Григорий замер на пороге, даже не стряхнув снег с тяжелых рабочих унтов. В доме, который он привык видеть тихим за последние недели, надрывался телевизор — шло какое-то шумное ток-шоу. Но хуже всего был запах. Вместо сытного, густого духа щей и сушеных яблок, к которому он спешил с лесозаготовки, в нос ударила резкая, приторная вонь. Смесь ванили, мускуса и какой-то химии. Дорогие духи. От этого запаха у него всегда начиналась мигрень.
Посреди комнаты, вальяжно раскинувшись в его любимом продавленном кресле, сидела Лариса. Она держала в руках надкушенный румяный блинчик — тот самый, что утром напекла Полина.
— О, явился наш лесоруб, — Лариса скривила губы, накрашенные яркой помадой, в брезгливой ухмылке. — Ну и дубак у тебя. Ты что, на угле экономишь? Или все деньги на этот табор уходят?
Григорий медленно расстегнул промасленный бушлат. Взгляд его метнулся к вешалке в углу. Пусто. Детской курточки нет. Женского пуховика — тоже. На полу, у ножки стола, валялся забытый плюшевый заяц с оторванным ухом, которого пятилетний Тимка не выпускал из рук даже во сне.
— Где они? — голос Григория прозвучал глухо, будто в горло насыпали опилок.
Лариса аккуратно отряхнула крошки с безупречных черных брюк.
— Кто? Бродяжка эта с прицепом? — она фыркнула. — Приютил он их, подумаешь. Плевать. Я выставила их. Сказала, чтобы катились подальше. Гриш, ну ты себя уважать-то начни. Я понимаю, мужику нужно… ну, сбросить напряжение. Но тащить в дом убогих? Это дно. Я вернулась, милый. У того деятеля счета арестовали, да и нудный он оказался. Я решила дать тебе шанс. Все-таки мы не чужие.
Внутри у Григория что-то оборвалось. Тяжелое, ледяное чувство страха сковало грудь, вытеснив воздух. Он глянул в темное окно. На улице минус двадцать семь. Метель такая, что фонарь у ворот едва виден. До трассы — двенадцать километров глухого леса. А автобус ходит только утром.
— Ты их выгнала? — тихо спросил он, делая тяжелый шаг к ней. — В ночь? Пешком?
— Ой, не делай из этого испытание. Попутку поймают. Мне плевать. Я, между прочим, с вещами. Освободи шкаф, а то там тряпье какое-то висит…
Григорий молча подошел к кресле. Рывком, за локоть, поднял Ларису, словно она ничего не весила.
— Эй! Ты что творишь?! Мне хреново, пусти! Руку отпусти, психопат!
Он не слушал. Свободной рукой схватил её пухлый лакированный чемодан, стоявший у входа. Распахнул дверь ногой. Ветер швырнул в лицо горсть колючего снега.
— Вон, — выдохнул он.
— Ты спятил? Я жена твоя законная! У нас штамп!
— Вон! — рявкнул он так, что жалобно звякнула посуда в серванте. — Чтобы через минуту твоего присутствия здесь не было. Иначе я твою машину трелевочником в овраг столкну. Вместе с шубой.
Он размахнулся и швырнул чемодан с высокого крыльца. Тот пролетел метра три, гулко ударился о сугроб и раскрылся. На девственно белый снег вывалились цветные шелковые блузки, легкие вещицы и банки с кремами.
Лариса взвизгнула, увидев его лицо. Такого взгляда — тяжелого, пустого, нехорошего — она не видела даже тогда, когда уходила от него полтора года назад, забрав все накопления на новую баню. Она поняла: он не шутит.
— Ты пожалеешь! — закричала она, кутаясь в норковую шубку, и попятилась к своей красной иномарке.
Григорий захлопнул дверь перед её носом, не дожидаясь развязки. Схватил со стола ключи от машины, мощный фонарь и выскочил через черный ход, к гаражу.
Мотор ревел, пробивая бампером снежные переметы. Машину кидало из стороны в сторону на нечищеной грунтовке, но Григорий напряженно вел автомобиль, крепко сжимая баранку. Дворники не справлялись, мокрый снег налипал мгновенно, превращая лобовое стекло в амбразуру.
Только бы не свернули на просеку — стучало в голове в такт ударам подвески. Там вчера егерь волчьи следы видел. Только бы по дороге пошли. Почему я замки не сменил? Почему тянул?
Перед глазами стояла картина месячной давности. Такой же буран. Он ехал с делянки, злой, уставший, проклинающий одиночество. И увидел на остановке, у занесенной снегом трассы, темный силуэт.
Полина сидела на лавке, закрывая собой ребенка. Она уже не голосовала. Она просто сидела, уткнувшись лицом в детский шарф, превращаясь в ледяную статую.
— Вы что, совсем?! — заорал тогда Григорий, затаскивая их в кабину. — Замерзнете же!
