Дверь захлопнулась за мной с таким глухим стуком, будто навсегда отсекла меня от внешнего мира. От того мира, где только что закончились десять часов переговоров, где я, Алиса, должна была быть стальной, непробиваемой, где я наступила на горло собственным принципам, чтобы закрыть сделку. Тело гудело от усталости, а в висках стучало одно желание — тишины. Просто тишины, своего дивана и чашки горячего чая, который не придется ни с кем делить.
Но в прихожей меня встретил не покой. Встретил меня странный, сладковато-приторный запах тушеной моркови, который я ненавидела с детства. И тишины не было. Из гостиной доносились утрированно-бодрые голоса из мультфильма, звук был поставлен на максимум. А на моей бежевой вешалке, купленной в той самой дизайн-студии, висел старомодный клетчатый плащ Тамары Ивановны. Он висел там так буднично, так по-хозяйски, словно провисал уже годы.
Я скинула туфли, не ставя их на полку — не было сил. Прошла на кухню. Картина была, как в дурном сне, повторяющемся уже триста раз. Все поверхности были заняты. На моей мраморной столешнице красовалась давно не использовавшаяся деревянная доска, усеянная крошками и луковыми очистками. В раковине — горка посуды. На плите булькали две кастрюли, а из духовки тянуло запахом подгорающей корочки. И в центре этого кухонного царства, подперев щеку рукой, сидела Тамара Ивановна и читала газету. Мою газету, которую я не успела утром открыть.
— О, Аличка вернулась! — она обернулась, и ее лицо расплылось в привычной, отрепетированной улыбке заботы. — Холодно на улице? Я тебе супчику подогрею. Говяжий, наваристый. Ты вся иззябшая, посмотри на себя.
— Спасибо, не хочу, — голос прозвучал хрипло и отчужденно даже в моих ушах. — Где Максим? Саша?
— Сашенька мультики смотрит, развивающие. А Максимчик в мастерской, чертеж какой-то доделывает. Говорил, не беспокоить. Я его и не беспокоила, — она многозначительно взмахнула бровью, намекая, что в отличие от некоторых, умеет ценить мужской покой.
Я кивнула и пошла в спальню, чтобы переодеться. Рука сама потянулась к ручке шкафа, но тут мои пальцы наткнулись на что-то жесткое и чужое. Между моими шерстяными костюмами висели два платья из кричаще-яркого шифона. Я отдернула руку, будто обожглась. Потом резко распахнула дверцу. На полке с моими дорогими, тщательно подобранными блузками лежали аккуратные стопки ее белья, пахнущие другим, чужим порошком.
Дыхание перехватило. Это было уже слишком. Слишком откровенно. Она не просто помогала, не просто «жила временно». Она метила территорию. Аккуратно, но неумолимо, как плесень, заполняла собой каждый сантиметр нашего, моего пространства.
Я резко развернулась и прошла в гостиную. Саша сидел, уставившись в телевизор. Его игрушки — сложный конструктор, который мы собирали вместе, и набор юного архитектора — были аккуратно сложены в ящик, но не так, как он любил. Они стояли по струнке, по ранжиру, будто на параде. Его любимый плюшевый динозавр, которого он всегда таскал за хвост, сидел на самом верху книжной полки, вне зоны досягаемости, и смотрел стеклянными глазами в пустоту.
— Мам! — сын обернулся на секунду, и в его взгляде я увидела не радость, а что-то вроде смутной вины. — Бабушка сказала, что тут был творческий беспорядок. Мы теперь всегда будем так складывать?
«Творческий беспорядок». Ее любимая фраза для всего, что не соответствовало ее армейскому идеалу чистоты.
— Нет, солнышко, не будем, — я села рядом с ним, обняла, вдыхая знакомый запах детского шампуня, единственное, что еще пахло здесь по-моему. — Собирай свой конструктор, как хочешь.
Вечером, когда Саша уснул, а Тамара Ивановна, наконец, удалилась в свою комнату (бывший кабинет Максима), я застала мужа на кухне. Он пил воду, глядя в окно на темноту.
— Макс, нам нужно поговорить.
— Опять? — он обернулся, и я увидела в его глазах усталую обреченность. — Алис, я только сел, голова раскалывается от этих расчетов.
— Моя голова тоже не цела. Но это невыносимо. Она переложила все мои вещи в шкафу. Поселила свои платья между моими костюмами.
Он вздохнул, потер переносицу.
— Ну и что? Маме негде было повесить. Она просто помогает, не усложняй. Она же скоро съедет, как только в ее квартире закончится ремонт.
Это «не усложняй» прозвучало как последняя капля. Оно звучало здесь каждый раз. Год назад, когда мы только вселились в эту квартиру, купленную в основном на мои премии и бонусы, мы согласились «на пару недель» пустить Тамару Ивановну, пока у нее в старом доме меняли трубы. Ремонт затянулся. Потом оказалось, что нужно менять окна. Потом она «заболела» от сквозняков. Потом нашлась новая причина. Недели растянулись в месяцы. А эта временная помощь стала вечной оккупацией.
— Она помогает мне чувствовать себя гостьей в собственном доме! — вырвалось у меня шепотом, чтобы не кричать. — Я прихожу с работы, а тут чужой уклад, чужие запахи, чужие правила. Я не могу так больше.
— А я могу? — вдруг вспыхнул он. — Я между вами двумя, как между молотом и наковальней. Ты требуешь, чтобы я выставил родную мать на улицу?
