Алина замерла с пакетами в руках. Кирилл радостно скакал по коридору, показывая какие-то странные жесты — правую руку прикладывал ко лбу, к груди, к плечам.
— Кирюш, подожди, что ты сейчас сказал? Какая тётя Люда?
Мальчик засмеялся и убежал в комнату. Из кухни вышла Валентина Сергеевна — розовощёкая, в платочке, с каким-то особенным, торжественным выражением лица.
— Алиночка, привет! Как съёмки прошли?
Алина поставила пакеты на пол. Сердце заколотилось тревожно.
— Мама, что Кирилл имел в виду? Какую крёстную?
Валентина Сергеевна всплеснула руками и улыбнулась так, будто сообщала лучшую новость в мире:
— А! Ну я же тебе говорила, что ребёнка надо окрестить! Вы с Максимом всё тянули, тянули… Я сегодня взяла Кирюшу, пошли мы гулять, а я и думаю — церковь-то рядом, батюшка хороший, может, он согласится? Ну и зашли. Батюшка сказал, что можно прямо сейчас! Я обрадовалась — такая благодать! Крёстную нашли прямо там, в храме, Людмила Петровна, женщина очень верующая, интеллигентная. Всё прошло замечательно! Кирюша даже не плакал!
Алина почувствовала, как холод разливается по телу.
— Ты… что сделала?
— Окрестила внука! — Валентина Сергеевна сияла. — Теперь у него есть ангел-хранитель, теперь он под защитой Божией! Я так рада, Алиночка! Ты же понимаешь, сколько в мире опасностей, а некрещёный ребёнок…
— Ты окрестила моего сына БЕЗ МОЕГО РАЗРЕШЕНИЯ?!
Голос Алины сорвался на крик. Валентина Сергеевна отшатнулась.
— Алина, ну что ты так? Я же добра хотела! Я его бабушка, я имею право…
— Ты не имеешь никакого права принимать такие решения! — Алина задыхалась от ярости и шока. — Это МОЙ ребёнок! МОЙ! Не твой! Ты понимаешь, что ты сделала?!
— Я спасла его душу! — Валентина Сергеевна тоже повысила голос. — А вы с Максимом вообще в церковь не ходите, о Боге не думаете! Кто же о ребёнке позаботится, если не я?!
Алина схватила телефон дрожащими руками и набрала номер мужа.
Максим примчался с работы через двадцать минут. Лицо его было мрачным, челюсти сжаты.
— Валентина Сергеевна, — он даже не поздоровался, — вы серьёзно считаете, что имели право крестить нашего сына без нашего согласия?
Свекровь выпрямилась, глаза её сверкнули.
— Максим, я твоя мать. Я вырастила тебя. Я знаю, что правильно для ребёнка.
— Вы не знаете ничего! — рявкнул Максим так, что Алина вздрогнула. Муж никогда не повышал голос на мать. — Вы украли у нас право самим решать, как воспитывать нашего сына!
— Максимушка, ну неужели ты не понимаешь… — Валентина Сергеевна попыталась взять сына за руку, но он отдёрнул её.
— Я понимаю только одно. Вы совершили чудовищный поступок. Вы нарушили границы нашей семьи. И вы даже не раскаиваетесь.
— Раскаиваться?! — Валентина Сергеевна всплеснула руками. — За что?! За то, что позаботилась о внуке?! За то, что думаю о его душе?!
— За то, что решили за нас! — крикнула Алина. — Мы с Максимом хотели сами выбрать время, место, крёстных! Это должен был быть наш семейный праздник! А ты… ты просто взяла и всё решила за нас! С какой-то чужой тёткой!
— Людмила Петровна не чужая! Она…
— Мы её В ГЛАЗА НЕ ВИДЕЛИ! — перебил Максим. — Теперь какая-то посторонняя женщина числится крёстной матерью моего сына! Вы хоть понимаете, что наделали?!
Валентина Сергеевна побледнела, губы её задрожали.
— Вы… вы неблагодарные. Я всю жизнь отдала вам, Максим. Я работала в три смены, чтобы ты учился. Я бросила свою жизнь, когда Кирилл родился, помогала вам, сидела с ним…
— И это не даёт вам права распоряжаться им! — отрезал Максим.
Валентина Сергеевна разрыдалась и выбежала из квартиры, хлопнув дверью.
Ночью Алина не могла уснуть. Кирилл спал в своей комнате, посапывая носиком. Такой маленький, беззащитный. А какая-то чужая тётя Люда теперь его крёстная. Женщина, которую они никогда не выбирали, которая не знает ничего о семье, о ребёнке, о его жизни.
