Визг я услышал еще на парковке, хотя окна второго этажа были закрыты. Это был очень резкий звук, напоминающий работу строительного инструмента, наткнувшегося на гвоздь.
Охранник на входе, грузный мужчина с простым выражением лица, попытался преградить мне путь турникетом.
— Куда идешь? Родительский день в пятницу.
— Я отец Данила Соколова. Меня вызвали.
Он посмотрел на мою куртку — обычный пуховик, купленный на распродаже три года назад, на потертые джинсы и ботинки, которые видели лучшие времена. Усмехнулся.
— А, к «Хозяйке»? Ну иди, иди. Там сейчас горячо, твоего парня уже минут двадцать отчитывают.
Я не пошел — я побежал. Лестница, мраморные ступени, поворот. Коридор элитной гимназии «Престиж» пах дорогой мастикой для пола и официальным холодом. Двери в приемную были распахнуты.
Секретарь, женщина с начесом, делала вид, что очень занята дыроколом, но глаза у нее бегали. Она даже не подняла головы, когда я прошел мимо нее и толкнул тяжелую дверь кабинета директора.
Картина, которая открылась мне, заставила замереть на пороге. Внутри меня, где-то в районе солнечного сплетения, образовался ледяной ком. Тот самый холод, который включается у хирурга, когда с пациентом случается что-то критическое.
Посреди кабинета, на пушистом бежевом ковре, на коленях стоял мой сын. Данил. Тринадцать лет. Худые плечи вздрагивают, голова втянута, уши пунцовые.
Перед ним валялись осколки. Что-то цветное, стеклянное, витражное.
Над ним нависала женщина. Инга Валерьевна. Я видел ее один раз, на линейке 1 сентября. Тогда она казалась неприступной королевой. Сейчас это была базарная торговка в пиджаке за сто тысяч. Лицо красное, на шее напряглись мышцы.
— Собирай! — кричала она, топнув ногой в сантиметре от пальцев моего сына. — Руками собирай, я сказала! Каждую крошку! Чтобы все чисто было!
— Я поранюсь... — тихо, сдавленно прошептал Данил.
— Поранится он! А когда ты сносил лампу Тиффани, ты о чем думал? Это антиквариат! Ей сто лет! Она стоит больше, чем твоя семья заработает за десять жизней!
Данил потянулся к острому осколку. Его рука дрожала так сильно, что он не мог ухватить стекло.
— «Твой отец будет батрачить за это всю жизнь, нищеброд!» — кричала директриса. — Я вас по миру пущу! Квартиру продадите, на улице жить будете! Ты у меня запомнишь, как портить имущество элиты! Встань на колени ниже! Лбом коснись пола, проси прощения!
Данил начал наклоняться.
Я сделал шаг вперед. Пол скрипнул.
Инга Валерьевна резко обернулась. Запах ее духов — тяжелый, сладкий, удушливый — ударил мне в нос.
— Явился! — рявкнула она. — Полюбуйтесь на свое воспитание! Ваш хулиган разбил коллекционную вещь! Вы хоть представляете цифры? Или вы только мелочь по карманам считать умеете?
Я прошел мимо нее. Молча. Подошел к сыну, взял его за предплечье и рывком поднял с колен. Осмотрел его ладони. Чистые. Слава богу.
— Пап, я не специально... Меня Миронов толкнул, они бежали... — губы у сына тряслись, он глотал слезы.
— Я знаю, Дань. Стой здесь.
Я повернулся к директрисе.
— Вы закончили?
Она задохнулась от возмущения.
— Что?! Ты как со мной разговариваешь? Ты понимаешь, где находишься? Здесь учатся дети важных людей! А вы здесь на птичьих правах, по квоте для одаренных! Я вашу квоту аннулирую сейчас же! Забирай своего неуча и уходи отсюда! Счет придет по почте. Не оплатите — будут проблемы! У меня связи, я тебе устрою веселую жизнь!
Я смотрел на нее и видел не директора. Я видел диагноз. Явная неуравновешенность, помноженная на вседозволенность.
Я начал медленно снимать кожаные перчатки — на улице был мороз, я так и не успел их снять.
— Инга Валерьевна, — мой голос звучал тихо, глухо. Как из-под воды. — Вы сейчас извинитесь перед моим сыном. За оскорбления. За «нищего». И за колени.
Она рассмеялась. Громко, резко.
— Извиниться? Перед этим? Да кто ты такой? Ты...
Я стянул правую перчатку и с хлопком бросил ее на полированный стол. Прямо перед ее носом.
— Посмотрите на руку, Инга Валерьевна.
Она брезгливо скосила глаза.
На моей правой кисти, от основания большого пальца до запястья, тянулся грубый, бугристый след. Старая история, еще из практики. Но не шрам был главным.
Главным были пальцы. Длинные, сухие, с коротко остриженными ногтями. Пальцы хирурга.
Ее взгляд скользнул по следу на коже. Замер. Потом метнулся к моему лицу.
Я снял шапку, и она увидела седину на висках, которую я заработал за двадцать лет в операционной.
В ее глазах что-то изменилось. Спесь начала исчезать.
Четырнадцать лет назад. Ночное дежурство. Областная травма.
Привозят парня. Выпускной, водитель перебрал с крепкими напитками, машина в кювет. Парень на заднем сиденье. Тяжелейшая травма спины, повреждение критическое. Ноги уже не двигаются.
Дежурная бригада отказывается. «Надежды почти нет. Или останется прикованным к постели. Мы не возьмемся, риск слишком велик».
В коридоре на коленях ползала женщина. Молодая, красивая, в вечернем платье, испачканном больничной пылью. Она хватала врачей за халаты, плакала навзрыд.
— Спасите Дениса! Умоляю! Я все отдам! Любые деньги!
Я был молодым, настойчивым и хотел работать. Я сказал: «Готовьте операционную».
Она вцепилась в мою руку. В ту самую правую руку, на которой еще был свежий след от ожога. Она целовала этот шрам, роняя слезы на мою кожу.
— Доктор, миленький... Спасите... Я буду молиться на вас... Я жизнь за вас отдам...
Сложная процедура шла одиннадцать часов. Я работал инструментом, миллиметр за миллиметром. Я восстановил все, что было возможно.
Когда я вышел, я не чувствовал ног от усталости. Она бросилась ко мне, пыталась обнять, совала какие-то конверты, ключи от машины...
Я ничего не взял. Сказал: «Пусть просто ходит. Этого достаточно».
Они выписались через месяц. Парень ушел своими ногами.
— Кирилл... Андреевич? — прошептала она. Голос сорвался.
Она попятилась. Уперлась спиной в стеллаж с папками. Ноги ее подкосились, и она осела на пол, цепляясь маникюром за полку.
— Это... Это ваш сын?
— Мой, — ответил я, не двигаясь с места. — Тот самый, чей отец — никто.
В кабинете повисла звенящая тишина. Слышно было, как за окном гудит ветер и как всхлипывает Данил.
— Боже мой... — она закрыла лицо ладонями. — Я не узнала... Вы изменились... Борода... И фамилия... У вас же была другая фамилия?
— Я взял фамилию жены, — отрезал я. — Но руки остались прежними. Теми самыми, которые вы целовали, Инга Валерьевна. Помните? Вы обещали жизнь отдать. А вместо этого заставляете моего сына ползать в пыли.
Она подняла на меня глаза. В них была паника. Не стыд, нет. Страх. Страх, что я расскажу. Страх, что рухнет ее идеальный мир.
— Кирилл Андреевич, простите... Я не знала... Нервы, эта лампа... Я заплачу! Я сама куплю новую! Забудьте! Мы уладим! Данилу пятерки годовые поставим! Только не надо... Денис... Денис работает здесь. Он ведет информатику. Если он узнает...
Дверь распахнулась без стука.
На пороге стоял молодой мужчина лет тридцати. Высокий, подтянутый. Он держал в руках журнал посещаемости. Он вошел уверенно, по-хозяйски, явно услышав шум.
— Мам, что за крики? Весь этаж слышит, как ты...
Он осекся. Увидел меня.
Увидел мать, сидящую на полу.
Увидел Данила с красными глазами.
Денис перевел взгляд на меня. Прищурился. Потом посмотрел на мои руки. На старый след.
У него хорошая память. Лучше, чем у матери.
Он изменился в лице мгновенно. Журнал выпал из его рук и с хлопком ударился об пол.
— Доктор Волков? — выдохнул он, называя мою старую фамилию.
Он медленно подошел. Его походка была легкой, уверенной. Моя работа.
Он посмотрел на мать.
— Встань, — сказал он ей. Тихо, но жестко.
Инга Валерьевна кое-как поднялась, оправляя юбку, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства.
— Дениска, это недоразумение... Мальчик разбил лампу, я просто...
— Что ты «просто»? — перебил он. — Ты опять обижала учеников? Сына человека, который...
Он не договорил. Он все понял.
Денис повернулся ко мне. В его глазах стояли слезы.
— Кирилл Андреевич... Я не знал, что ваш сын здесь. Простите нас. Пожалуйста.
Он взял мать за руку, она пыталась что-то сказать, но он сжал её ладонь так, что она замолчала.
— Ты хоть понимаешь, кто это? — заговорил он ей в лицо. — Если бы не он, я бы сейчас в кресле сидел и никого не узнавал! А ты его сына на колени ставишь?
— Я куплю лампу... — пролепетала она.
— Да все равно мне на лампу! — закричал Денис так, что зазвенели стекла в шкафах. — Ты очень изменилась, мам! Я терпел, когда ты на учителей кричала. Терпел твои «подарки». Но это...
Он снял с себя бейдж учителя. Бросил его на стол.
— Я ухожу. Ноги моей здесь не будет.
— Денис! Ты что! У тебя карьера, завуч через год! — воскликнула директриса.
— Нет у меня матери больше, — отрезал он. — Мне стыдно. Стыдно людям в глаза смотреть.
Он подошел к Данилу. Присел перед ним.
— Прости, парень. За меня. И за нее. Ты ни в чем не виноват.
Потом он выпрямился, посмотрел на меня долгим взглядом человека, который прощается с прошлой жизнью, развернулся и вышел. Дверь хлопнула так, что посыпалась штукатурка.
Инга Валерьевна стояла посреди кабинета, одна, в своих дорогих туфлях, рядом с разбитой лампой. И выглядела она сейчас более потерянной, чем это стекло.
Я забрал перчатку со стола.
— Пойдем, сын, — сказал я. — Нам здесь душно.
Мы шли по коридору, и я чувствовал, как Данил крепко держит меня за руку. Как в детстве.
— Пап, — спросил он уже в машине, когда мы отъехали от школы. — А правда, что ты ее сына спас?
— Правда.
— А почему ты раньше не говорил?
— Добро не должно быть громким, Дань. И хвастаться им не надо. Но иногда... иногда приходится напоминать людям, что они люди.
На следующий день мне позвонил Денис. Сказал, что мать написала заявление. Уходит на пенсию, «по состоянию здоровья». В школе будет новый директор. А сам Денис уезжает в другой город, начинать с нуля. Не может оставаться в месте, где все пропитано неправдой.
Я посмотрел на свои руки. Обычные руки. Шрам стал совсем светлым от времени. Лампа разбилась, но, кажется, мы починили что-то более важное.
Спасибо за донаты, лайки и комментарии. Всего вам доброго!