— Я требую, чтобы у нас с тобой было свое пространство! Чтобы ты наконец поставил границы! Она же не просто живет, она правит!
— Она старается для нас, для Сашки! — его голос стал жестким. — Ты целыми днями на работе, у тебя карьера, проекты, а кто-то должен создавать здесь уют. Или ты хочешь, чтобы Саша рос, как ты, в…
Он запнулся, но было поздно. Фраза повисла в воздухе, тяжелая и ядовитая. «Как ты, в детском доме». Он не сказал этого, но я услышала. Мы оба услышали.
Он отвернулся, виновато сглотнув.
— Прости. Я не это хотел сказать.
Но это было сказано. Трещина в идеальной картинке нашего благополучия, тоненькая, почти невидимая, вдруг стала глубинной и зияющей. Я молча вышла из кухни. Слова застряли комом в горле. Да, я много работала. Я строила для нас это будущее, эту квартиру, эту жизнь. А теперь оказалось, что платой за это стал мой собственный покой. И мой муж, вместо того чтобы быть моей стеной, стал тем туманом, в котором я потерялась.
Я легла в постель, спиной к его половине. Он пришел позже и лег, не прикоснувшись ко мне. Мы лежали в темноте, разделенные сантиметрами и целой пропастью молчания. А за стеной тихо поскрипывал паркет — Тамара Ивановна, видимо, тоже не спала. И мне показалось, что этот скрип звучал как удовлетворенное потирание рук.
Тот ледяной ночной простор между нами на кровати не растаял и к утру. Просыпалась я первой, от привычного внутреннего будильника, еще до звонка на телефоне. Максим лежал, отвернувшись к стене, его спина была напряжена, даже во сне. Я осторожно, стараясь не касаться его, выбралась из постели. Выходные. Но для меня это слово давно потеряло смысл. На столе в прихожей ждал папка с чертежами — срочный проект, который мог принести компании, а значит и мне, очень серьезные деньги. Нужно было проверить расчеты, подготовить презентацию. Я планировала уткнуться в это с головой, пока Саша с Максимом пойдут в парк. Тишина, сосредоточенность. Моя личная маленькая победа.
Но планы рассыпались, едва я вышла на кухню. Тамара Ивановна, уже одетая в свой лучший вязаный костюм цвета морской волны, хлопотала у плиты. Воздух пах масленицами и вареньем.
— Доброе утро, дочка! — бросила она мне через плечо. — Подкрепись хорошенько. У нас сегодня программа важная.
Я налила себе кофе, молча.
— Какая программа? — спросила я, уже чувствуя подвох.
— Как какая! — она обернулась, широко улыбаясь. — Я билеты достала! В театр, на детский спектакль. «Алису в Стране чудес». Сашенька как раз книжку смотрит. Мы все идем! Максимчик, ты и я. Семейный поход. Прямо как в старые добрые времена, когда мы с покойным мужем водили Максима.
Она произнесла это с такой сладкой, непоколебимой уверенностью, будто решение было принято на семейном совете и единогласно одобрено. Будто моих планов не существовало в природе.
— Я не могу, — сказала я тихо, но четко. — У меня работа. Очень срочный проект.
Улыбка на лице свекрови не дрогнула, лишь в уголках глаз собрались мелкие, неодобрительные лучики морщин.
— Аличка, ну что за дела в субботу? Все дела в будни делаются. Посмотри на себя, ты вся на нервах. Семье нужно время. Сашенька уже спрашивал, когда мы все вместе пойдем куда-нибудь. Правда, внучек? — она обратилась к Саше, который как раз зашел на кухню.
Тот, пойманный врасплох, неуверенно кивнул, глядя то на меня, то на бабушку.
— У меня дедлайн, — повторила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Это важно.
— Что может быть важнее семьи? — голос Тамары Ивановна стал медовым, с легкой, едва уловимой примесью уксуса. — Ты вечно на работе, бедный мальчик без матери растет. Максим одинокий, как перст. Мужчине нужно внимание, забота, а не одни деньги. Дом должен быть полной чашей, а не проходным двором для уставшей начальницы.
Она нарочно говорила это при Саше. Нарочно вкладывала в слова тот самый яд, который медленно, но верно отравляет сознание. «Без матери». «Одинокий». «Начальница». Я сжала кружку так, что костяшки пальцев побелели.
В этот момент на кухню зашел Максим. Он выглядел помятым и невыспавшимся.
— О чем речь?
— Мама купила билеты в театр на сегодня, — сказала я, глядя прямо на него. — У меня работа. Я не могу пойти.
Он взглянул на мать, на ее сияющее, полное ожидания лицо, потом на меня — на мое закрытое, напряженное. Видно было, как он внутренне съеживается, желая провалиться сквозь пол.
— Может, действительно, Алис? — неуверенно начал он. — Проект подождет пару часов. Мы давно никуда все вместе...
— Он не может ждать! — перебила я, и мой голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Я несу ответственность. Или ты хочешь, чтобы я, как в прошлый раз, работала всю ночь, потому что днем пошла «отдыхать»?
Это была ошибка. Я атаковала. И он, загнанный в угол, перешел в контратаку.
— Я хочу, чтобы ты иногда вела себя как жена, а не как мой начальник! — выпалил он, и в его глазах вспыхнула долго копившаяся обида. — Ты дома! Ты с семьей! Сбрось скорость, выйди из режима драйва на час! Твой успех, твои деньги — они что, тебя совсем испортили? Сделали железной коробкой без чувств?