— Макс, а можно это как-то отменить? — прошептала она в темноте.
Максим вздохнул.
— Я уже читал. Нет. Крещение — это необратимое таинство. По церковным канонам его нельзя отменить или повторить.
— То есть всё? Навсегда?
— Навсегда.
Алина почувствовала, как слёзы текут по щекам. Не от того, что сын теперь крещён — в конце концов, они бы и сами рано или поздно это сделали, скорее всего. Но от того, ЧТО у них отняли выбор. Право решать самим. Право провести этот обряд так, как они хотели — в кругу близких, с выбранными крёстными, с праздником, с фотографиями на память.
Валентина Сергеевна украла у них этот момент. Просто взяла и украла.
На следующий день Алина попыталась дозвониться до этой Людмилы Петровны. Валентина Сергеевна, всё ещё рыдая, дала номер телефона.
— Алло? — в трубке прозвучал хриплый женский голос.
— Здравствуйте, это Алина, мама Кирилла. Вы вчера стали крёстной матерью моего сына.
Пауза.
— А, да, помню. Валентина Сергеевна попросила. Я часто так делаю, знаете, помогаю людям. Уже у семерых детей крёстная.
У Алины свело челюсть.
— То есть вы… вы профессионально этим занимаетесь?
— Ну, не профессионально, конечно. Просто помогаю, когда просят. За символическую плату. Ваша свекровь дала мне три тысячи.
— ОНА ВАМ ЗАПЛАТИЛА?!
— Ну да, это же услуга. Я время трачу, в храме стою…
Алина бросила трубку. Руки тряслись так, что телефон едва не выпал.
Крёстная за деньги. Какая-то нищая женщина, которая за три тысячи рублей соглашается стать крёстной чужим детям. Семь детей у неё уже есть. Семь маленьких незнакомцев, о которых она не знает ничего и знать не собирается.
И Кирилл — восьмой.
Валентина Сергеевна звонила каждый день. Плакала в трубку, просила прощения, но в то же время продолжала настаивать, что поступила правильно.
— Алиночка, ну поймите же! Я боялась, что с ребёнком что-то случится! Некрещёный — он же беззащитный! Я за него переживала! Я же бабушка, я люблю его!
— Если бы вы любили его, вы бы уважали его родителей, — холодно отвечала Алина.
— Но вы же сами всё откладывали!
— Это было НАШЕ решение!
Максим был непреклонен. Однажды вечером, когда Валентина Сергеевна в очередной раз приехала, он вышел к ней на лестничную площадку и сказал жёстко:
— Мама, ты не видишь Кирилла, пока не поймёшь, что именно ты сделала не так.
— Максим, он же мой внук!
— И мой сын. И я принял решение.
Дверь закрылась.
Прошло две недели. Валентина Сергеевна продолжала названивать, присылала сообщения, приезжала и стояла под окнами, пытаясь увидеть Кирилла на детской площадке. Алина водила сына гулять в другой двор.
Как-то вечером позвонила сестра Максима, Ольга.
— Макс, мама в больнице. Давление подскочило, едва скорую успели вызвать. Она уже третий день плачет без остановки. Врачи говорят, нервное.
Максим молчал.
— Макс, ты её убиваешь, — тихо сказала Ольга. — Она неправа, да. Но она же не со зла. Она действительно верит, что спасла Кирюшкину душу.
— Её вера не даёт ей права нарушать наши границы, — ответил Максим и положил трубку.
Алина посмотрела на мужа. Впервые за две недели она увидела сомнение в его глазах.
— Может, ну её? — тихо спросила она. — Может, простим?
— Она не извинилась по-настоящему, — Максим покачал головой. — Она извиняется за то, что мы расстроились, а не за сам поступок. Она до сих пор считает, что была права.
И это была правда.
Однажды утром, когда Алина вела Кирилла в садик, к ним подошла незнакомая женщина. Тощая, в застиранном пальто, с выцветшими волосами.
— Вы мама Кирюши?
— Да, а вы…
— Людмила Петровна. Крёстная.
Алина инстинктивно прижала сына к себе.
— Что вам нужно?
— Валентина Сергеевна просила передать… — женщина полезла в сумку и достала конверт. — Она велела отдать мальчику. Там деньги на его счёт в банке.
— Нам не нужны её деньги.
— Ну я не знаю, меня просили передать… — Людмила Петровна неловко топталась. — И ещё она просила… чтобы я иногда видела мальчика. Я же крёстная.
