Это история о вечном обмане. Он обманывал с детства, притворяясь тем, кем не был. Потом обманывал зрителей, заставляя психиатров бить тревогу. Обманывал жену, раз за разом приходя с покаянием. И в итоге обманул смерть, уйдя так, чтобы его запомнили сильным. Алексей Жарков — гений, проживший жизнь в полосатой тельняшке: чёрные полосы падений соседствовали с белыми взлётами, а скрывать ему приходилось больше, чем показывать.
Студент в пиджаке от плотника: как сын рабочего ваял образ аристократа
В столовой школы-студии МХАТ царила привычная суета. Студенты торопливо съедали свои порции, спеша на занятия. И только за одним столом царила иная атмосфера. Алексей Жарков, одетый с иголочки, с прямой, как струна, спиной, не спешил. Он методично, почти с брезгливой аккуратностью, раскладывал на тарелке простой студенческий обед. Маленький кусочек хлеба, аккуратно отрезанный ножом, медленно отправлялся в рот. Он жал вилкой, а не ложкой. Выглядел как потомственный интеллигент, залетевший в эту богему из какого-то старого палаццо.
Сокурсники перешёптывались: «А он, между прочим, совсем непрост». Они строили догадки о его «знатном» происхождении. Каково же было всеобщее изумление, когда выяснилось, что этот «аристократ» — сын простого плотника из многодетной семьи. Этот образ был его первой и главной ролью. Педагоги сразу зачислили его в амплуа «бытовой персонаж», пророча ему судьбу играть уголовников и алкашей до пенсии. Но Жарков взбунтовался. Он не хотел быть тем, кем его видели. Каждодневно, через одежду, манеры, взгляд, он ваял из себя «парня непростого». Это был обман во спасение. Обман, который открыл ему двери.
«Его надо срочно изолировать!»: как Ван Гог довёл психиатра до паники
Расчёт оказался блестящим. Руководство Театра имени Ермоловой, куда он попал после выпуска в 22 года, разглядело в этом странном юноше самородка. Ему, вопреки всем прогнозам, сразу доверили главную роль — Винсента Ван Гога. И то, что произошло на сцене, не поддавалось логике.
Жарков не играл гениального безумца — он им становился. Его Ван Гог метался по сцене как прикованный Прометей, а в глазах стояла такая бездонная, подлинная боль, что у зрителей холодели спины. Среди публики в тот вечер случайно оказались психиатры. После финального поклона один из них в состоянии, близком к шоку, ворвался к администратору.
«Это же чистая клиника! — почти кричал врач. — У этого несчастного шизофрения в самом расцвете! Его нужно немедленно изолировать! Но сначала я обязан с ним поговорить».
Специалист влетел в гримёрку, ожидая увидеть того же раздавленного страдальца. Но там его ждал совершенно другой человек. Спокойный, довольный, свежевымытый Жарков напевал себе под нос, снимая грим. Увидев растерянного гостя в белом халате, он весело улыбнулся: «А-а-а… ещё один психиатр. Что, хотите пригласить меня к себе на консультацию? Зовите, зовите… Только я всё равно не приду».
Врач, потерявший дар речи, смог только выдохнуть: «Но так… так играть нельзя. Нельзя!».
«Любонька» и гастрольные соблазны: брак на грани правды
Окрылённый успехом, Жарков позволил себе ещё больше франтовства: бабочка, трость, огненно-красный пиджак. Но театральное начальство быстро поставило его на место: «Хватит выпендриваться. На вашу зарплату нужно одеваться скромнее». Франтовство пришлось приглушить, зато в личной жизни наступил долгожданный свет.
Ему было уже за двадцать пять, когда после спектакля в гримёрке он столкнулся взглядом со стюардессой Любой. Она зашла проведать подругу-актрису. Эта случайная встреча стала судьбой. Через месяц они поженились. Любовь Степановна, работавшая на самых ответственных рейсах, оставила небо, когда в семье родились дети — Максим и Анастасия. Она стала хранительницей очага, его тихой гаванью.
Жарков боготворил жену. На гастролях он мог часами бродить по магазинам, выбирая ей и детям подарки, которые сам же с любовью заворачивал в красивую бумагу. Он осыпал её ласковыми словами: «Любонька моя», «Любочка». Казалось, идиллия. Но у этой медали была тёмная, постыдная сторона.
Как только Алексей оказывался в «гастрольном плену», подальше от дома и в компании настойчивых поклонниц да под рюмочку, его принципы таяли. Завязывались пылкие, страстные романы. Коллегам порой приходилось буквально отдирать его от новых пассий, спасая от полного краха. И каждый раз, терзаемый чудовищным чувством вины, он возвращался к Любе и во всём признавался.
Мудрая, сильная женщина, зная, как он на самом деле дорожит семьёй, всякий раз прощала. Она понимала, что эти интрижки — не поиск новой любви, а бегство от каких-то внутренних демонов, терзавших его душу. Но эта война за мужа шла втайне ото всех.
Жена, которой не было: почему Любоньку никто не видел
Со временем друзья и коллеги стали замечать странность. Все знали, что у Жаркова есть Люба. Он звонил ей по десять раз на дню, сбегал с вечеринок, торопясь домой. Но её никто никогда не видел. На премьеры, дни рождения, театральные бенефисы все приходили с жёнами, а Алексей — всегда один. Словно эта идеальная жена была мифом, красивой легендой, которую он придумал для себя. Он тщательно скрывал её, и все только перешёптывались, строя нелепые догадки.
Тайна раскрылась много лет спустя совершенно случайно. В театре в тот день случился настоящий переполох. Молния пронеслась по коридорам: «Жарков пришёл с женой!». Актёры, прилипшие к щелям в дверях, ринулись смотреть на диковинку.
«Она, конечно, была гораздо старше его, — вспоминал позже актёр Вячеслав Жолобов. — Моложавая, но когда он рядом… Разница бросалась в глаза. И стало понятно, почему он всё время без неё. Видимо, он и сам это осознавал».
Вот оно. Весь его «обман» обрёл простую, житейскую причину. Не тайная любовница, не вторая семья. Просто он, всегда игравший на сцене и в жизни молодых, статных, ярких героев, стеснялся того, что его настоящая, земная любовь не вписывается в этот глянцевый образ. Он скрывал не её, а правду о себе — правду о том, что его сердце выбрало не куколку, а мудрую женщину. Этот эгоизм, обёрнутый в ложный стыд, стал его личной трагедией.
Падение Прометея: уход из театра, отшельничество и спасение Ефремова
К сорока годам у Жаркова было всё для счастья: семья, всенародная любовь, звёздные роли в «Торпедоносцах», «Моём друге Иване Лапшине», «Криминальном таланте». Но именно тогда тщательно выстроенная жизнь полетела под откос.
Внутренние демоны, которых он раньше топил в гастрольных романах, вырвались наружу. Он стал пить. Не по-актёрски, для куража, а по-чёрному, от отчаяния. В театре Ермоловой терпение лопнуло. Его выгнали. Дома Люба, уставшая от вечных покаяний, не захотела слушать оправдания о «чёрной меланхолии» и «творческом тупике». И он ушёл. Превратился в мрачного отшельника, оборванца, которого сторонились даже бывшие друзья.
Спасительную руку ему протянул Олег Ефремов. Он взял опального актёра во МХАТ, дал роли, вернул к жизни. Но здесь, среди лучших артистов страны, Жарков чувствовал себя середнячком. Ему хотелось былого триумфа, преклонения. Это рождало в нём ярость. Он срывался на коллег, мог устроить истерику на пустом месте, унижая людей. Актриса Лариса Лужина вспоминала, как он на съёмках специально доводил всех до белого каления, провоцируя ссоры, а когда актёры выдыхались, спокойно говорил: «Вот теперь, с опустошённой душой, давайте снимать». Он питался чужой болью, как вампир.
Два удара и уход в тень: «Чтобы помнили меня таким…»
Когда в 2000 году не стало Ефремова, Жарков снова остался без опоры и покинул МХАТ. Его здоровье, подорванное алкоголем и нервным истощением, было уже не то. От франта не осталось и следа.
В 2006 году случился первый удар — инсульт. И тут, в час полной беспомощности, его снова приняла Люба. Верная, преданная, простившая всё. Семья воссоединилась. Жарков, казалось, воспрял духом. Он тренировался, боролся, почти восстановил физическую форму. Но речь — главный инструмент актёра — так и осталась замедленной, тягучей. Это был приговор профессии.
Он нашёл в себе силы сыграть последнюю роль — Рагина в «Палате №6» в 2009 году. Играл мучительно, каждое слово давалось ценой невероятных усилий. Но сыграл гениально, вложив в этого сломленного доктора всю боль своего собственного краха.
Второй инсульт поставил окончательную точку. И тогда Алексей Жарков принял своё последнее, гордое решение. Он сознательно и навсегда пропал с радаров. Не давал интервью, не появлялся на публике, отказывался от участия в передачах. Он сказал близким: «Пусть зрители запомнят меня сильным. Таким, каким я был».
Он уехал с Любой в загородный дом под Наро-Фоминском и тихо доживал свои дни в кругу семьи. Последний роковой удар настиг его летом 2016 года. Его похоронили на скромном сельском кладбище, как он и завещал.
На вдову тут же обрушился шквал предложений от телеканалов. За бешеные деньги её звали «излить душу» в ток-шоу, рассказать «всю правду» о его падениях и изменах. Любовь Степановна всем отказала. Коротко и ясно: «Пятнать имя дорогого человека — не за что». Она защитила его в последний раз, сохранив ту самую правду, которую он так боялся показать при жизни.
Алексей Жарков так и остался для всех загадкой. Сыном плотника, игравшим аристократа. Гением, которого психиатры хотели лечить. Мужем, стыдившимся своей жены. Актёром, который предпочёл уйти в тень, лишь бы не показывать свою слабость. Его полосатая судьба — самый честный и самый страшный его спектакль, где роль длиною в жизнь он сыграл без дублёров и не сделав ни одного фальшивого шага к финалу.