— Нет! Я не выйду! Там не атмосфера, там вакуум! — Рами уперся руками и ногами в дверной проем аэропорта Толмачево, блокируя выход пассажирам с рейса «Дубай — Новосибирск». — Варя, посмотри на табло! Минус сорок четыре! При такой температуре металл крошится, а я живой человек!
Я пыталась оторвать его пальцы от косяка, чувствуя на себе испепеляющие взгляды таксистов. Мой Рами, успешный архитектор, привыкший проектировать небоскребы под кондиционерами, сейчас выглядел как испуганный сурикат. На нем была самая теплая куртка, которую мы нашли в Эмиратах, но для Сибири она годилась разве что в качестве пижамы.
— Рами, перестань позорить меня перед земляками! — шипела я. — Нас папа ждет.
— Папа? Твой папа хочет меня со свету сжить! Он специально пригласил нас в январе. Это ловушка, Варя! «Верните меня в Дубай, здесь воздух твердый!» Я сделал вдох, и у меня внутри что-то хрустнуло!
Снаружи нас уже караулил мой отец, Иван Кузьмич. Он стоял возле своего «Патриота», монументальный, как ледокол «Ленин». На голове — ушанка, распахнутая дубленка (ему жарко), в зубах папироса. Дым от нее не улетал, а застывал вокруг головы плотным нимбом.
Увидев нас, Кузьмич неторопливо затоптал окурок и открыл заднюю дверь машины:
— Ну, здорово, дети подземелья. Грузитесь, пока салон не выстудили. А ты чего, зятек, трясешься? Это еще оттепель. Вчера сорок семь давило, вороны на лету падали.
Рами, не поняв ни слова, но уловив интонацию «марш в машину», пулей влетел в салон и вжался в сиденье.
— Почему пахнет бензином? — прошептал он, стуча зубами. — Мы в гараже?
— Мы в машине, милый. Это УАЗ. Он пахнет мужчиной и приключениями.
Мы ехали по ночной трассе через тайгу. Фары выхватывали из темноты стены корабельных сосен, укутанных снегом так, что ветки касались земли. Рами дышал в шарф, боясь лишний раз соприкоснуться с морозным стеклом.
— Варя, — вдруг спросил он тихо. — А если мотор остановится? Мы превратимся в ледяные скульптуры? Нас весной найдут?
— Типун тебе на язык, — отозвался с переднего сиденья отец. — У меня в багажнике две канистры, паяльная лампа и тулуп. В Сибири на Бога надейся, а паяльную лампу далеко не убирай.
Мама, Галина Сергеевна, встретила нас на крыльце дома в поселке. Из открытой двери валил пар, пахло наваристым борщом, укропом и соленьями.
— Ой, тощий-то какой! — всплеснула руками мама, ощупывая Рами через пуховик. — Кожа да кости! Ваня, он же прозрачный! Срочно за стол!
Рами сидел на кухне, ошалевший от жары (отец натопил так, что термометр показывал +28), и с ужасом смотрел на запотевший графин с прозрачной жидкостью и тарелку с розовыми ломтиками.
— Это... сырое? — он ткнул вилкой в кусок сала.
— Это аккумуляторы, — серьезно сказал отец. — Ешь. Без жира ты тут до утра не дотянешь. Организм энергию жжет, как домна уголь.
Рами, зажмурившись, отправил кусок сала в рот. Пожевал. Глаза его округлились.
— Варя... это как масло. Только вкусное. Почему мы в Дубае едим хумус, когда есть это?
Настоящее испытание началось утром.
Я проснулась от того, что в доме было подозрительно тихо и... свежо. Батареи, обычно обжигающие, были едва теплыми.
В кухню влетел отец, уже одетый в рабочий камуфляж.
— Приехали. Котел встал. Напряжение скакнуло, автоматику выбило, а циркуляционный насос, похоже, прихватило.
— Что это значит? — Рами вышел из спальни, кутаясь в плед.
— Это значит, зятек, что через три часа в этом доме будет такая же температура, как на улице. А на улице сейчас полтинник.
Началась спасательная операция. Отец гремел инструментами, мама таскала одеяла.
— Рами, — отец кинул ему тяжелые, подшитые войлоком валенки. — Надевай. Твои ботинки — это для балета. Пойдешь со мной в котельную, будешь феном трубу греть, пока я насос разбираю.
— Я? — Рами побледнел. — Иван, я архитектор! Я рисую дома, я не чиню их в минус пятьдесят!
— Рисовать и я умею. А вот выжить — тут талант нужен. Одевайся! Или хочешь, чтобы Варя в ледышку превратилась?
Они ушли в пристройку. Я осталась с мамой, мы грели воду в чайниках, чтобы пролить трубы изнутри, если понадобится.
Прошел час. Я вышла в сени проверить, как они.
Картина была эпическая. Дверь в котельную была распахнута. Мой рафинированный Рами в огромной отцовской телогрейке и валенках 45-го размера стоял на коленях перед трубой и водил строительным феном. Лицо у него было черным от сажи, зубы сжаты так, что играли желваки.