У Алины сдали нервы.
— Вы НЕ крёстная! — выкрикнула она, не обращая внимания на прохожих. — Вы случайная тётка, которой заплатили три тысячи! У вас семь таких же "крестников", о которых вы даже не вспоминаете! Оставьте нас в покое!
Кирилл испуганно прижался к маминой ноге. Людмила Петровна попятилась, сунула конверт обратно в сумку и поспешно ушла.
Весь день Алина не могла успокоиться. Вечером, когда Максим вернулся с работы, она рассказала ему о встрече.
— Всё, — сказал Максим. — Я завтра еду к матери. Последний раз. Либо она признаёт, что была неправа, либо всё. Навсегда.
Валентина Сергеевна встретила сына в халате, с опухшими глазами. Квартира была в беспорядке — на столе стояли немытые чашки, повсюду валялись использованные платки.
— Максимушка… — она бросилась к нему, но он остановил её жестом.
— Мама, ты понимаешь, что была неправа?
— Я… я не хотела вас обидеть…
— Это не ответ на мой вопрос. Ты понимаешь, что не имела права крестить Кирилла без нашего согласия? Да или нет?
Валентина Сергеевна заломила руки.
— Максим, я его бабушка! Я…
— Да или нет?!
Она заплакала.
— Но я же спасла его! Я…
— Значит, нет, — Максим развернулся к двери.
— Макс, постой! — она схватила его за рукав. — Ну хорошо, хорошо! Может, я погорячилась! Может, надо было спросить! Но ведь вы бы не согласились!
— Ты не знаешь, согласились бы мы или нет. Ты даже не попыталась спросить.
— Вы атеисты! Вы бы отказались!
— Мы НЕ атеисты! — Максим повернулся к ней. — Мы просто хотели сделать всё по-своему, в своё время! Но ты решила, что знаешь лучше!
— Я… я действительно знаю лучше, — Валентина Сергеевна выпрямилась. — Я прожила шестьдесят лет. Я видела жизнь. Я знаю, что ребёнка надо крестить как можно раньше!
Максим посмотрел на неё долгим взглядом.
— Значит, ты так ничего и не поняла.
Он вышел и закрыл за собой дверь. В последний раз.
Прошёл год. Валентина Сергеевна продолжала звонить по праздникам — на Новый год, на день рождения Кирилла. Максим брал трубку, выслушивал поздравления, коротко благодарил и клал трубку. Встречаться она с внуком не могла.
Однажды от Ольги пришло сообщение: "Мама легла в больницу. Онкология. Четвёртая стадия. Врачи дают полгода".
Алина показала сообщение Максиму. Он прочитал и молча положил телефон на стол.
— Может, всё-таки… — начала Алина.
— Нет, — Максим покачал головой. — Она использует болезнь для манипуляции. Ольга уже три раза писала, что мама "при смерти". Каждый раз оказывалось враньё.
Но на этот раз было правдой.
Валентина Сергеевна умерла через четыре месяца. На похоронах Максим стоял с каменным лицом, держа Кирилла за руку. Шестилетний мальчик не понимал, что происходит — он практически не помнил бабушку.
Ольга подошла к брату после отпевания.
— Доволен? — прошипела она. — Она умерла, так и не увидев внука!
— Она сама выбрала, — ответил Максим.
— Она окрестила ребёнка! Это же не преступление!
— Она нарушила наши границы. И не раскаялась.
— Границы, — Ольга тряхнула головой. — Из-за твоих границ мама умерла в одиночестве!
— Она умерла, потому что была больна. А в одиночестве — потому что не смогла признать свою ошибку.
Ольга развернулась и ушла. С тех пор они с Максимом не разговаривали.
Прошло ещё два года. Кирилл пошёл в первый класс. Однажды он пришёл из школы и спросил:
— Мам, а что такое "крёстная"?
Алина замерла.
— Почему ты спрашиваешь?
— Да у Лёшки из нашего класса крёстная подарок на день рождения принесла. Классный конструктор. А у меня есть крёстная?
Алина посмотрела на сына. Ему восемь лет. Он имеет право знать правду.
— Есть, — медленно сказала она. — Формально есть.
— А почему она ко мне не приходит?
— Потому что… — Алина вздохнула. — Потому что её выбрала не мы с папой, а твоя бабушка. Бабушка Валя, которой уже нет. Она сделала это без нашего разрешения, и мы с ней сильно поссорились.
— А бабушка Валя была плохая?
