Паспорт лежал в самом дальнем углу ящика, под стопкой старых счетов за коммуналку и гарантийных талонов на давно сломанную микроволновку. Я вытащила его, провела пальцами по шершавой обложке. Красный. Цвет моей свободы, которая пока была заперта в этом душном шкафу вместе с запахом нафталина и Диминых старых носков.
В Ульяновске в марте всегда так: небо как грязная простыня, а ветер с Волги выдувает последние остатки надежды. Я посмотрела на себя в зеркало в прихожей. Тридцать семь лет. Инженер-конструктор второй категории. Человек, который знает, как рассчитать нагрузку на несущий вал, но не может рассчитать, сколько еще подзатыльников выдержит её собственный брак.
— Поля! Ты там уснула? — Димин голос из кухни полоснул по нервам. — Где мои ключи? Я опаздываю, у меня совещание!
Я привычно втянула голову в плечи. Это движение уже стало автоматическим.
— На тумбочке, Дима. Под твоей кепкой.
Он выскочил в коридор, красный, потный, вечно куда-то бегущий. Схватил ключи, не глядя на меня. Для него я давно стала частью интерьера. Знаете, как старая табуретка — вроде и не замечаешь, а если убрать, то сесть некуда и неудобно.
— Вечером твоя мать приедет, — бросил он уже в дверях. — Сделай нормальную еду. И чтобы Раиса Валерьевна не жаловалась на твой вечный кислый вид. Поняла?
Я кивнула. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что в серванте звякнул хрусталь.
Знаете, девчонки, что самое страшное в такой жизни? Не крики. К крикам привыкаешь. Самое страшное — это когда ты начинаешь верить, что ты и правда табуретка. Что твои чертежи, за которые на заводе держатся обеими руками, — это так, «бабье баловство», как говорит свекровь.
На заводе меня звали Полиной Алексеевной. Там я решала задачи, от которых у мужиков в цеху лбы морщились. А дома я была «Полей», которая вечно всё путает и мешается под ногами.
В тот вечер всё пошло не так с самого начала. Мама приехала раньше. Она у меня из тех женщин, что «всю жизнь терпели и тебе велели». Села на табуретку, сложила руки на коленях.
— Ну как вы, Поленька? Дима не ворчит? Ты уж старайся, доченька. Мужик — он как огонь, его поддерживать надо. А то потухнет или к другой уйдет.
Я молча резала овощи. Внутри всё клокотало, но я привычно улыбалась. Хитрая я стала за эти двенадцать лет. Дима думает, что я покорная овца, а я уже полгода как потихоньку откладываю «премиальные» на отдельный счет. Сдаю подработку ребятам из Самары, черчу ночами, когда он храпит, отвернувшись к стенке.
Дима пришел взвинченный. За ним шлейфом тянулся запах чужих духов — тяжелых, сладких, совсем не похожих на мой скромный запах мыла и чертежной туши. Он даже не стал скрываться. Зачем? Табуретка ведь не ревнует.
— Мама, здравствуйте, — он кивнул моей матери, не снимая куртки. — Поля, жрать давай. Умираю.
— Дима, подожди, — я старалась говорить спокойно. — Садись, сейчас накрою. Мама вот гостинцы привезла...
— Да плевал я на гостинцы! — он вдруг сорвался. — Я сказал — жрать!
Он прошел на кухню, задел меня плечом. На столе лежало мокрое кухонное полотенце — я только что вытирала руки. Он схватил его, свернул жгутом и со всего маху хлестнул меня по плечу.
Больно не было. Было унизительно. Так хлещут ленивую лошадь или надоедливую муху. Мама охнула и прижала руку ко рту.
— Дима, ты что... — прошептала она.
— А что? — он повернулся к ней, и в глазах его была такая неприкрытая злоба, что мне стало холодно. — Вы посмотрите на неё. Ходит как привидение. Ни слова в простоте, ни улыбки. Ты, Поля, вообще в зеркало на себя смотрела? Тебе тридцать семь, а выглядишь на все пятьдесят. Отработанный хлам! Никому ты, кроме меня, не нужна будешь, даже не мечтай. Скажи спасибо, что я еще здесь, а не ушел к той, у которой глаза горят, а не тухнут, как у тебя!