Рядом отец крутил гайки замерзшими пальцами, ругаясь на чем свет стоит, но без злобы, а с каким-то рабочим азартом.
— Свети сюда! — рычал отец. — Ниже! Да не тряси ты рукой!
— Я не трясу! — орал в ответ Рами на смеси русского и английского. — У меня fingers don't work! Они деревянные! Иван, мы проиграем эту битву!
— Русские не сдаются! Греем! Еще пять минут!
В этот момент Рами выронил фен. Он упал на бетонный пол и затих.
Рами сел на пол, закрыл лицо руками. Плечи его затряслись.
— Все... — прошептал он. — Это конец. Я не чувствую ног. Я хочу домой. Иван, зачем люди здесь живут? Это же против природы!
Отец медленно выпрямился. Вытер масляные руки тряпкой. Подошел к Рами. Я думала, сейчас начнет стыдить.
Но Иван Кузьмич молча снял свои огромные меховые рукавицы. Теплые, нагретые его руками. И протянул их Рами.
— Надевай.
— А вы?
— Надевай, говорю. У меня кровь густая, я потерплю. А ты держись. Мы почти закончили. Вон, слышишь?
В трубе что-то булькнуло, щелкнуло, и вдруг раздался тихий, нарастающий гул. Вода пошла.
— Живая! — заорал отец, хлопая Рами по спине так, что тот чуть не уткнулся носом в котел. — Пошла, родная! Мы сделали это, архитектор!
Вечером была баня. Не как развлечение, а как медицинская необходимость.
Рами сидел в предбаннике, завернутый в простыню, и пил чай с малиной. Его трясло — не от холода, а от отходняка.
Отец зашел следом, красный, распаренный, и сел рядом.
— Ну что, боец. Испугался?
Рами посмотрел на него долгим взглядом.
— Испугался? Иван, я сегодня думал, что мне крышка, раза три. Я уже мысленно наследство распределил.
— И как оно?
— Страшно. Но... — Рами посмотрел на свои руки, на которых уже заживали мелкие ссадины. — Знаешь, там, в котельной... Когда ты дал мне рукавицы... Я понял.
— Чего ты понял?
— Вы здесь не сумасшедшие. Вы просто... команда. В Дубае, если у тебя сломается кондиционер, ты звонишь в сервис и ждешь в отеле. А здесь ты берешь фен и идешь бороться. Вы боретесь за тепло каждый день. Поэтому вы такие... горячие внутри.
Отец хмыкнул, налил себе кваса.
— Философ. Ладно, пошли в парилку. Только шапку надень, уши в трубочку свернутся.
— А в снег? — вдруг спросил Рами.
Мы с отцом переглянулись.
— Какой снег? Окстись. Тебе рано. Здоровья не хватит.
— Нет, — Рами встал, и в его позе появилась какая-то упрямая, злая решимость. — Я хочу. Я сегодня победил эту трубу. Я хочу победить этот холод. Я хочу знать, что я сильнее его.
— Ну, смотри, — отец открыл дверь на улицу. — Если что — затащу обратно.
Рами вышел на крыльцо бани. На улице было минус сорок. Пар валил от его тела, как дым из трубы. Он постоял секунду, глядя на звезды, которые в Сибири висят так низко, что можно достать рукой.
А потом, издав дикий, первобытный вопль: «А-а-а-а!», прыгнул в сугроб.
Не рыбкой, не красиво, а просто упал спиной в пушистый, обжигающий снег.
Тишина. Секунда. Две.
Снег взорвался, Рами выскочил, как ошпаренный кот, и в два прыжка залетел обратно в предбанник.
— О-о-о! — орал он, прыгая на одной ноге. — Это иголки! Миллион иголок! Иван, налей чаю! Нет, беленькой! Нет, чаю! Я живой! Варя, я живой!
Уезжали мы через три дня.
Рами стоял в аэропорту, в джинсах и легких ботинках, но пакет из рук не выпускал. В пакете лежали те самые валенки. Отец подарил. Сказал: «Будешь в них на свои стройки ходить, чтоб прорабы уважали».
— Знаешь, Варя, — сказал Рами, глядя на заснеженную взлетную полосу. — Я понял, почему здесь воздух твердый.
— Почему?
— Чтобы на него можно было опереться, когда трудно.
Он достал телефон и показал мне фото. На экране был он — чумазый, в отцовской телогрейке, с феном в руке, на фоне старого котла. Подпись гласила: «Siberian Spa. +50 to character strength».
— Я вернусь, — серьезно сказал он. — Летом. Отец сказал, что у вас есть комары размером с вертолет. Я должен на это посмотреть.
Я смотрела, как он идет на посадку, смешно прижимая к груди пакет с валенками, и понимала: Сибирь его не заморозила. Она его закалила. И теперь, где бы он ни был, даже в самом жарком пекле Дубая, он всегда будет помнить, что тепло — это не цифры на термометре. Тепло — это когда тебе молча отдают последние сухие рукавицы.
Спасибо за донаты, лайки и комментарии. Всего вам доброго!