— Нам некуда… — прошептала она тогда посиневшими губами. — Муж… он сказал, если вернусь, он Тимку в интернат сдаст, а меня в больницу для умалишенных. Я не вернусь. Лучше здесь.
Он привез их в свой запущенный дом. Думал: переночуют, отогреются — и отвезу в город, в кризисный центр. Не нужны ему проблемы.
Но утром он проснулся от забытого звука — шипения теста на сковороде. На кухне было чисто. Полина, в его старой фланелевой рубашке, подвернутой на рукавах, пекла оладьи.
— Простите, я муку нашла… — испуганно начала она, увидев его. — Я отработаю. Я все умею делать. Только не выгоняйте пока, Тимка кашляет.
Они остались. Сначала на неделю, пока мальчик лечил тяжелую простуду. Потом… потом Григорий понял, что не хочет возвращаться в тишину. По вечерам Тимка показывал ему свои неумелые рисунки танков, а Полина штопала его рабочие штаны, и в этом было столько тихого, настоящего покоя. Лариса всегда требовала праздника, поездок, шума. А Полина просто клала руку ему на плечо и спрашивала: «Спина болит? Давай мазью натру».
И вот теперь он своими руками, получается, выгнал их на верный уход из жизни. Не защитил.
Фары выхватили из темноты что-то яркое на обочине. Красная шапка.
Григорий ударил по тормозам. Машину повело юзом, едва не выбросило в кювет. Он выскочил, проваливаясь в снег по пояс.
Они шли, держась за руки. Полина еле переставляла ноги, её шатало ветром. Она сняла свой пуховик и намотала его поверх курточки Тимки, превратив сына в неуклюжий кокон. Сама шла в тонкой вязаной кофте.
— Поля! Полина!
Она подняла на него глаза. В них не было упрека. Только бесконечная, тупая усталость человека, который смирился с концом.
— Мы ушли… — прошептала она, и зубы её застучали так громко, что стало страшно. — Она сказала… ты вернулся к ней. Что мы мешаем. Что мы никто.
— Глупая! Какая же ты глупая! — закричал Григорий, подхватывая Тимку на руки. Мальчик был тяжелый, обмякший, даже не проснулся. — Быстро в машину! Бегом!
Он буквально запихал их в салон. Сорвал с себя теплый бушлат, укрыл Полину с головой. Печку врубил на полную мощность.
— Не спим! Тимка, сынок, открой глаза! — он тряс мальчика за плечо, пока тот не приоткрыл мутные глазки.
— Дядя Гриша… ножки болят… — проскулил ребенок.
— Сейчас, брат. Сейчас согреемся. Домой едем. В баню. Ноги парить будем.
Обратная дорога заняла вечность. Каждую минуту Григорий смотрел в зеркало заднего вида — не закрыли ли они глаза.
Дома он действовал как автомат. Растер их жестким полотенцем до красноты, переодел в свои шерстяные свитера, которые висели на них мешками. Заставил выпить горячего молока с медом и барсучьим жиром.
Тимка уснул почти сразу, его щеки горели — температура поднималась. Полина присела на корточки у печки, прижавшись спиной к теплому кирпичу, и её била крупная дрожь.
— Она не вернется? — спросила она тихо, глядя на огонь.
— Никогда, — жестко ответил Григорий, подкидывая березовое полено. — Забудь про неё. Нет её.
Всю ночь он не спал. Щупал лоб Тимке, поправлял одеяло Полине. Утром мальчику стало легче, жар спал. Григорий вышел на крыльцо покурить, впервые за сутки.
У ворот послышался шум мотора. Григорий напрягся.
К дому подкатил огромный черный джип, весь в дорожной грязи. Рядом пристроилась красная малолитражка Ларисы. А следом — полицейская машина с мигалками.
— Началось, — выдохнул Григорий, бросая окурок в снег.
Из джипа вышел высокий, плечистый мужик в кожаной куртке. Валерий. Бывший муж Полины. Тот самый, что держал в страхе район своими темными делами. Лицо красное, злое.
Полина, увидев его в окно, прикрыла лицо руками, чтобы не закричать.
— Не отдавай… — только и смогла вымолвить она побелевшими губами. — Он жизни мне не даст. А Тимку… в детдом сдаст, назло мне. Он обещал.
Григорий молча снял со стены в сенях тяжелый колун. Взвесил в руке. Подумал и поставил обратно. Нет, тут силой не возьмешь. Ответственность будет. Тут хитрость нужна, мужицкая смекалка. Он быстро достал телефон, набрал номер друга, который работал в областной прокуратуре.
— Саня, привет. Спишь? Дело есть. Помнишь, ты мне должок обещал за сруб для бани? Время пришло. Срочно. Да, пиши адрес.
Он вышел за калитку, не дожидаясь, пока они начнут ломиться.
— Ну что, герой, выходи! — крикнул Валерий, пиная забор. — Верни мое, пока я твой дом не пустил по несчастному случаю с огнем!
Лариса стояла рядом, ехидно улыбаясь. Под глазом у нее растеклась тушь, но вид был победительный.
— Вот, товарищ лейтенант! — верещала она, обращаясь к молоденькому участковому, который жался у машины. — Он поднял на меня руку! Чемодан мой испортил, вещи дорогие в снег выкинул! А в доме у него — сборище непонятное! Чужая жена, ребенок украденный!
Григорий спокойно подошел к ним. Руки в карманах. Вид расслабленный, хотя внутри все звенело от напряжения.
— Гражданин начальник, — кивнул он участковому. — У вас ордер есть? Или вы так, на крики истерички приехали частную территорию проверять?
— Ты как разговариваешь, неотесанный?! — взвился Валерий, делая шаг вперед. — Я отец! У меня права! Она сына украла!
— Украла? — Григорий перегородил ему дорогу. — А синяки на спине у пацана, которым три недели, — это тоже она нарисовала? У нас справка есть. В районной больнице сняли, когда они приехали. И заявление в областную прокуратуру уже ушло, я полчаса назад звонил. Сами знаете кому.
Валерий запнулся. Это был блеф — никакой справки не было, они боялись ехать в больницу, чтобы не засветиться. Но говорил Григорий так уверенно, глядя прямо в глаза, что сомнений не возникало. Имя нужного человека в районе знали все.
— Какая справка? Ты чего несешь?
— Обычная. Статья за жестокое обращение с ребенком. Срок реальный, Валера, надолго. А учитывая твои прошлые проблемы с законом, сядешь плотно. Мой адвокат уже работает, фото приложены.
Григорий достал телефон, включил камеру и демонстративно направил объектив на гостей.
— Продолжайте, я снимаю. Прямой эфир в городской паблик. Там сейчас три тысячи человек сидит. Пусть люди посмотрят, как известный предприниматель бывшую жену кошмарит и угрожает возгоранием дома.
Валерий инстинктивно закрыл лицо рукой. Огласка ему была не нужна — у него как раз намечался крупный контракт, любой скандал мог все перечеркнуть.
— Ладно, — процедил он сквозь зубы, оценивая риски. — Хрен с тобой. Пусть живет, пока я добрый. Но денег не увидит ни копейки!
— Да подавись ты своими копейками, — усмехнулся Григорий. — Уезжай отсюда. Воздух чище будет.
Валерий плюнул под ноги, развернулся и пошел к джипу. Участковый, поняв, что дело тухлое, семейное и можно получить по шапке от начальства за превышение, козырнул и тоже поспешил в машину.
Лариса осталась одна у своей красной машинки. Улыбка сползла с её лица. Она растерянно смотрела то на уезжающий джип Валерия, то на бывшего мужа.
— Валера, подожди! А как же я? — крикнула она, но джип уже скрылся за поворотом. — Гриша… Ну погорячились. Пусти погреться. Я же замерзла, бензин кончается. Мне ехать некуда.
Григорий посмотрел на нее как на пустое место.
— У тебя машина есть. Езжай, Ларис. В город. Там огни, рестораны, жизнь красивая. Всё, как ты любишь. А здесь — тайга. Здесь люди живут, а не куклы.
Он развернулся и пошел к дому, слыша, как за спиной Лариса что-то кричит и бьет рукой по капоту своей машины.
В прихожей стояла Полина. Она слышала всё через открытую форточку. Слезы катились по её щекам, но она улыбалась.
— Правда… про справку? — спросила она шепотом, боясь поверить.
— Сделаем, — подмигнул Григорий, вешая куртку. — Завтра поедем в область, всё сделаем. И справки, и развод, и… — он немного замялся, почесал затылок. — В общем, фамилию мою возьмешь? Она простая, зато надежная. Медведевы мы.
Полина всхлипнула и уткнулась лицом в его колючий шерстяной свитер. От Григория пахло хвоей, печным дымом и чем-то очень надежным. Защитой.
Из комнаты, шаркая великоватыми тапками, вышел заспанный Тимка. Он волочил за ухо своего зайца.
— Мам, а тетя злая уехала? — спросил он, шмыгая носом.
Григорий присел на корточки перед мальчиком.
— Уехала, Тимоха. Насовсем.
— А дядя Валера?
— И он не приедет. Мы теперь команда. А своих команда не бросает.
Тимка серьезно посмотрел на него своими взрослыми не по годам глазами, потом подошел и крепко обнял за шею.
— Тогда ладно. А блины еще будут? Я голодный.
— Будут, — засмеялся Григорий, легко подхватывая его на руки. — Целая гора. С вареньем.
За окном наконец-то стихала метель, и сквозь свинцовые тучи пробивалось робкое, холодное зимнее солнце. Ларисиной машины у ворот уже не было.
Спасибо за донаты, лайки и комментарии. Всего вам доброго!