Он схватил со стола тяжелую связку ключей и швырнул их в мою сторону. Ключи пролетели мимо, ударились в дверцу шкафа и оставили глубокую вмятину на новом шпоне.
Мама молчала. Она просто смотрела в пол. И в этой тишине я вдруг услышала, как в моей голове что-то встало на место. Как шестеренка в сложном механизме, которая долго терлась и скрипела, а тут вдруг — щелк! — и вошла в паз.
Я не заплакала. Я даже не вздрогнула.
— Дима, — сказала я тихо, глядя прямо ему в переносицу. — Умойся. Ты переутомился.
Он что-то еще орал, махал руками, потом ушел в комнату, громко включив телевизор. Мама подошла ко мне, дотронулась до плеча.
— Полечка, ну он же сгоряча... Работа тяжелая, нервы. Ты уж не обижайся на него. Куда ты теперь? Сама понимаешь, возраст...
Я посмотрела на маму. И поняла, что она боится за меня. Боится, что я вернусь к ней, в её однушку, нарушу её покой своим горем. Ей проще, чтобы я была «отработанным хламом» здесь, чем несчастной дочерью там.
Знаете, что самое горькое? Когда самый близкий человек выбирает твоего мучителя, потому что так «удобнее».
Я зашла в спальню. Дима уже храпел, раскинув руки. От него пахло перегаром и чужим телом. Я села на край кровати и посмотрела на свои руки. Пальцы были испачканы графитом — я вчера до четырех утра доделывала проект для Самарского завода.
— Хлам, значит? — прошептала я в темноту. — Ну-ну.
Я достала телефон и открыла мессенджер. Там висело сообщение от главного инженера самарцев: «Полина Алексеевна, условия те же. Квартиру на первые три месяца оплатим. Ждем вашего решения».
Я нажала «Ответить». Пальцы не дрожали.
«Я согласна. Буду через неделю».
Теперь оставалось самое сложное. Сделать так, чтобы этот «хлам» исчез красиво.
Я знала, что Дима не заметит моих приготовлений. Он давно перестал интересоваться тем, что я делаю, о чем думаю. Он был уверен в своей власти, как уверен в том, что завтра взойдет солнце. Но он забыл одну простую вещь: инженеры-конструкторы умеют не только строить. Они умеют находить слабые места в конструкциях и разрушать их одним точным ударом.
Той ночью я не спала. Я собирала сумку. Очень тихо. Клала только самое необходимое: документы, смену белья, ноутбук. Вещи дочери я соберу завтра, когда Дима будет на работе. Алисе четырнадцать, она всё поймет. Она уже полгода просит меня: «Мам, давай уедем, я больше не могу видеть, как он на тебя орет».
Дочь — это единственное, что держало меня здесь. И она же стала причиной, по которой я решила: хватит. Я не хочу, чтобы она выросла и думала, что полотенцем по плечу — это норма.
Утром Дима проснулся как ни в чем не бывало.
— Чай сделай, голова раскалывается, — буркнул он, проходя в ванную.
Я сделала чай. Насыпала две ложки сахара, как он любит. Поставила на стол.
— Дима, я сегодня задержусь на заводе. Проект сдаем.
— Да делай что хочешь, — отмахнулся он. — Только ужин нормальный чтобы был. Мать обещала зайти вечером, проверить, как ты там хозяйничаешь.
— Хорошо, Дима. Всё будет.
Я вышла из дома, вдохнула холодный ульяновский воздух. Он пах гарью от заводов и старой листвой. Но для меня это был запах самого дорогого парфюма в мире.
На работе я зашла в отдел кадров.
— Полина Алексеевна? Вы же в отпуск собирались? — удивилась кадровичка.
— Планы изменились, Любочка. Я увольняюсь. По собственному желанию.
Весь день я работала как заведенная. Передавала дела, чистила компьютер. Коллеги поглядывали с подозрением, но я молчала. Хитрая Поля умеет хранить секреты.
Вечером я вернулась домой раньше Димы. Дома была Алиса. Она сидела в своей комнате, нахохлившись.
— Мам, он опять орал на тебя утром?
Я присела к ней на кровать.
— Больше не будет, Алис. Собирай вещи. Только самое важное. Мы уезжаем.
Дочь посмотрела на меня, и в её глазах вспыхнул такой свет, что у меня перехватило дыхание. Она не спрашивала «куда», «на что мы будем жить». Она просто кивнула и достала из-под кровати рюкзак.
Мы закончили за час. Две сумки и рюкзак. Всё, что осталось от моей двенадцатилетней «счастливой» жизни.
Я вышла на кухню. На плите стояла кастрюля с водой. Я не стала варить ужин. Я просто положила на стол ключи от квартиры и записку. Короткую, всего три слова.
В этот момент замок в дверях повернулся. Дима пришел не один. С ним была Раиса Валерьевна.
— Ну, что у нас на ужин, хозяюшка? — голос свекрови сочился ядом. — Опять пустые макароны?
Она прошла на кухню, увидела сумки в коридоре. Дима застыл за её спиной.
— Это что такое? — он нахмурился. — Поля, ты куда собралась?
Я посмотрела на него. Впервые за много лет я не чувствовала страха. Только холодное, расчетливое спокойствие.
— Я ухожу, Дима.
Он расхохотался. Громко, обидно.
— И куда ты пойдешь, «хлам»? К мамаше в однушку? Да она тебя через два дня выставит. Алис, ну-ка скажи матери, чтобы перестала цирк устраивать.
Алиса вышла из комнаты, закинув рюкзак на плечо.
— Мы уезжаем, пап. В Самару.
Смех Димы оборвался. Раиса Валерьевна побледнела и схватилась за край стола.
— В какую Самару? — прошипела она. — Кто тебя там ждет, бесприданница? Дима, останови её! Она же дочь забирает!
Дима шагнул ко мне, его лицо перекосилось. Он замахнулся, но я даже не моргнула.
— Только попробуй, Дима, — сказала я тихо. — У меня в сумке диктофон. И все твои «хлестания» полотенцем там записаны. И заявления в полицию, которые я писала и забирала — копии у моего адвоката. Ты же не хочешь потерять свою должность из-за «семейного скандала»?
Он замер. В его глазах я увидела то, что хотела: страх. Не за меня, не за семью. За свой комфорт. За своё место.
Я взяла сумки. Алиса взяла рюкзак. Мы прошли мимо него, как мимо пустого места.
— Ты вернешься! — крикнул он нам в спину. — Через неделю приползешь! Ты без меня — ноль! Слышишь? Ноль!
Мы не обернулись.
Самара встретила нас колючим снегом и запахом сырого бетона. Знаете, когда в кармане — только расчетные за последний месяц и заначка, накопленная на чертежах для конкурентов, мир выглядит очень неуютно. Мы сняли квартиру на окраине, в хрущевке, где лифт пах вечностью и жженой пластмассой. Алиса молчала, разбирая свой рюкзак, а я смотрела на облезлый подоконник и думала: «Поля, ты либо гений, либо круглая дура».
Первая неделя была похожа на затяжной прыжок без парашюта. Устроить ребенка в школу в середине четверти — это отдельный круг ада. В одной гимназии мне прямо сказали: «Мест нет, и вообще, вы откуда такие деловые приехали?» Я стояла в коридоре, сжимая в руках документы, и чувствовала, как старый страх — тот самый, димин — ледяной змеей заползает под куртку. Хотелось сесть на пол и завыть. Но Алиса дернула меня за рукав и тихо прошептала: «Мам, не надо. Мы справимся». И я выпрямилась.
На заводе, куда я устроилась, меня встретили настороженно. Главный инженер, седой мужик с глазами-сверлами, долго крутил мои чертежи.
— В Ульяновске говорят, вы лучший конструктор по валам. Но тут Самара, Полина Алексеевна. Тут темп другой.
Я только кивнула. Я знала, что за этим столом я не «отработанный хлам», а мозг. И этот мозг должен был кормить нас с дочерью.
Телефон я не выключала. Дима звонил сначала каждые пять минут, потом перешел на сообщения. «Ты сдохнешь там», «Алиса вернется сама через три дня», «Я подаю в розыск». Потом включилась тяжелая артиллерия — Раиса Валерьевна.
— Полина, одумайся! — кричала она в трубку так, что динамик хрипел. — Дима места себе не находит! Вчера давление подскочило, скорую вызывали. Ты же его в могилу сведешь! Кому ты нужна в своем возрасте с прицепом? Вернись, пока он тебя простить готов. Мы всё забудем, как страшный сон.
Я слушала её и механически считала мелочь на кассе в супермаркете. На нормальное мясо не хватало, взяла суповой набор и пачку макарон.
Знаете, в чем самая большая ловушка? В этой привычке чувствовать себя виноватой за чужую боль. За Димино давление, за слезы матери, за разбитый быт. Но потом я вспомнила тот удар мокрым полотенцем по плечу и его глаза, полные презрения. И вина испарилась. Осталась только голая, как провода под током, решимость.
Через две недели он приехал. Я знала, что это случится. Он вычислил адрес через мою мать — та, конечно, «сдалась» под его напором, решив, что спасает мой брак.
Он стоял на пороге нашей съемной однушки — помятый, злой, в своей неизменной кожанке, которая пахла табаком и его самоуверенностью. Алиса заперлась в ванной, я слышала, как там шумит вода.
— Ну что, нагулялась? — Дима вошел без приглашения, оттолкнув меня плечом. — Посмотрел я на твою фазенду. Нищетой воняет за версту. Собирай манатки, я машину внизу оставил. Посмеялись и хватит.
Я стояла у кухонного стола, на котором лежали чертежи нового редуктора.
— Я никуда не поеду, Дима. Развод через месяц. Документы у тебя на почте.
И тут началось то, чего я ждала. Его первый этап — отрицание.
— Какой развод? Поля, ты белены объелась? — он криво усмехнулся, оглядывая комнату. — Ты посмотри на себя! Ты же ноль без палочки. Кто ты такая? Инженеришка на копеечной ставке. Ты думаешь, в Самаре тебя заждались? Да тебя через месяц вышвырнут, когда поймут, что ты только карандаши точить умеешь. Ты — пустое место, Полина. Вернись домой, вари борщи и не делай мне нервы. Ты без меня даже за квартиру эту заплатить не сможешь.
— Я уже заплатила, Дима. Сама. И работу я получила такую, о которой ты в своем Ульяновске только мечтать можешь.
Он изменился в лице. Красные пятна пошли по шее. Это был второй этап — атака.
— Ах ты, дрянь расчетливая! — он шагнул ко мне и ударил кулаком по столу, так что карандаши подпрыгнули. — Ты думаешь, я тебе Алису оставлю? Я её сейчас за шкирку и в машину! А ты тут гни в своей Самаре. Я в опеку подам, я скажу, что ты сумасшедшая, что ты ребенка в притон привезла! У меня связи, ты забыла? Я тебя уничтожу, ты на паперти милостыню просить будешь! Ты украла мою дочь!
— Алиса — не вещь, чтобы её красть. Ей четырнадцать, Дима. Суд спросит её мнение. И поверь, она расскажет про твои пьяные выходки и про полотенце. У меня всё задокументировано.
Я видела, как он сдувается. Его «связи» были в Ульяновске, а здесь, в большом городе, он был никто. Просто мужик в мятой куртке, который орет на женщину. И тогда он перешел к третьему этапу — торговле. Самой жалкой и противной.
— Поленька... — его голос вдруг стал вкрадчивым, почти нежным. Это было страшнее крика. — Ну зачем ты так? Ну погорячился я, ну с кем не бывает? Ты же знаешь, я люблю тебя. Дома так пусто... Мать твоя плачет каждый день. Раиса Валерьевна пироги твои вспоминает. Давай всё забудем? Я тебе шубу куплю, ту самую, норковую. И на море поедем летом. Только вернись. Алиса, дочка, выходи, папа приехал! Я же для вас всё делаю, копейку в дом несу...
— Ты не копейку несешь, Дима. Ты несешь страх. А шубу свою надень на Раису Валерьевну. Мне не холодно. Мне впервые за двенадцать лет тепло, потому что ты по другую сторону двери.
Он стоял, хлопая глазами, не понимая, как его привычные инструменты — унижение, страх и подкуп — вдруг перестали работать. Он посмотрел на чертежи на столе, на мой ноутбук, на уверенный взгляд. И в этот момент он понял: я не вернусь. Никогда.
— Ну и дура, — выплюнул он, пятясь к двери. — Приползешь еще. Когда жрать нечего будет — не звони.
Дверь захлопнулась. Я села на стул, и меня затрясло. Знаете, это не была победа из кино, где ты стоишь в лучах славы. Это была победа человека, который только что отрезал себе гангрену без наркоза. Больно, тошно, но дышать стало можно.
Алиса вышла из ванной, подошла и просто обняла меня за шею. Её руки были холодными, но хватка — железной.
— Он уехал? — спросила она.
— Уехал, зайка. Навсегда.
На следующий день на работе мне выдали аванс. Я шла по Самаре и купила себе чашку кофе в красивой кофейне. Просто так. За сто пятьдесят рублей. Села у окна и смотрела на прохожих.
В сумке лежал ответ от юриста: «Процесс запущен. По алиментам будем бить по всей строгости».
Но я знала, что Дима не сдастся так просто. Люди его склада не умеют проигрывать красиво. Он еще не знал, что я не просто ушла. Я забрала с собой то, что он считал своей собственностью по праву — его репутацию «идеального семьянина».
Вечером мне позвонила свекровь. Голос был тихим, заговорщицким.
— Полина, Дима вчера напился. Впервые за три года. Разбил телевизор. Кричал, что ты его предала. Ты понимаешь, что ты делаешь?
— Я строю жизнь, Раиса Валерьевна. А Дима просто ломает старую мебель. Это его выбор.
Я положила трубку. Впереди были месяцы судов, безденежья и косых взглядов мамы, которая продолжала твердить: «Мужика в доме нет — считай, сирота». Но когда я засыпала в своей узкой кровати в хрущевке, я больше не вздрагивала от звука ключа в замке.
Победа была горькой на вкус, как дешевый кофе, но она была моей. Настоящей.
Три месяца в Самаре пролетели как один длинный, серый понедельник. Знаете, в кино показывают: ушла женщина от тирана, и тут же у неё причёска волосок к волоску, в сумочке пачка денег, а на горизонте — красавец на иномарке. В жизни всё пахнет иначе. В жизни это пахнет дешёвым стиральным порошком, от которого чешутся руки, и вечной усталостью в пояснице.
Май в Самаре выдался пыльным. Я возвращалась с завода, и в голове крутилась только одна цифра — тридцать две тысячи. Столько стоили новые кроссовки для Алисы, курсы английского и долг за коммуналку в нашей съёмной однушке. Моя зарплата инженера была хорошей для региона, но когда ты тянешь всё одна, она тает быстрее, чем первый снег на асфальте.
Алиса привыкла к новой школе, но стала молчаливой. Вечерами мы сидели на крохотной кухне, ели жареную картошку (на мясо на этой неделе я решила не тратиться), и тишина между нами была тяжёлой, как чугунная плита.
— Мам, бабушка звонила, — сказала она вчера, ковыряя вилкой в тарелке. — Плакала. Говорит, папа совсем сдал. С работы уволился, пьёт.
Я почувствовала, как внутри привычно ёкнуло. Это ведь та самая ловушка, девчонки. Тебе кажется, что если ты ушла, то должна вычеркнуть его из памяти. А он сидит там, в подкорке, и тянет из тебя жилы своим «пропаду без тебя». Я промолчала. Жалость — это яд, который мы, женщины, принимаем сами, надеясь, что полегчает другому.
А сегодня он приехал.
Я услышала это ещё в подъезде. Скрежет ключа, который не подходит, и тяжёлое дыхание. Сердце ухнуло куда-то в желудок. Открыла дверь — Алисы дома не было, ушла к подруге, и слава Богу.
Дима сидел прямо на грязном полу в коридоре, привалившись спиной к моей двери. Куртка в каких-то пятнах, щетина трёхдневная, глаза красные. От него пахло так, что закружилась голова — смесью дешёвого пива и старого пота. Никакого следа от того лощёного «хозяина жизни» в кожанке.
— Поля... — прохрипел он, увидев меня. — Поленька, приехал... Нашёл всё-таки.
Я стояла, прижимая к груди пакет с кефиром и хлебом, и смотрела на него. Где та ярость? Где то желание доказать, что я не «хлам»? Ничего не осталось. Только глухое раздражение и брезгливость.
— Вставай, Дима. Соседей позоришь.
Он попытался подняться, ноги поехали по линолеуму, и он снова рухнул. И тут он завыл. Это не был плач мужчины, это был вой побитой собаки, которая не понимает, почему её больше не кормят.
— Поля, вернись! — он вцепился в подол моей старой куртки, размазывая слёзы по лицу. — Я не могу больше! Мать достала, дома грязь, жрать нечего... Квартиру эту проклятую ненавижу! Прости меня, слышишь? Я всё осознал. Больше никогда... Полотенце то... я же дурак был, Поля! Пьяный был, чёрт попутал!
Он рыдал, захлёбываясь, стоя на коленях в пыльном подъезде. Знаете, что я чувствовала в этот момент? Не торжество. Не «ага, получил своё!». Я чувствовала бесконечную скуку. Мне было жаль потраченного времени. На этого человека, который даже страдать умел только эгоистично. Он плакал не потому, что ему было больно за меня. Ему было больно за себя — неумытого, голодного и брошенного.
— Дима, отпусти куртку.
— Не отпущу! Пока не скажешь, что вернёшься! Я исправлюсь, клянусь! Я на работу устроюсь, кодироваться пойду... Поля, ну мы же двенадцать лет вместе! Как ты можешь всё вот так... в мусор?
Я наклонилась к нему. Близко-близко.
— Знаешь, Дима, почему я не вернусь? Не потому, что я тебя ненавижу. А потому, что я тебя больше не боюсь. И ты мне больше не интересен. Ты — просто звук из прошлого. Как скрип старой двери, которую я наконец-то закрыла.
Я вырвала куртку из его пальцев, зашла в квартиру и закрыла дверь на оба замка.
Он ещё долго сидел там. Сначала скребся ногтями в обивку, потом снова плакал, потом начал проклинать меня, называя той самой «нищебродкой» и «хламом». Я сидела на кухне в темноте, пила кефир и слушала.
Знаете, в чём была моя настоящая цена победы? Моя мама со мной почти не разговаривает. Считает, что я «сгубила мужика». Свекровь шлёт проклятия в мессенджерах. У Алисы до сих пор иногда трясутся руки, когда она слышит громкий мужской голос в коридоре. Мои сбережения кончились, и завтра мне придётся брать сверхурочные, чтобы купить ей зимние сапоги.
Но когда за дверью наконец всё стихло, и я услышала его тяжёлые, уходящие шаги, я выдохнула.
Я прошла в комнату. Алиса уже вернулась, зашла тихо через чёрный ход, сидела на кровати.
— Он ушёл, мам?
— Ушёл, котёнок. Насовсем.
Я легла в кровать. Она скрипела, подушка была жёсткой, а за стеной соседи громко ругались из-за немытой посуды. Жизнь не стала сказкой. У меня всё ещё нет своей квартиры, я устаю так, что иногда забываю поесть, и впереди у меня долгие суды за алименты, которые он, скорее всего, платить не будет.
Но я больше не вздрагиваю от звука ключа в двери. Я не прячу глаза, когда вхожу на кухню. И я точно знаю: я не хлам. Я — та, кто выстояла.
Вот и вся победа. Тихая. Настоящая. Дорогая.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
