Как, я думаю, все помнят, Чичиков объезжает помещиков с одной целью – «приобресть мёртвых, которые, впрочем, значились бы по ревизии как живые».
Напоминаю: «ревизская душа» (то есть крестьянин мужского пола, независимо от возраста) — единица ревизского учёта тех, кто входил в податные сословия, для уплаты подушной подати в России. Ревизии проводились нечасто и нерегулярно (в интересующее нас время – в 1811, 1815 и 1833 гг.), в промежутках между ними ревизские сказки уточнялись, а каждая ревизская душа считалась в наличии даже после смерти вплоть до следующей переписи. Конечно, это создавало условия для злоупотреблений при получении кредитов под залог имений и крепостных. Чичиков и задумывает: «Да накупи я всех этих, которые вымерли, пока ещё не подавали новых ревизских сказок, приобрети их, положим, тысячу, да, положим, опекунский совет даст по двести рублей на душу: вот уж двести тысяч капиталу!»
Конечно, он рассчитывает, что помещикам выгодно избавиться от таких крестьян («Заседатель подъехал — подать, говорит, уплачивать с души. Народ мёртвый, а плати, как за живого»). И вот тут, наверное, самое интересное – проследить поведение тех, к кому он обращается с подобным предложением.
Манилов – самый первый. Мы сразу видим его полное неведение происходящего и непрактичность: он не знает, когда подавалась ревизская сказка («Да уж давно; а лучше сказать, не припомню»), не знает, сколько с тех пор умерло крестьян («А не могу знать; об этом, я полагаю, нужно спросить приказчика»). А потом, когда о «негоции» договорятся, решительно откажется от собственной выгоды: «Неужели вы полагаете, что я стану брать деньги за души, которые в некотором роде окончили своё существование? Если уж вам пришло этакое, так сказать, фантастическое желание, то с своей стороны я передаю их вам безынтересно и купчую беру на себя».
Казалось бы, прекрасный человек! Но вспомним, с каким спокойствием и даже как будто облегчением он подтвердит слова приказчика, что «многие умирали с тех пор»: «Да, признаюсь, я сам так думал, именно, очень многие умирали!.. Да, именно, я тоже предполагал, большая смертность; совсем неизвестно, сколько умерло».
Его совершенно не беспокоят смерти людей. Мы и раньше видели, в каком запустении находится его деревня: «У подошвы этого возвышения, и частию по самому скату, темнели вдоль и поперек серенькие бревенчатые избы, которые герой наш, неизвестно по каким причинам, в ту же минуту принялся считать и насчитал более двухсот; нигде между ними растущего деревца или какой-нибудь зелени; везде глядело только одно бревно». Бабы, как мы помним, тащат из господского пруда «за два деревянные кляча изорванный бредень, где видны были два запутавшиеся рака и блестела попавшаяся плотва». Вероятно, люди живут впроголодь. Но хозяин никогда и ни о чём не задумывается: «Хозяйством нельзя сказать, чтобы он занимался, он даже никогда не ездил на поля, хозяйство шло как-то само собою», «Когда приходил к нему мужик и, почесавши рукою затылок, говорил: "Барин, позволь отлучиться на работу, по́дать заработать", — "Ступай", — говорил он, куря трубку, и ему даже в голову не приходило, что мужик шел пьянствовать». Всё передоверено приказчику, «по-видимому, проводившему очень покойную жизнь», который «поступал, разумеется, как все приказчики: водился и кумился с теми, которые на деревне были побогаче, подбавлял на тягла победнее».
Несомненно, у настоящего писателя ничего не бывает «просто так». Сначала Манилов, услышав «престранное слово», «выронил тут же чубук с трубкою на пол и как разинул рот, так и остался с разинутым ртом в продолжение нескольких минут».
Мы видим, что его явно смутит предложение гостя («Мы напишем, что они живы, так, как стоит действительно в ревизской сказке»), он даже поинтересуется: «Но позвольте доложить, не будет ли это предприятие, или, чтоб ещё более, так сказать, выразиться, негоция, — так не будет ли эта негоция несоответствующею гражданским постановлениям и дальнейшим видам России?» И здесь протянет Гоголь ту самую «ниточку»: «Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего и в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может быть, и не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела». Но уверение Чичикова, «что подобное предприятие, или негоция, никак не будет несоответствующею гражданским постановлениям и дальнейшим видам России, а… казна получит даже выгоды, ибо получит законные пошлины», его совершенно успокоит. И после «открытия», сделанного в городе, станет говорить, «что за Павла Ивановича всегда готов он ручаться, как за самого себя, что он бы пожертвовал всем своим имением, чтобы иметь сотую долю качеств Павла Ивановича, и отозвался о нем вообще в самых лестных выражениях, присовокупив несколько мыслей насчет дружбы уже с зажмуренными глазами».
И совершенно поразительна сцена встречи его с Чичиковым в городе, когда «Манилов вынул из-под шубы бумагу, свёрнутую в трубочку и связанную розовою ленточкой, и подал очень ловко двумя пальцами».
В этой бумаге – список «мужичков»; Чичиков «подивился чистоте и красоте почерка» («Славно написано, не нужно и переписывать»), а также и каёмке вокруг, «искусно сделанной» женой Манилова.
И мне становится страшно: ведь, по существу, Манилов приносит смерть, красиво и с каёмочкой переписанную и перевязанную розовой ленточкой. Он ни на минуту не задумывается о сути всего происходящего, сопровождая Чичикова в «присутственные места», его не смущает неожиданная встреча с Собакевичем, другим продавцом…
Когда-то «странная просьба Чичикова прервала вдруг все его мечтания. Мысль о ней как-то особенно не варилась в его голове: как ни переворачивал он её, но никак не мог изъяснить себе», но, видимо, решил, что милейший Павел Иванович не может сделать ничего дурного.
Мы прекрасно знаем, что от имени героя образовалось понятие «маниловщина», которое словари объясняют как «мечтательно-бездеятельное отношение к окружающему, беспочвенное благодушие». Мы можем посмеяться над его мечтами «вдруг от дома провести подземный ход или чрез пруд выстроить каменный мост», построить «огромнейший дом с таким высоким бельведером, что можно оттуда видеть даже Москву и там пить вечером чай на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах». Но нельзя забывать, что именно из-за такого «беспочвенного благодушия» и совершаются всяческие безобразия, на которые «хорошо воспитанные» маниловы предпочитают не реагировать…
Если понравилась статья, голосуйте и подписывайтесь на мой канал! Уведомления о новых публикациях, вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Публикации гоголевского цикла здесь
Навигатор по всему каналу здесь