Воздух на кухне стал густым и колким, как стекловата. Саша замер, испуганно глядя на отца. Тамара Ивановна сделала скорбное лицо и принялась накрывать на стол, громко звеня тарелками, демонстративно отстраняясь от «скандала».
Слова мужа впились в меня, как острые осколки. «Испортили». «Железная коробка». Вся моя усталость, все напряжение последних месяцев вылилось в одну острую, ядовитую точку боли где-то под ребрами.
— Да, я много работаю, — сказала я хрипло, почти шепотом. — Чтобы у нас была эта квартира. Чтобы Саша учился в хорошей школе. Чтобы мы не считали копейки в конце месяца, как считали твои родители. А ты… ты считаешь, что я испорчена этим? Спасибо. Очень приятно это слышать.
Я развернулась и вышла. Не в спальню, а в гостиную, схватила папку с чертежами. Руки дрожали. В ушах стоял звон. Он сказал то, чего я не могла простить. Он увидел не борьбу, не усталость, не желание дать семье лучшее — он увидел порчу. Испорченность.
Я заперлась в бывшем кабинете, теперь комнате свекрови. Села за стол, уставилась в линии чертежей, но они расплывались перед глазами. Через какое-то время, может, полчаса, в дверь постучали. Не так, как стучит Максим, и не так, как стучит Саша. Мягко, настойчиво.
— Войдите.
Вошла Тамара Ивановна. В руках у нее дымилась кружка.
— Я тебе травяного чайку принесла, дочка. Успокаивающего. Ты вся на взводе.
Она поставила кружку передо мной и села на край кровати, глядя на меня с жалостливым пониманием.
— Не сердись на Максимчика. Он у меня всегда был очень чувствительный, ранимый. Ему, знаешь, не хватало отцовской жесткости, вот он и ищет ее в других. Но ему нужна не жесткость, а забота. Ласка. Чтобы его согревали, а не… не соревновались с ним. Мужики этого не любят.
Она говорила мягко, почти ласково, но каждое слово было отточенным лезвием, вложенным в рану, которую только что нанес муж. Она не осуждала. Она «понимала». И это понимание было в тысячу раз страшнее открытой злобы.
Я посмотрела на нее, на это лицо, полное притворного участия, и поняла всю глубину игры. Она не просто жила здесь. Она вела свою тихую, малоподвижную войну. И только что, с помощью моего же мужа, она нанесла точный удар по самому больному — по смыслу всего, что я делала.
— Спасибо за чай, Тамара Ивановна, — сказала я абсолютно бесцветным голосом. — Мне нужно работать.
Она вздохнула, как будто смиряясь с моим неисправимым характером, и вышла, бесшумно прикрыв дверь.
Я отодвинула крушку с противным травяным запахом. Рука потянулась к телефону. Хотелось позвонить Лике, выговориться, услышать голос разума. Но я опустила руку. Не сейчас. Сейчас нужно было работать. Нужно было доказывать. Себе, ему, всем. Что я не коробка. Что мой успех — не порок. Это была моя крепость. Или тюрьма. Разница начинала стираться.
А за стеной послышался смех Саши и низкий голос Максима. Они, видимо, решили пойти в театр вдвоем. Без меня. Семейный поход в старых добрых традициях. Меня в этих традициях не было. Я сидела одна в комнате, пахнущей чужими духами и лекарственными травами, и вглядывалась в чертежи чужого дома, который никогда не станет моим.
Проект, тот самый, из-за которого все и началось, был сдан в понедельник к полудню. Я вышла из офиса с ощущением пустоты и тяжелой победы. Победа была за мной — клиент доволен, контракт подписан, премия будет внушительной. Но радости не было. Была только глухая усталость, въевшаяся в кости, и тягучее, неприятное послевкусие от всего, что случилось в субботу. Мы с Максимом почти не разговаривали. Общались через Сашу или короткими, сухими фразами о быте. Воздух в квартире стал густым и липким, как сироп.
Я открыла дверь своим ключом, и меня снова, как пощечиной, ударил запах жареного лука и чего-то мучного. Тамара Ивановна пекла пироги. Значит, ждала гостей. Или просто создавала атмосферу «полной чаши», которой так не хватало, по ее мнению, в моем присутствии.
Максим был дома раньше. Он сидел в гостиной, сжав телефон в руке, и лицо у него было странное — растерянное и виноватое одновременно. Он что-то бормотал в трубку, но, увидев меня, понизил голос до шепота.
— Да, да, я понял… Не кипятись… Поговорим.
Он бросил телефон на диван, будто тот обжег ему пальцы.
— Кто это? — спросила я, снимая пальто.
— Олег, — односложно ответил Максим, глядя в пол.
Брат Максима. Старший, вечно находящийся в «сложных жизненных обстоятельствах». Его появление в нашей жизни, даже в виде голоса в трубке, всегда предвещало финансовую бурю.
Из кухни вышла Тамара Ивановна, вытирая руки о фартук. Глаза ее были красноваты, будто она недавно плакала, или старательно изображала, что плакала.
— Аличка, ты как раз вовремя. Беда у нас. У Олега… опять неприятности.
— Какие? — голос мой прозвучал ровно и холодно. У меня уже не было сил на притворное участие.
— Долги у него, — сказал Максим вместо матери, вставая и начиная ходить по комнате. — Серьезные. Ему угрожают. Нужно срочно помочь.
Тишина повисла густая, как кухонный чад. Я ждала. Я знала, что будет дальше.
— Сколько? — спросила я.
Максим назвал сумму. Она была не запредельной, но очень, очень ощутимой. Половина моей будущей премии. Или несколько наших общих зарплат.
— И что он предлагает? — продолжала я свой холодный допрос.
— Он просит помочь. Одолжить. Он вернет, как только…
— Как только сорвет джек-пот? Или найдет новую лохматую бабушку? — не сдержалась я. — Максим, мы уже проходили это. Три раза. Ни копейки не вернул. Это черная дыра. Это не долги, это его образ жизни за наш счет!
Тамара Ивановна ахнула, прижала руку к сердцу.
— Алиса! Как ты можешь так говорить о родном брате мужа? Родная кровь! Когда беда, семья должна держаться вместе, а не счетоводством заниматься!
— Семья должна помогать тем, кто хочет помочь себе сам, — парировала я. — Олег не хочет. Он хочет, чтобы его вытаскивали. Снова и снова. Нет.
Это короткое, отрубленное «нет» грохнуло, как дверной засов. Максим перестал ходить. Он смотрел на меня, и в его глазах было отчаяние и злость.
— А что мне делать? Бросить его? Пусть с ним там разбираются эти… эти урки?
— А ты думал о Саше? О нас? Мы копили на ту поездку, на его новую секцию. Или мы всегда будем жить так, что твой брат вечно на первом месте?
— Он в беде! — крикнул Максим.
— Он всегда в беде! — крикнула я в ответ. — Он специально создает эти ситуации, потому что знает, что ты спасую! И мама твоя ему поможет!
Слово «мама» я произнесла с такой горечью, что Тамара Ивановна вновь ахнула. Она подошла к Максиму, взяла его руку.
— Сынок, успокойся. Аличка просто устала, она не думает, что говорит. Мы как-нибудь сами… Я свою небольшую пенсию…
— Не надо, мам, — Максим мрачно выдернул руку. — Это мой брат. Я разберусь.
Вечером «разбираться» приехал сам Олег. Он вошел в квартиру, как в родной дом — грузно, с шумом, пахнущий дешевым табаком и осенней сыростью. Обнял мать, хлопнул Максима по плечу, кивнул мне.
— Сестренка, здравствуй. Извини, что врываюсь. Дело горит.
Он был мастером создавать ощущение аврала и своей незаменимости в нем. Мы сели за стол, уставленный теми самыми пирогами. Олег ел с аппетитом, хвалил мать, а потом, отхлебнув чай, начал свою песню. Про недобросовестных партнеров, про коварных кредиторов, про то, как его вот-вот раздавят, а он-то, дурак, хотел как лучше для семьи.
Я молчала. Смотрела, как Максим напряженно слушает, как Тамара Ивановна гладит Олега по руке, бормочет «сынок, сыночек». Чувствовала себя не членом семьи, а судьей на странном судилище, где виновного заранее оправдали, а мне отводилась роль палача, если я не соглашусь.
И тогда Тамара Ивановна, как опытный режиссер, вывела спектакль на кульминацию. Она налила всем чаю, вздохнула и сказала, глядя куда-то поверх наших голов:
— Вот как важно, чтобы семья была крепкой. Чтобы друг за друга горой. Деньги приходят и уходят, а родная кровь — она одна. Ее не купишь. — Она медленно перевела взгляд на меня. — Ты, Аличка, можешь этого и не понять в полной мере. Ты же выросла без семьи, в детском доме. Там другие ценности, там каждый сам за себя. Но у нас, в нашей семье, кровные узы — это святое.
Время остановилось. Звон стоял в ушах. Я видела, как Максим резко поднял голову, его лицо исказилось.
— Мама! Что ты несешь?!
Но было поздно. Слова уже вылетели. Они повисли в воздухе, отравленные и безвозвратные. Эта низость, этот удар в самое незащищенное место, подло прикрытый завесой «правды жизни»…
Я встала. Медленно. Стол слегка дрогнул от моего движения. Я больше не чувствовала усталости. Во мне было только чистое, ледяное пламя ярости.
— Хватит.
Моего шепота хватило, чтобы все замолчали. Олег замер с куском пирога на полпути ко рту.
— Хватит, — повторила я уже громче, глядя на свекровь. — Ты права. Я выросла одна. И я научилась ценить то, что зарабатываю своим трудом. Научилась отличать помощь от наглого паразитизма. И научилась защищать то, что мое. — Я обвела взглядом кухню, гостиную, всю эту квартиру. — Эта квартира куплена на мои премии. На мои «неправильные ценности». Я плачу за каждый квадратный метр. И я устала. Устала содержать всех. Устала от этих вечных долгов, от этой грязи, от этих игр в одну большую семью, где я — чужая.
— Алиса… — начал Максим, поднимаясь.
— Молчи! — рявкнула я на него, и он отшатнулся. — Ты тоже. Ты позволяешь ей вот так… ТАК говорить со мной в моем доме? Или ты тоже считаешь, что у меня нет права голоса, потому что у меня нет «кровных уз» с вами?!
— Никто так не считает! — закричал он.
— Она только что это сказала! И ты даже не перебил ее! Ты сидел и слушал! — голос мой сорвался, в горле встал ком. — Знаешь что? Решайте свои семейные вопросы без меня. Квартира моя. И я решаю, кто здесь будет жить и навязывать мне свои святые ценности. Ключи тебе больше не нужны. — Я сказала это, глядя прямо в глаза Тамаре Ивановне. Ее лицо стало маской изумления и растущей ненависти. — Когда я тебя позову в гости — тогда и приходите. А сейчас — хватит. С меня хватит.
В комнате воцарилась мертвая тишина. Потом Тамара Ивановна издала странный, душераздирающий звук, между стоном и визгом, и рухнула на стул, закрывая лицо руками.
— Что ты наделала! — закричал Олег, шарахаясь от меня, как от бешеной. — Мать родную на улицу?!
Максим не смотрел ни на кого. Он стоял, опустив голову, сжав кулаки, и его плечи неестественно подрагивали. В его позе была такая беспомощная ярость, что мне стало страшно.
Я не стала ждать продолжения. Я повернулась и вышла из комнаты. В спальне я заперлась. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Я сделала это. Я перешла черту, которую мы годами осторожно обходили. Я сказала то, что думала. И теперь наш дом, который должен был быть крепостью, окончательно превратился в поле боя. И я не знала, останется ли что-то стоять после этого взрыва.
После той ночи в квартире воцарилась тишина. Не мирная, а густая, давящая, как вата. Звуки стали приглушенными, будто стены впитали в себя все крики и теперь боялись выпустить даже шепот.
На следующее утро я вышла из спальни и увидела, что диван в гостиной был раскрыт. На нем — скомканное одеяло и подушка без наволочки. Максим уже ушел или просто прятался в мастерской. На кухне было пусто. Ни запаха кофе, ни шума посуды. Только немытая с вечера тарелка и чашка Тамары Ивановны стояли в раковине как немой упрек.
Она появилась позже, когда я пила свой самостоятельно сваренный кофе. Вышла из своей комнаты в поношенном домашнем халате, бледная, с опухшими глазами. Она не посмотрела на меня. Прошла мимо, словно воздуха, налила себе воды из крана, выпила медленными глотками, держась за столешницу, будто ей было трудно стоять. Все ее существо кричало о неподдельном страдании и кротости. Она была идеальной мученицей.
— Бабушка, ты заболела? — Саша, наивный и встревоженный, подошел к ней.
Она обернулась к нему, и на ее лице появилась слабая, дрожащая улыбка.
— Нет, солнышко, все хорошо. Иди кушай. Бабушка тебе кашу сварила, она в кастрюльке. Только твою, любимую.
Она погладила его по голове, и ее взгляд на секунду скользнул по мне — не злой, а глубоко скорбный, полный всепрощающего страдания. Затем она так же молча удалилась в свою комнату.
Это был театр. Но играла она гениально. Весь день она либо сидела взаперти, либо тихо занималась чем-то на кухне, готовя еду только для Саши и Максима. Мне не предлагала ни крошки. Максим приходил с работы, они шептались в коридоре. Я слышала обрывки: «Не волнуйся, сынок…», «Как ты хочешь…», «Я не в обиде…». Он выходил от нее с еще более помятым лицом.
Мы с ним не разговаривали. Он ночевал на диване. Иногда я просыпалась среди ночи и слышала, как он ворочается, слышала его тяжелые вздохи. Рука сама тянулась к телефону, чтобы написать Лике. Но я откладывала его. Стыд и гордость мешали признаться в том, что все рухнуло.
Через два дня я не выдержала. Нужен был хоть один адекватный голос, хоть капля здравого смысла вне этих стен, пропитанных ложью и манипуляциями. Я позвонила Лике и, коротко бросив «Мне нужно видеть тебя», выскочила из дома.
Мы встретились в тихой кофейне в центре. Лика, увидев мое лицо, даже не стала шутить.
— Боже, Алис. На тебе лица нет. Что случилось?
И я выложила ей все. Про платья в шкафу, про театр, про слова Максима об «испорченности», про Олега и долги, и наконец, про ту страшную сцену и свои последние слова.
Лика молча слушала, крутя в руках чашку. Ее лицо было серьезным и сосредоточенным.
— Ну и дела ты наделала, — тихо сказала она, когда я закончила.
— Я знаю! — вырвалось у меня. — Но ты понимаешь, что она сказала? Про детский дом! Это же…
— Подло. Бездонно подло, — кивнула Лика. — И Максим — идиот, что не врезал тогда по столу и не остановил ее. Но, Алис… — она посмотрела на меня прямо. — Давай начистоту. Ты действительно хочешь выгнать ее? Или ты хотела, чтобы Максим наконец встал и сказал: «Мама, ты не права, это наш с Алисой дом, давай найдем другой выход»?
Я замерла.
— Я… Я не знаю. Наверное, второго.
— Но получила первого. Потому что вела себя не как жена, просящая защиты у мужа, а как начальник, выносящий ультиматум подчиненному. Ты права по сути. Стопроцентно права. Она вела себя ужасно. Но ты, защищая свою территорию, забыла, что это не просто территория. Это ваша с ним общая крепость, которую вы должны защищать вместе. А ты вышла на бастион одна, развернула пушку и дала залп по всем, включая своего же коменданта.
Ее слова обожгли, но в них была та самая горькая правда, до которой я не могла додуматься сама, захлебываясь обидой.
— Ты думаешь, я испорчена успехом? Как он сказал?
— Думаю, ты привыкла все контролировать и добиваться своего силой, — осторожно сказала Лика. — На работе это работает. Там ты за результат. А дом… Он держится на чем-то другом. На чем-то хрупком. И когда ты приносишь рабочие методы домой, все это хрупкое ломается. Ты не испорчена. Ты просто заблудилась.
Я сидела, сжав холодную чашку, и впервые за много дней плакала. Не от злости, а от щемящего, пронзительного понимания. Я хотела спасти свой дом, а сама подожгла его со всех сторон, чтобы выкурить незваную гостью.
Вернувшись, я застала Максима одного на кухне. Он ел разогретую котлету, глядя в экран телефона. Сердце екнуло. Это был шанс.
— Макс.
Он медленно поднял на меня глаза. В них не было злости. Была усталая пустота.
— Я… я поговорила с Ликой, — начала я, садясь напротив. — Я понимаю, что многое сделала неправильно. Говорила слишком жестко. Но, Максим, ты же понимаешь, почему я… почему я взорвалась? То, что она сказала…
— Я понимаю, — перебил он тихо. — И я сказал ей, что это было недопустимо. Но ты слышала, что сказала в ответ? «Ключи тебе больше не нужны». Ты решила все за нас. За меня. Ты вынесла приговор. Мама плачет вторые сутки, собирает вещи. Олег названивает, обвиняет меня в том, что я подкаблучник, который выгнал мать на улицу. А что я могу ему сказать? Что это была не я? Что это была ты?
Он говорил ровно, без эмоций, и это было страшнее любой ярости.
— Я не хотела решать за тебя! Я хотела, чтобы ты наконец решил! Чтобы ты выбрал! — голос мой снова задрожал.
— Выбрал? — он горько усмехнулся. — Между тобой и матерью? Это какой-то больной выбор. Я устал выбирать, Алиса. Я просто устал. Ты сама все решила. И теперь живи с этим.
Он встал, отнес тарелку в раковину и вышел, не оглядываясь. Его слова повисли в воздухе, окончательные и беспощадные. «Ты сама все решила». В них была капитуляция. Он больше не собирался бороться ни за что. Ни за меня, ни за мать, ни за нас.
Я осталась сидеть в наступающих сумерках. Из комнаты Тамары Ивановны доносился приглушенный звук телевизора. В гостиной щелкнул свет — Максим устроился на своем диване. Я была одна посреди этого холодного, тихого поля боя, которое сама же и создала. И победа в этой войне, если она вдруг наступит, уже не имела никакого смысла.
Эта тишина, это ледяное перемирие длилось неделю. Я ходила на работу, возвращалась, делала вид, что все в порядке. Максим ночевал на диване, а днем пропадал в мастерской или, как мне казалось, уезжал к матери — она сняла на время комнату у какой-то своей подруги, что было представлено всем как величайшая жертва и прямое следствие моего тиранства.
В одну из таких суббот, когда Максим с Сашей ушли «погулять» (я знала, что они поедут к Тамаре Ивановне), я решила затеять уборку. Не генеральную, а ту, мелкую, механическую работу, которая позволяет не думать. Нужно было найти гарантийный талон на холодильник — сломался льдогенератор. Я знала, что Максим хранит подобные бумаги в старой картонной коробке на антресоли в прихожей.
Я принесла стремянку, сняла коробку. Пахло пылью и старыми чертежами. Гарантии, инструкции, квитанции за давно оплаченные коммунальные услуги… Я листала стопки бумаг, и вдруг мой взгляд зацепился за сложенный вчетверо пожелтевший листок. Он был другого формата, более плотный. Надпись на нем была сделана не шариковой ручкой, а темными чернилами, и почерк был угловатый, нервный.
Я почти машинально развернула его. И замерла.
Вверху было написано: «Расписка».
Текст был лаконичным и страшным в своей простоте:
«Я, Петрова Тамара Ивановна, получила от гражданина Семенова Игоря Владимировича денежную сумму в размере 1 200 000 (одного миллиона двухсот тысяч) рублей сроком на пять лет. Проценты — 20% годовых. Возврат суммы с процентами ежеквартально, равными долями. В случае невыплаты…»
Далее шли стандартные, оттого еще более жуткие, угрозы о переходе прав на залог. Внизу стояла дата. Я быстро сообразила — это было за несколько месяцев до нашей свадьбы. И подпись — Тамары Ивановны, и какого-то Семенова. А в графе «залог» было карандашом, другим почерком, возможно, Максима, вписано: «1-комн. кв., ул. Садовая, 15, кв. 42». Ее квартира. Та самая, где потом шел вечный ремонт.
Я опустилась на пол, прислонившись к стене. Лист дрожал в моих руках. В голове с грохотом складывались пазлы.
За несколько месяцев до свадьбы. Максим тогда говорил о первоначальном взносе на нашу первую, маленькую однушку. Он сказал, что мама дала ему свои накопления, «чтобы молодым было легче». Я тогда была тронута, хоть и немного смущена. Мы тогда еще не были близки, я отказывалась, но он настоял: «Пусть будет наш общий старт».
Наш общий старт. Оказалось, он был построен на этом. На деньгах, взятых под дикие проценты у какого-то Семенова. И залогом была единственная квартира его матери.
Я перевернула листок. На обороте, уже шариковой ручкой, в столбик, были аккуратно выписаны даты и суммы. Помесячно. Последний платеж был отмечен всего полгода назад. Максим все это время исправно платил. Втайне от меня. Отдавал немалые деньги, которые могли быть нашей поездкой, новой машиной, вкладом в образование Саши. Он отдавал их, чтобы погасить этот старый, довлеющий над ним долг.
И тогда все встало на свои места. Ее бесконечное чувство собственности. Ее право распоряжаться в нашем доме. Ее фразы: «Я всю жизнь на вас положила», «Я ради вас все готова». Это была не просто манипуляция. Это была страшная, искаженная правда. Она действительно положила все. Рискнула последним жильем, чтобы ее сын встал на ноги. И теперь, оставшись вдовой, она искренне считала, что имеет право на его жизнь, на его дом, на его семью — как на законную компенсацию. Как на свою долю в этом предприятии, в которое она вложилась по самое не могу.
Я понимала ее мотивацию. Понимала теперь и Максима — его вечную вину, его неспособность сказать «нет», его разрывающуюся пополам душу. Он был в долгу. Не только деньгами. Он был в долгу жизнью. И его мать никогда не давала ему об этом забыть.
Но это понимание не принесло облегчения. Наоборот. Оно наполнило меня новой, холодной и бездонной яростью. Не к ней одной. К ним обоим. К этой системе долга и манипуляций, в которую меня втянули без моего ведома. Я жила в доме, построенном не только на моих премиях, но и на этих кривых, гнилых сваях чужого риска и чужой жертвенности. Я дышала воздухом, отравленным этой тайной.
Она не просто помогала. Она отдавала свои деньги, чтобы потом владеть своим сыном. А он… Он позволял. И скрывал. Всю нашу совместную жизнь он носил в себе это знание и эту кабалу. И теперь, когда я восстала против ее правления, для него это был не конфликт жены и матери. Это была попытка дезертира выйти из войны, которую он проиграл еще до ее начала.
Я аккуратно сложила расписку, положила ее обратно в коробку, а сверху накрыла гарантийным талоном. Я не нашла то, что искала. Я нашла нечто, что переворачивало все с ног на голову.
Теперь я знала. Я знала корень этой ядовитой лозы, опутавшей наш брак. И это знание было хуже неведения. Потому что я не могла его выбросить. Оно лежало во мне тяжелым, холодным камнем. Тайна, которая перевернула все. Но рассказать ее кому-то, вытащить на свет — означало добить то хрупкое, что еще оставалось между мной и Максимом. Означало признать, что фундамент нашей семьи был трещиноватым с самого начала.
Я убрала коробку на место. Спустилась со стремянки. Стояла посреди прихожей, слушая тиканье часов. Теперь я понимала правила их игры. Но от этого не становилось легче. Становилось только страшнее. Потому что я была уже не просто жертвой обстоятельств. Я была участником, который наконец увидел настоящую карту минного поля. И первый шаг к разминированию должен был быть смертельно опасным.
Неделя, прожитая с этой тайной, превратила меня в сомнамбулу. Я ходила по дому, смотрела на мужа, на сына, на эти стены и видела уже не просто квартиру, а поле битвы за душу Максима. Битвы, где я, с моими честными премиями и прямыми требованиями, проигрывала исподволь, потому что сражалась не с человеком, а с чувством вины, вскормленным годами и деньгами. Каждый его усталый взгляд, каждое его молчаливое возвращение с работы (теперь он почти не заходил в мастерскую, а сидел в гостиной, уставившись в телевизор с выключенным звуком) читался мной по-новому. Это была не обида, а глубокая, вымораживающая усталость от долга, который нельзя отдать.
Я решилась. Молчать дальше было невозможно. Это знание разъедало меня изнутри. Я должна была столкнуть его с этой правдой. Лицом к лицу.
Он пришел в пятницу поздно. Саша уже спал. В квартире пахло тишиной и пылью, потому что я перестала убираться тщательно. Не было сил притворяться, что жизнь идет своим чередом.
— Максим, — сказала я, выходя из спальни. Я все еще была в рабочей одежде, не могла переодеться. — Нам нужно поговорить. Серьезно.
Он взглянул на меня, отложил пульт. В его глазах не было интереса, только привычная готовность к обороне.
— Опять? Кажется, все уже сказано.
— Не все, — я села в кресло напротив. Мое сердце билось где-то в горле. — Я нашла кое-что. На антресоли. В коробке с бумагами.
Он насторожился, слегка наклонив голову.
— Расписку, — выдохнула я. — Твоей мамы. Семенову. На полтора миллиона. Долг, залог — ее квартира.
Эффект был мгновенным и страшным. Он буквально посерел. Глаза расширились, в них мелькнул дикий, животный страх, а затем стыд, такой глубокий, что, казалось, он готов был провалиться сквозь пол.
— Ты… как ты посмела рыться…
— Я искала гарантию на холодильник! — перебила я, и голос мой задрожал от нахлынувших эмоций. — А нашла это! Почему, Максим?! Почему ты никогда не сказал мне? Все эти годы… Ты платил? Ты все еще платил?
Он закрыл лицо руками, его плечи сгорбились.
— О чем говорить? Это были мои обязательства. До нас. Мама рискнула всем, чтобы у меня был старт. Чтобы у НАС был старт. Я не мог…
— Ты должен был сказать! — прошептала я яростно. — Мы были уже семьей! Это были уже наши общие деньги, которые ты отдавал неизвестно кому! Ты думал, я бы не поняла? Я бы поняла! Но я бы потребовала другого выхода! Не таскать эту гирю вечно!
— Какой выход? — он снял руки с лица, и оно было искажено гримасой боли. — Продать ее квартиру? Выкинуть на улицу? Она мне жизнь отдала, а я…
— А ты должен был отдать свою? Нашу? — я встала, не в силах усидеть. — Понимаешь теперь, почему она себя здесь хозяйкой чувствует? Она не просто помогает, Максим! Она оплатила право собственности на тебя! И ты… ты всю жизнь расплачиваешься. И нас заставил.