Алина опустилась на корточки перед сыном.
— Нет, Кирюш. Она была не плохая. Она просто… она считала, что знает лучше, как правильно. И не смогла признать, что была неправа. Иногда люди так делают. Даже те, кто нас любит.
Кирилл задумался.
— А я её помню?
— Нет. Ты был совсем маленький.
— Жалко, — мальчик пожал плечами и убежал в свою комнату.
Вечером Алина рассказала об этом разговоре Максиму. Он долго молчал, глядя в окно.
— Ты жалеешь? — спросила она.
— О чём?
— Что мы так и не простили её.
Максим повернулся к жене.
— Я жалею, что она не смогла понять. Жалею, что она выбрала свою правоту вместо внука. Но я не жалею, что защитил наши границы. Если бы мы уступили тогда, она бы продолжала. Принимала бы за нас решения, лезла в нашу жизнь, считала, что имеет право распоряжаться Кириллом.
— А если бы она извинилась по-настоящему?
— Тогда всё было бы иначе, — Максим вздохнул. — Но она не извинилась. Она до конца считала, что спасла внука. А мы с тобой — неблагодарные глупцы.
Алина кивнула. Она понимала мужа. Иногда любовь требует жёстких границ. Иногда прощение невозможно без раскаяния. И иногда люди выбирают свою гордыню — даже когда это стоит им всего.
Прошло десять лет. Кирилл окончил школу, поступил в университет. На выпускном вечере к Алине подошла пожилая женщина в элегантном костюме.
— Простите, вы мама Кирилла Максимовича?
— Да, а вы…
— Я Людмила Петровна. Мы встречались когда-то. Я… формально я его крёстная.
Алина напряглась.
— Что вам нужно?
— Ничего не нужно, — женщина покачала головой. — Просто хотела сказать… Валентина Сергеевна перед смертью передала мне конверт. Велела отдать Кириллу, когда он вырастет. Я храню уже десять лет. Вот.
Она протянула пожелтевший конверт.
Алина взяла его, не зная, что делать.
— Спасибо, — машинально сказала она.
Людмила Петровна кивнула и растворилась в толпе.
Дома Алина показала конверт Максиму. Они долго смотрели на него, не решаясь открыть. Потом Максим разорвал край.
Внутри лежало письмо, написанное дрожащим почерком:
"Кирюшенька, мой любимый внук. Когда ты прочтёшь это, меня уже не будет. Я хочу, чтобы ты знал — я любила тебя больше всего на свете. Я окрестила тебя, потому что боялась за твою душу. Может, я была неправа, не спросив родителей. Может, надо было подождать. Но я не могла. Я не умела. Я всю жизнь принимала решения сама, за всех. Это моя беда. Это моя гордыня. Прости меня. И прости своих родителей — они защищали тебя. Защищали от меня. Они были правы. Я люблю тебя. Твоя бабушка Валя".
Максим молча сложил письмо обратно в конверт. Глаза его были влажными.
— Она всё-таки поняла, — прошептала Алина.
— Слишком поздно, — Максим покачал головой. — Она поняла, когда уже не могла ничего изменить.
И это была самая страшная трагедия в этой истории. Трагедия запоздалого раскаяния. Трагедия потерянных лет. Трагедия бабушки, которая так и не увидела, как растёт её внук. И внука, который так и не узнал свою бабушку.
Всё из-за одного поступка. Из-за одного дня, когда гордыня оказалась сильнее любви.
Из-за одного крещения, которое должно было стать благословением — а стало проклятием для целой семьи.
Эпилог
Кирилл прочитал письмо бабушки в двадцать восемь лет, незадолго до рождения собственной дочери. Он долго сидел с этим пожелтевшим листком в руках, а потом сказал родителям:
— Я понимаю, почему вы так поступили. И понимаю, почему она так поступила. Просто жаль, что никто не смог уступить. Никто не смог сделать первый шаг.
Алина и Максим молчали. Потому что сын был прав.
Иногда в конфликтах нет победителей. Есть только проигравшие. И самое страшное проигрыш — это потерянное время. Время, которое можно было провести вместе. Время, которое никогда не вернуть.
Валентина Сергеевна прожила последние годы в одиночестве, мечтая увидеть внука.
Кирилл вырос без бабушки, которая его любила.
А Максим и Алина до сих пор иногда просыпаются ночью и думают — а что, если бы тогда, в тот день, они просто простили?
Но жизнь не знает сослагательного наклонения.
Есть только то, что было.
И то, что уже никогда не будет.