:
— Я на минуту.
Она ушла в дом, в ту часть, что уже была под крышей. Вернулась с тем самым свёртком, который Катя нашла в подвале. Она развязала бечёвку, достала детскую книжку и, не глядя ни на кого, протянула её Кате.
— Возьми. Храни. Теперь… теперь это твои корни тоже.
Катя взялf книжку. Картонный переплёт был тёплым от огня. Она почувствовала, как у неё перехватило горло. Это был не просто жест. Это было посвящение. Признание. Передача самой ценной семейной реликвии, той, что берегла память о счастливом детстве, тому, кого она считала угрозой этому самому семейному древу.
— Спасибо, — смогла выговорить Катя. — Я сберегу.
Ольга что-то пробурчала, но встала и пошла наливать всем чай из термоса. Маша улыбнулась.
Позже, когда стемнело окончательно и Ольга с Машей уехали, а Лидия Петровна ушла в домик-времянку, который поставили на участке первым делом, у костра остались двое. Катя и Андрей. Пламя уже догорало, оставляя горстку углей, которые светились в темноте, как маленькие вулканы.
— Я сегодня нашёл его записи, — тихо сказал Андрей. — В старом ящике с инструментами, который мама привезла. Небольшую тетрадку. Расчёты по фундаменту, списки материалов. И в конце… он написал: «Для Лидки и Андрюхи. Чтобы помнили».
Он замолчал, глядя на угли.
— Я столько лет думал о нём как о слабом человеке. Который не справился. А он… он просто хотел для нас слишком много хорошего. И не рассчитал сил. Как я.
Катя посмотрела на его профиль, освещённый багровым светом.
— Как ты?
— Я хотел, чтобы все были счастливы. И тебе угодить, и маму не обидеть. И тоже не рассчитал сил. Должен был быть стеной, а стал щелью, в которую задувало со всех сторон, и всем было холодно.
Катя протянула руку и накрыла его ладонь своей.
— А я хотела стену против всех. Крепость. И получила крепость с бойницами, из которых палила по своим. Я тоже не рассчитала.
Он перевернул руку, сцепил пальцы с её пальцами. Держал крепко.
— Что будем делать, Кать?
— Строить дальше. Этот дом. И… наш. Тот, в городе. Только без бойниц. Может, с более широкими окнами.
Он тихо засмеялся, и в этом смехе впервые за много месяцев не было горечи.
— Согласен. Только давай сначала этот достроим. А то Ольга меня живьём съест, если я сорву сроки.
Они сидели, смотря на звёзды, которые здесь, за городом, были такими яркими. В воздухе пахло дымом, свежей землёй и будущим.
— Знаешь, — сказала Катя, — мы строим дом. Тот самый, который обещал твой отец. Только фундамент у него… не из бетона.
— Из чего?
— Из всего этого. Из наших ссор, которые мы переплавили в споры о смете. Из твоего молчания, которое стало чертежом. Из маминой брони, которая превратилась в заботу о розетках. Из моей гордыни, которую пришлось сложить, как эти доски, и ошкурить до гладкости. Фундамент из нашей общей, такой разной, но теперь уже честной истории.
Андрей ничего не ответил. Просто сильнее сжал её руку. Этого было достаточно. Потому что дом уже стоял. Недостроенный, без отделки, но крепко стоящий на земле. И на том фундаменте, который залил когда-то Виталий Степанович для мечты, теперь медленно, кирпичик за кирпичиком, вырастала новая реальность. Не идеальная. Не сказочная. Но живая. Их общая.