Флешка от таинственного незнакомца в метро перевернула представление Артёма о деле. До этого «Алмазная Колесница» была абстрактной угрозой, технологическим призраком. Теперь же, с списком пациентов психиатрических лечебниц, она обрела человеческое, жутко конкретное лицо. Это была машина по перемалыванию судеб и стиранию правды. Артём понимал, что должен узнать больше. Особенно о судьбе Игнатия Волынского — человека, чьё цифровое эхо было его главным советчиком.
Он запросил через официальные каналы «Ангара» доступ к сохранившимся историческим медицинским архивам. Через два дня ему прислали цифровые копии дел из «Лечебницы доктора Мечникова» в Одессе и «Больницы св. Николая Чудотворца» в Петербурге. Листать их было тяжело. Сухие, канцелярские записи описывали страдания и безумие.
Дело №187, Игнатий Альбертович Волынский, поступил 14 марта 1907 года. Причина госпитализации: «острая паранойя, мания преследования, бред величия с элементами мистификации». В графе «со слов пациента» было записано: «Утверждает, что раскрыл заговор международного масштаба под названием «Алмазная Колесница», целью которого является порабощение сознания всего человечества с помощью некоей машины, связанной с Транссибирской магистралью. Упоминает японских шпионов, французскую разведчицу, монаха-ниндзя. Считает себя агентом министра иностранных дел. Требует немедленной аудиенции у Государя Императора.»
Последующие записи фиксировали «лечение»: холодные обливания, смирительные рубашки, инъекции бромидов и морфия. Состояние пациента, согласно врачам, ухудшалось. Он кричал по ночам о «звуке, который сводит с ума», бился головой о стену, пытаясь «заглушить его». В конце 1907 года появилась запись: «На фоне лечения отмечается некоторое успокоение. Бредовые идеи сохраняются, но пациент их менее активно высказывает. Переведён в палату для хронических больных.»
И последняя запись, датированная 12 января 1908 года: «Пациент Волынский И.А. скончался сегодня утром от сердечной недостаточности на фоне общего истощения организма. Тело передано для погребения родственникам.»
Сердце Артёма сжалось. Так закончил тот, чьим интеллектом он теперь восхищался. Замученный, объявленный сумасшедшим, умерший в забвении. Но что-то не сходилось. «Родственникам»? Из досье Волынского, которое Артём изучал ранее, известно, что он был сиротой, близких родственников не имел. Кто же забрал тело?
Он открыл дело Амели де Керсак. Она числилась как «Амалия Карловна Керсак, подданная Франции, душевнобольная, доставлена консульством». Её диагноз: «истерия с галлюцинациями». В графе «выписана» стояла дата 15 января 1908 года, через три дня после смерти Волынского, и пометка: «Передана на попечение сотрудников французского консульства для репатриации.» Значит, её вывезли. Она выжила.
А что с другими? Алексей Петрович Зарубин, тот самый статский советник, фигурировал в архивах совсем иначе. Он поступил в ту же лечебницу в 1906 году с диагнозом «нервное истощение». Его «лечили» теми же методами, но записи отмечали «быстрое улучшение», «возвращение к ясности мысли». Он был выписан через полгода «в состоянии стойкой ремиссии» и… вернулся на государственную службу, правда, уже в менее значимую должность. Он не был сломлен. Его «подправили».
Сравнивая симптомы, Артём всё яснее видел картину. Те, кто сопротивлялся «Колеснице» (Волынский, виконтесса, вероятно, и другие), были уничтожены как сумасшедшие. Те, кто сотрудничал или был полезен (Зарубин), проходили «корректировку» и возвращались в строй. Психиатрия стала инструментом зачистки.
Но больше всего его заинтриговала странная деталь в деле Волынского. Среди записей медсестёр была одна, казалось бы, незначительная: «20 декабря 1907 г. Пациент в состоянии возбуждения требовал бумагу и чернила. Ввиду его агрессивности, просьба удовлетворена с целью успокоения. Исписал несколько листов каракулями, которые затем сам же и порвал. Обрывки собраны и приложены к делу.»
Приложения в цифровой копии не было. Но в описи дела оно значилось: «Приложение 7-Г: рисунки пациента». Куда оно делось? Артём направил запрос в физический архив в Петербурге с просьбой найти оригинал дела и отсканировать отсутствующие страницы.
Ответ пришёл через неделю. Страницы нашли. Они были оцифрованы и присланы. Это были не каракули. Это были чертежи. Очень точные, детальные чертежи части какого-то механизма, с подписями на латыни и… санскрите. И в углу одного из листов — маленький, едва заметный рисунок: нефритовый заяц. Тот самый талисман монаха Сохэя.
Волынский до самого конца не был сумасшедшим. Он в условиях лечебницы, под видом бреда, продолжал работу! Он пытался зафиксировать то, что знал. И, возможно, передать это кому-то. Тому, кто оставил ему знак зайца. Значит, контакт с «Нефритовым Фениксом» у него сохранялся даже в застенках.
Это меняло всё. Волынский не проиграл. Он стал мучеником, но не сломался. Его дело, его знания не пропали. Они ждали своего часа здесь, в архиве, и в цифровом эхе, которое теперь помогало Артёму. Смерть в сумасшедшем доме была не концом, а ещё одним актом сопротивления. И это придавало Артёму сил. Он должен был оправдать эту жертву. Довести дело до конца. И теперь у него было новое направление — эти чертежи. Возможно, в них содержался ключ к устройству, который они так искали.
💗 Если эта история затронула что-то внутри — ставьте лайк и подписывайтесь на канал "Скрытая любовь". Каждое ваше сердечко — как шепот поддержки, вдохновляющий на новые главы о чувствах, которых боятся вслух. Спасибо, что читаете, чувствуете и остаетесь рядом.
📖 Все главы произведения ищите здесь:
👉 https://dzen.ru/id/683960c8fe08f728dca8ba91