В этот самый момент, будто по злому сигналу, щелкнул замок входной двери. Легкий, знакомый звук — ключ повернулся в скважине с привычной сноровкой.
Мы оба замерли. В прихожей послышались шаги. Легкие, женские. И тихий голос, обращенный, видимо, к Саше, хотя он уже спал:
— Спит, бедняжка… Кухоньку приберу-приготовлю на завтра, тихо-тихо…
Тамара Ивановна вышла из прихожей в коридор и остановилась, увидев нас. В руках у нее был полиэтиленовый пакет с продуктами, а на лице — выражение мирной, почти святой озабоченности. На моей вешалке снова висел ее клетчатый плащ.
— Ой, вы не спите? — сказала она. — Я так, ненадолго. Забыла в спальне свою сорочку новую, кружевную, помнишь, Максимчик, ты мне на прошлый день рождения… И думала, пока тут, пирожков Сашеньке на завтра напеку, он любит…
Она говорила это так естественно, так буднично, как будто не было никакого скандала, никаких выгнанных ключей, никаких слез. Как будто она просто отлучилась в магазин и вернулась. Это было верхом наглости, триумфом ее уверенности в своей безнаказанности.
И тут я увидела. Увидела в ее руках, среди пакетов, связку ключей. Моих ключей. От моей квартиры. Она не просто пришла — она воспользовалась дубликатом, который, видимо, сделала давно и никогда не отдавала.
Что-то во мне порвалось. Все: усталость, ярость, горечь от тайны, предательство мужа — сплелось в один белый, ревущий вихрь. Я перестала думать.
— Вы… как вы вошли? — мой голос прозвучал непривычно тихо и четко.
— Как? Ключом, дочка, — она улыбнулась, доброжелательно-недоуменно. — Я же сказала, вещи свои…
— Вы сказали, что ключи вам больше не нужны, — перебил я ее. Не крича. Говорила я ровно и мерно, и от этого каждое слово било, как молот. — Я сказала, что вы придете в гости, когда я вас позову. Я вас не звала. Откуда ключи?
Она слегка растерялась, но лишь на секунду.
— Ну, Максим же… сынок… Он же понимает, что маме иногда нужно…
— Максим тут ни при чем! — я взорвалась. Тот ледяной шквал внутри вырвался наружу. Я шагнула к ней. — Это моя квартира! Купленная на деньги, которые я заработала, пока вы с вашим сыном втихую расплачивались с какими-то темными личностями! И вы еще имеете наглость приходить сюда с этими ключами? Ходить по моему дому, как по своему? Говорить моему сыну, какая у него должна быть бабушка? Называть меня чужачкой?!
Она отшатнулась, шарахнулась к Максиму. Лицо ее дрогнуло, маска кротости треснула, и в глазах блеснула настоящая, неприкрытая ненависть.
— Что ты несешь? Какие темные личности? Сынок, ты слышишь, что она говорит про твою мать?!
— Я все слышу, — сказал Максим хрипло. Он встал, заслонив ее собой. Но не от меня. От правды, которая летела в него, как шрапнель. — Алиса, прекрати. Хватит.
— Хватит? — я захохотала, и этот звук был страшен мне самой. — Хватит?! Ей хватит? А мне? Мне лет десять не хватит, чтобы вытравить из себя этот ужас! Вы оба! Вы обманывали меня все эти годы! Вы построили наш брак на вранье и долгах! И теперь вы еще пытаетесь делать вид, что я не имею права здесь распоряжаться?!
Я вытянула руку, указывая на дверь.
— Отдайте ключи. Все. Сейчас же. И уходите.
Тамара Ивановна заплакала. Но это были не тихие, жертвенные слезы, а истеричные, захлебывающиеся рыдания обиды и бессильной злобы.
— На тебя нет креста! Живодерка! Я сына на ноги поставила, я ради вас все, а ты… ты меня как собаку…
— Мама, все, молчи, — прошептал Максим, пытаясь обнять ее, но она вырвалась.
— Нет! Пусть знает! Да, я занимала! Ради него! А он… он теперь ради такой…
Я не дала ей договорить. Я подошла вплотную, вырвала у нее из рук пакет и ту самую связку ключей. Наша с Максимом связка.
— Ключи тебе больше не нужны, — повторила я свое, уже произнесенное когда-то, решение. Но теперь оно звучало как приговор. Окончательный и бесповоротный. — Квартира моя. Когда я тебя позову в гости — тогда и приходите.
Тишина. Только ее тяжелое, свистящее дыхание. Она перестала плакать. Слезы высохли мгновенно. Она выпрямилась, оттолкнула Максима, который пытался ее удержать. Она посмотрела на меня долгим, пронизывающим взглядом, в котором не осталось ничего, кроме ледяного презрения.
— Хорошо, Алиса, — сказала она тихо, и ее голос был ровным и холодным, как сталь. — Ты выиграла. Поздравляю.
Она медленно повернулась и пошла в свою бывшую комнату. Через пятнадцать минут она вышла с маленькой сумкой. Прошла мимо нас, не глядя.
В дверях она обернулась. Не на Максима. На меня.
— Но запомни, — сказала она, и каждое слово падало, как отточенная глыба льда. — Дом, построенный на чужом несчастье, всегда будет пустым. