Ужин пах тимьяном и запеченным лососем — любимым блюдом Вадима. Алина долго выбирала вино, переставляла свечи и поправляла салфетки, стараясь унять дрожь в руках. В уютной гостиной их загородного дома, где каждый предмет мебели кричал о достатке и безупречном вкусе, сегодня должно было решиться всё.
Алина знала Вадима двенадцать лет. Из них восемь они были женаты. Он был скалой: надежным, холодным, немногословным мужчиной, который построил строительную империю с нуля. Она была его «тихой гаванью» — бывший искусствовед, выбравшая роль идеальной жены. Единственной тенью в их браке была тема детей. Вадим сразу предупредил: у него есть сын от первого брака, с которым он почти не общается, выплачивая щедрые алименты, и больше «проходить через этот ад» он не намерен.
Но Алина верила, что время и любовь лечат всё. Она верила, что станет исключением.
— Вино отличное, — Вадим отставил бокал, промокнув губы салфеткой. — Ты сегодня какая-то тихая, Аля. Что-то случилось на выставке?
Алина сделала глубокий вдох. Сердце колотилось где-то в горле. Она положила на стол узкую белую полоску, которую весь день сжимала в кармане кардигана.
— Вадим, я беременна. Девять недель.
В комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как в камине потрескивает полено. Вадим не вздрогнул. Он не изменился в лице. Он просто медленно опустил взгляд на тест, а потом посмотрел на жену так, словно она была подрядчиком, который сорвал сроки важного объекта.
— И что ты хочешь услышать? — его голос был пугающе спокойным.
— Я... я думала, ты обрадуешься. Мы столько лет вместе. Мы крепко стоим на ногах. Это наш ребенок, Вадим. Наш шанс стать настоящей семьей.
Вадим коротко и сухо рассмеялся. Этот звук разрезал воздух, как лезвие. Он встал, подошел к панорамному окну, за которым густели сумерки подмосковного вечера.
— Семья — это мы с тобой, Аля. Ты, я, этот дом, поездки в Ниццу, твои картины. Зачем тебе это ярмо? Ты же видела, как я живу.
— Ты не общаешься с сыном, потому что та женщина... она манипулировала тобой, — быстро заговорила Алина, подходя к нему со спины. — Но я не она! Я люблю тебя. Я справлюсь сама, тебе даже не придется вставать по ночам...
Вадим резко обернулся. Его глаза, обычно теплые для неё, сейчас напоминали две льдинки.
— Ты не понимаешь? Я не хочу менять свой комфорт на пеленки. Я честно сказал тебе это восемь лет назад. Ты согласилась. А теперь ты приносишь мне этот «сюрприз» и ждешь аплодисментов?
— Это не «сюрприз», это жизнь! — голос Алины сорвался на крик. — Я не молодею, Вадим. Мне тридцать два. Я хочу ребенка от мужчины, которого люблю. Неужели ты не сможешь полюбить нашего малыша?
Вадим сделал шаг к ней, сокращая дистанцию до минимума. От него пахло дорогим парфюмом и холодным безразличием.
— Я своего ребёнка не растил, а твоего тем более не буду, — усмехнулся он, глядя ей прямо в глаза.
Мир вокруг Алины зашатался. Слово «твоего» ударило больнее всего. Не «нашего». Твоего. Как будто она принесла в дом бездомного котенка, которого он запретил подбирать.
— Что это значит? — прошептала она.
— Это значит, дорогая, что завтра утром ты запишешься в хорошую клинику. Я всё оплачу. Самый лучший уход, реабилитация, отдых в санатории. Мы забудем об этом инциденте как о досадной ошибке, и всё вернется на свои места.
— А если я откажусь?
Вадим пожал плечами, возвращаясь к столу, чтобы допить вино.
— Тогда ты будешь воспитывать его сама. Но не здесь. И не на мои деньги. Я не собираюсь содержать то, что мне навязали против моей воли. У тебя есть ночь, чтобы подумать.
Он вышел из столовой, даже не оглянувшись. Алина осталась стоять у окна. Она смотрела на свое отражение в стекле — бледная женщина в дорогом шелковом платье, чья жизнь только что превратилась в груду осколков.
Она знала, что Вадим не шутит. Он никогда не бросал слов на ветер. «Скала» оказалась ледником, об который её маленькая лодка разбилась в щепки.
Алина прошла в спальню. Вадим уже лежал в постели с планшетом, просматривая котировки акций, как будто ничего не произошло. Его спокойствие пугало больше, чем если бы он кричал.
Она не легла рядом. Она прошла в гардеробную, достала старый чемодан, с которым когда-то приехала в его жизнь из маленькой квартиры на окраине города. Руки действовали механически. Свитера, джинсы, документы. Она не брала драгоценности, которые он дарил, не брала тяжелые шубы. Только то, что было действительно её.
Когда она вышла из гардеробной, Вадим поднял глаза.
— Куда-то собралась на ночь глядя? Не делай глупостей, Аля. Утром ты успокоишься.
— Я уже спокойна, — ответила она, и это была правда. Внутри выжженной пустыни родилось странное, холодное спокойствие. — Ты прав, Вадим. Ты не обязан растить «моего» ребенка. Но и я не обязана убивать его ради твоего комфорта.
— Ты уйдешь в никуда? С пузом наперевес? — он отложил планшет, в его голосе прорезалось раздражение. — Через неделю приползешь обратно, когда поймешь, сколько стоит жизнь, к которой ты привыкла.
— Может быть. Но сегодня я ухожу.
Она подхватила чемодан и вышла. Спускаясь по широкой мраморной лестнице, Алина не чувствовала страха. Только странную легкость. Дверь захлопнулась, отсекая тепло особняка. На улице начинался дождь.
Сев в свою маленькую машину — единственный подарок мужа, оформленный на неё, — Алина завела мотор. У неё на счету было немного денег, отложенных с редких гонораров за консультации, и старая однушка, оставшаяся от бабушки, которую она сдавала за копейки.
Она приложила руку к животу.
— Мы справимся, — прошептала она. — Я не дам тебе почувствовать, что ты был «ошибкой».
В зеркале заднего вида отражались огни большого дома. Вадим не вышел на крыльцо. Он даже не выключил свет в спальне. Для него игра была окончена. Он был уверен, что победил.
Но Алина знала: настоящая битва за её жизнь и жизнь её ребенка только начинается. И в этой битве у неё не было права на проигрыш.
Бабушкина квартира встретила Алину запахом застоявшегося времени, старой бумаги и сухой полыни, которую покойная Клавдия Степановна когда-то развешивала по углам «от дурного глаза». Здесь не было панорамных окон и подогреваемых полов. Лифт в старой девятиэтажке на окраине города скрипел так, словно прощался с жизнью, а в прихожей мигала тусклая лампочка.
Алина поставила чемодан на обшарпанный линолеум и опустилась на табуретку. Тишина в этой квартире была другой — не вакуумной и богатой, как в особняке Вадима, а какой-то живой, наполненной звуками соседей за стенкой и гулом машин под окном.
— Ну вот, малыш, — прошептала она, непроизвольно поглаживая живот. — Это наш новый замок. Не Версаль, конечно, но зато здесь нас никто не попросит исчезнуть.
Первая неделя прошла в каком-то тумане. Алина отмывала вековую пыль, выносила на помойку старый хлам и старалась не смотреть в телефон. Вадим не звонил. В глубине души она надеялась на чудо — что он приедет, извинится, скажет, что это был минутный срыв. Но экран смартфона оставался темным. На десятый день пришло сообщение от его адвоката: «Вадим Игоревич просит передать, что заблокировал ваши дополнительные счета. Ваша личная карта остается активной до конца месяца. Документы о разводе будут подготовлены в течение недели».
Алина прочитала это, сидя на полу в кухне, среди коробок с вещами. Слезы, которые она сдерживала всё это время, наконец хлынули из глаз. Она плакала не о деньгах — она оплакивала иллюзию, в которой жила восемь лет. Она любила человека, которого никогда не существовало. Тот, настоящий Вадим, был просто расчетливым механизмом.
Когда слезы высохли, пришел голод. Реальный, физический голод, который напомнил: теперь она отвечает за двоих.
Алина достала ноутбук. Её специальность — искусствоведение и экспертиза — была востребована в узких кругах, но она слишком долго была просто «женой Вадима Самойлова». Старые связи запылились. Она сделала несколько звонков, отправила резюме в галереи, но везде слышала вежливое: «Мы вам перезвоним». Очевидно, влияние Вадима в городе было сильнее, чем она думала. Мало кто хотел связываться с бывшей женой человека, который спонсировал городские архитектурные проекты.
Через две недели деньги начали таять. Алина поняла, что нужно действовать радикально. Она вспомнила о своей страсти к реставрации. В подвале бабушкиного дома пылились старые рамы и пара полотен, которые она когда-то купила на барахолке за копейки.
— Если не берут экспертом, буду работать руками, — решила она.
Она купила растворители, кисти и лаки. Вечерами, когда тошнота отступала, она часами сидела над старым подрамником, возвращая к жизни забытый пейзаж неизвестного мастера. Работа успокаивала. В эти моменты она чувствовала, как внутри неё пульсирует новая жизнь, требуя сил и решимости.
Однажды вечером, когда Алина возвращалась из магазина с пакетом самых дешевых яблок и пачкой творога, у подъезда она увидела черный внедорожник. Сердце екнуло — Вадим?
Но из машины вышел не он. Это был мужчина примерно его возраста, но совсем другого склада. Высокий, широкоплечий, в простой кожаной куртке и с непослушными темными волосами. Он хмуро смотрел на фасад дома, сверяясь с каким-то адресом в телефоне.
— Извините, вы не знаете, в какой квартире жила Клавдия Степановна? — спросил он, заметив Алину.
Алина замерла.
— Она жила в сорок второй. Я её внучка. А вы кто?
Мужчина посмотрел на неё с интересом. Его взгляд был прямым и неожиданно теплым.
— Меня зовут Марк. Я... скажем так, давний должник вашей бабушки. Она когда-то помогла моей матери, когда у нас не было ни гроша. Я хотел навестить её, отблагодарить, но, видимо, опоздал.
— На три года, — тихо сказала Алина. — Проходите, если хотите. Я как раз собиралась пить чай.
Марк вошел в тесную квартиру, и она сразу стала казаться еще меньше. Он заполнил собой пространство, привнося в этот мир пыли и полыни запах свежего ветра и уверенности. Он оглядел беспорядок, банки с краской и полуотреставрированную картину на мольберте.
— Вы реставратор? — спросил он, кивнув на полотно.
— В прошлой жизни я была искусствоведом. В этой — пытаюсь выжить.
Они просидели на кухне два часа. Марк оказался владельцем небольшой мастерской по изготовлению авторской мебели. Он рассказывал о дереве так, как другие рассказывают о женщинах — с восхищением и трепетом. Алина, сама не зная почему, рассказала ему свою историю. Опустила детали про богатство, просто сказала: «Муж поставил условие: или он, или ребенок. Я выбрала ребенка».
Марк долго молчал, рассматривая свои большие ладони.
— Ублюдок, — коротко бросил он. — Извините за прямоту.
— Это его право, — попыталась защититься Алина по старой привычке. — Он предупреждал.
— Нет, это не право. Это трусость. Мужчина, который боится собственного продолжения, — это просто большой напуганный мальчик в дорогом костюме.
Когда он уходил, он задержался в дверях.
— Слушайте, Алина. Мне в мастерскую нужен человек, который разбирается в стилях и умеет работать с поверхностями. Декоратор, если хотите. Работа тяжелая, пыльная, но плачу я честно. И мне всё равно, сколько месяцев вашему ребенку. Главное — что у вас в руках и в голове. Подумаете?
Он протянул ей визитку. На ней было просто написано: «Марк. Мастерская "Кедр"».
Ту ночь Алина впервые спала спокойно. Ей снилось, что она строит дом — не из холодного стекла и мрамора, а из теплого, пахнущего смолой дерева.
На следующее утро она проснулась от звонка. Это был Вадим. Его голос звучал так, будто он делает ей великое одолжение.
— Аля, я остыл. Давай закончим этот цирк. Завтра в десять утра за тобой приедет водитель. Поедете в клинику, о которой я говорил. После этого вернешься домой, и мы забудем об этом месяце, как о страшном сне. Я даже куплю тебе ту картину на аукционе, которую ты хотела.
Алина слушала его и чувствовала... ничего. Ни боли, ни обиды, ни желания вернуться. Только бесконечную усталость от его самоуверенности.
— Вадим, — прервала она его монолог. — Я уже нашла работу. И я не собираюсь ничего «прерывать».
— Работа? — он усмехнулся тем самым смехом, который раньше заставлял её сжиматься. — Ты хоть понимаешь, что ты никто без моего имени? Ты сдохнешь в своей конуре через месяц. Ты не умеешь даже за квартиру платить самостоятельно.
— Научусь. Прощай, Вадим.
Она нажала «отбой» и заблокировала номер. Руки дрожали, но в груди разливалось странное торжество. Она подошла к зеркалу. Из него на неё смотрела женщина с растрепанными волосами и тенями под глазами, но в её взгляде впервые за восемь лет появилось что-то, кроме желания угодить мужу.
Она взяла телефон и набрала номер с визитки.
— Марк? Это Алина. Когда мне выходить на работу?
Мастерская Марка располагалась в бывшем промышленном ангаре на окраине города. Здесь пахло стружкой, воском и крепким кофе. Когда Алина впервые переступила порог, её встретил оглушительный визг циркулярной пилы и грохот металла. Пятеро мужчин в рабочих комбинезонах замерли, глядя на хрупкую женщину в светлом пальто, которая смотрелась здесь так же уместно, как балерина в кузнице.
— Пришла всё-таки, — Марк вышел из глубины цеха, вытирая руки ветошью. На его щеке виднелся след от древесной пыли. — Снимай пальто, Алина. Здесь не галерея, здесь работать надо.
Он выдал ей старый, но чистый рабочий халат и отвел в отдельное светлое помещение — малярную студию.
— Задание простое, — сказал он, указывая на массивный дубовый стол, покрытый сложной резьбой. — Заказчик хочет «эффект времени», но такой, чтобы дерево выглядело благородно, а не как гнилой забор. Я знаю, что ты эксперт по старине. Вот и покажи, на что способны твои знания на практике.
Первые дни были каторгой. Спина ныла, ноги отекали, а к вечеру Алина едва доходила до кровати. Но удивительно — утренняя тошнота, мучившая её в стерильном доме Вадима, здесь почти исчезла. Словно организм понял: некогда капризничать, нужно выживать.
Марк был строгим начальником. Он не делал скидок на её беременность или «высшее общество» в прошлом. Но иногда, в конце смены, он приносил ей горячий чай с облепихой и молча садился рядом, наблюдая, как она слой за слоем наносит патину на древесину.
— У тебя талант, — заметил он однажды вечером. — Ты чувствуешь душу материала. Вадим твой этого не видел?
— Вадим видел во мне только удачный аксессуар, — горько усмехнулась Алина. — Знаешь, он всегда говорил, что искусство — это инвестиция. Он не понимал, как можно любить вещь за то, что она живая.
— Глупец, — отрезал Марк. — Самое ценное — это то, что создано с любовью. И дети, и мебель.
Между ними росло негласное понимание. Марк стал для неё тем самым островом безопасности, о котором она мечтала. Он не засыпал её комплиментами, но он починил кран в её бабушкиной квартире, привез мешок домашних овощей от своей матери и каждое утро проверял, не тяжело ли ей поднимать ящики с краской.
Однако спокойствие длилось недолго.
Через месяц, когда живот Алины стал уже заметно округляться под свободными свитерами, у ворот мастерской затормозил знакомый черный седан. Из него вышел Вадим. Он выглядел безупречно: дорогой костюм, идеально уложенные волосы, холодный блеск в глазах.
Он прошел через цех, брезгливо огибая станки, и толкнул дверь в студию Алины.
— Так вот где ты теперь обретаешься, — он обвел взглядом помещение, заставленное банками и опилками. — Вонь краски и нищета. Поздравляю, Аля. Ты превзошла все мои ожидания по части деградации.
Алина медленно положила кисть.
— Что ты здесь делаешь, Вадим? Мы всё обсудили.
— Я пришел забрать заявление о разводе, которое ты еще не подписала, — он бросил на стол папку. — И сказать тебе, что я передумал. Мои юристы нашли способ уладить дело так, что ты не получишь ни копейки при разводе, если не согласишься на мои условия.
— Условия те же? — её голос дрогнул, но взгляд остался твердым.
— Нет. Теперь условия жестче. Ты возвращаешься. Рожаешь этого ребенка — черт с тобой, я найму ему нянек в отдельном крыле дома, чтобы я его не видел и не слышал. Но ты подписываешь отказ от любых претензий на мое имущество в будущем и признаешь, что у ребенка нет прав на наследство. Ты будешь жить как королева, но на птичьих правах.
— Ты хочешь купить мое материнство? — Алина подошла к нему вплотную. — Хочешь, чтобы я растила сына в доме, где его отец будет делать вид, что его не существует?
— Это лучше, чем растить его в этом хлеву среди стружки! — рявкнул Вадим. — Посмотри на себя! Ты превратилась в маляршу. Твои руки в краске, под ногтями грязь. Неужели этот выродок внутри тебя стоит такой жизни?
В этот момент дверь скрипнула, и в комнату вошел Марк. Его лицо было бледным от сдерживаемого гнева.
— Уходи, — тихо сказал он Вадиму.
— А ты еще кто такой? Очередной «спасатель»? — Вадим окинул Марка презрительным взглядом. — Ты хоть знаешь, во сколько обходится содержание такой женщины? Она привыкла к черной икре, а не к твоим опилкам.
Марк сделал шаг вперед, и Вадим непроизвольно отступил. Марк был выше и намного мощнее.
— Она привыкла к уважению, которого ты ей не дал. И если ты сейчас же не уберешься, я покажу тебе, как в этой мастерской избавляются от мусора.
Вадим поправил галстук, восстанавливая самообладание. Его лицо исказилось в злой усмешке.
— Ладно. Гните свою линию. Но помни, Алина: я заберу у тебя всё. Эту квартиру, твою возможность работать здесь... Я разорю эту богадельню, если понадобится. Ты сама приползешь к моим дверям, когда твоему ребенку не на что будет купить смесь.
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стекла.
Алина опустилась на стул, закрыв лицо руками. Тело била мелкая дрожь. Угрозы Вадима не были пустыми словами — она знала, как он умеет уничтожать людей, вставших у него на пути.
Марк подошел к ней и осторожно положил руку на плечо.
— Не слушай его. Он пугает, потому что потерял власть над тобой.
— Марк, ты не понимаешь... Он разрушит твой бизнес. У него связи во всех структурах. Я принесла тебе только проблемы.
Марк присел перед ней на корточки, заставляя посмотреть ему в глаза.
— Слушай меня внимательно. Я начинал с нуля три раза. Меня не напугать проверками или звонками сверху. Пусть пробует. Но я не отдам тебя ему. И его — тоже, — он коротко кивнул на её живот.
— Почему ты это делаешь? — прошептала Алина. — Ты ведь меня почти не знаешь.
Марк молчал долго, глядя куда-то в сторону.
— Потому что моя мать когда-то так же ушла от «сильного мира сего» с одним чемоданом. Она не справилась, Алина. Она вернулась, сломалась и прожила остаток жизни как тень. Я пообещал себе, что если когда-нибудь встречу женщину с таким же светом в глазах, я не дам этому свету погаснуть.
Алина посмотрела на свои руки — действительно, в краске, с короткими ногтями, натруженные. Но это были руки живого человека.
— Он не остановится, — сказала она. — Он начнет завтра.
— Значит, завтра мы будем готовы, — ответил Марк.
Той же ночью Вадим сидел в своем кабинете, потягивая виски. Перед ним на мониторе светились данные о мастерской «Кедр». Он уже сделал пару звонков в налоговую и пожарную инспекцию. Но его грызло другое. Он впервые в жизни увидел в глазах Алины не страх, а презрение. И это презрение ударило по его самолюбию сильнее, чем любой развод.
— Посмотрим, как ты запоешь через неделю, — пробормотал он, набирая номер своего начальника службы безопасности. — Найди мне всё на этого Марка. Всё, до самой последней копейки.
Битва перешла в новую фазу. Вадим не понимал, что воюет не против жены, а против любви, которой у него никогда не было.
Удары посыпались на следующее же утро. В мастерскую нагрянули сразу три проверки: пожарные, санэпидемстанция и миграционная служба. Марк сохранял ледяное спокойствие, предъявляя документы, но работа встала. Заказчики, словно по команде, начали обрывать телефоны, требуя возврата авансов и расторжения контрактов. Кто-то очень умело распространял слухи о том, что «Кедр» использует токсичные лаки и находится на грани банкротства.
Алина видела, как под глазами Марка залегли глубокие тени. Она понимала: это из-за неё. Вадим включил свой каток, привычно сминая всё живое.
— Марк, я должна уйти, — сказала она в пятницу вечером, когда в цехе погас свет. — Пока он не уничтожил всё, что ты строил годами.
Марк в это время полировал столешницу. Он не поднял головы.
— Если ты уйдешь сейчас, он победит. И не меня — он победит тебя. Ты снова признаешь, что его деньги сильнее твоей воли. Ты этого хочешь?
— Я хочу, чтобы ты был цел! — воскликнула она.
— Я буду цел, — он наконец отложил шлифовальную машину и подошел к ней. — У Вадима есть один изъян, Алина. Он думает, что всё в этом мире покупается. Но он забыл, что репутация мастера строится не на рекламе, а на руках.
На следующей неделе случилось то, чего Вадим не ожидал. Алина, вспомнив свои навыки эксперта, написала статью в крупное интерьерное издание. Она не жаловалась на мужа. Она написала о философии дерева, о честном труде и о том, как создаются вещи, которые передаются по наследству. В тексте она упомянула мастерскую Марка и приложила фотографии их последних работ — тех самых, которые она реставрировала и патинировала.
Статья стала виральной. Оказалось, что в мире одноразовых вещей люди истосковались по настоящему. К концу недели у ворот мастерской стояла очередь не из инспекторов, а из новых клиентов, которым было плевать на слухи.
Вадим был в ярости. Его план «изоляции» провалился. Но он приготовил последний козырь.
Суд по разделу имущества и разводу назначили на холодный декабрьский день. Алина была на седьмом месяце. В просторном зале суда Вадим сидел напротив неё, окруженный тремя адвокатами. Он выглядел как триумфатор.
— Мы подготовили встречный иск, — заявил главный адвокат Вадима. — Ввиду нестабильного финансового положения ответчицы и её работы в условиях, опасных для здоровья, мой клиент намерен после рождения ребенка подать иск об опеке. Вадим Игоревич считает, что мать, живущая в нищете, не может обеспечить надлежащий уход.
Алина почувствовала, как внутри всё похолодело. Это был запрещенный прием. Вадим, который еще недавно называл ребенка «ошибкой», теперь собирался использовать его как инструмент мести.
— Ты не сделаешь этого, — прошептала она, глядя в его пустые глаза.
— Я сделаю то, что сочту нужным, — одними губами ответил он. — Я предупреждал: ты приползешь сама.
Но в этот момент дверь зала заседаний открылась. Вошел Марк. Он не был приглашен, но за ним шел пожилой мужчина в строгом сером костюме — юрист, чье имя заставило адвокатов Вадима нервно переглянуться. Это был человек, который когда-то вел дела отца Вадима.
— У нас есть дополнительные материалы, — громко произнес Марк.
Он передал судье папку. В ней были не только финансовые гарантии мастерской, но и записи разговоров. Алина не знала, что Марк, предвидя тактику Вадима, нанял частного детектива. На записях, сделанных в офисе Вадима, его голос отчетливо произносил: «Мне плевать на этого щенка. Я просто уничтожу её, чтобы она знала свое место. Ребенка сдадим в закрытый интернат в Швейцарии, подальше от моих глаз».
В зале воцарилась гробовая тишина. Судья, пожилая женщина, медленно подняла взгляд на Вадима. В её глазах читалось неприкрытое отвращение.
— Господин Самойлов, — произнесла она ледяным тоном. — Боюсь, ваши претензии на роль «заботливого отца» несколько... преувеличены.
Процесс был проигран Вадимом в ту же секунду. Суд не только расторг брак, сохранив за Алиной квартиру и назначив алименты, но и вынес частное определение о недопустимости подобных методов давления.
Когда они вышли на крыльцо суда, Вадим догнал их. Его лицо было серым.
— Ты думаешь, это конец? — прошипел он Алине. — Ты связалась с плотником. Ты будешь жалеть об этом каждый день, когда будешь считать копейки.
Алина остановилась. Она поправила шарф и впервые за долгое время улыбнулась ему — искренне и печально.
— Знаешь, Вадим, в чем твоя беда? Ты считаешь копейки, даже когда у тебя миллиарды. А я теперь считаю только дни до встречи с человеком, которого я уже люблю больше жизни. Ты никогда не был богат, Вадим. Ты просто очень дорого стоишь.
Она развернулась и пошла к машине Марка, не оборачиваясь на крики бывшего мужа.
Прошел год.
Мастерская «Кедр» переехала в новое здание. Теперь это была известная студия дизайна. Алина вернулась к работе через три месяца после родов, но теперь она была партнером.
В углу светлой студии, пахнущей свежим спилом и молоком, стояла резная люлька из светлого ясеня — первая вещь, которую Марк сделал своими руками специально для этого дома. В люльке сопел маленький Матвей.
Марк вошел в комнату, стараясь не шуметь тяжелыми ботинками. Он подошел к Алине со спины и обнял её, положив руки поверх её рук.
— Клиент из Парижа в восторге от твоих эскизов, — прошептал он ей на ухо. — Просит серию для отеля.
— Пусть подождет, — улыбнулась Алина, откидываясь на его плечо. — У нас по плану прогулка в парке.
Она посмотрела на сына. У Матвея были её глаза и... ни капли сходства с тем человеком, который когда-то отказался от него. Мальчик потянулся во сне, сжимая крошечный кулачок.
Вадим больше не появлялся в их жизни. Он уехал за границу, говорят, затеял очередную стройку века, но его имя больше не вызывало у Алины ни дрожи, ни боли. Он остался в прошлом, как старая, треснувшая рама, которую невозможно отреставрировать.
— Знаешь, — сказала Алина, глядя на закатное солнце, заливающее мастерскую золотом. — Он тогда сказал, что не будет растить «моего» ребенка. И он был прав.
Марк удивленно приподнял бровь.
— Это почему?
— Потому что это не мой ребенок. И не его. Это — наш, — она взяла Марка за руку. — И он растет в любви. А это самое твердое дерево на свете. Его ни одна пила не возьмет.
Марк крепче прижал её к себе. За окном падал снег, укрывая город белым одеялом, но в их маленьком мире, построенном из честности и опилок, было тепло. Стеклянный замок разбился, но на его месте вырос настоящий дом. Дом, который нельзя было разрушить словами, потому что он держался на чем-то гораздо более прочном, чем бетон и сталь.
Он держался на выборе женщины, которая не побоялась быть собой.
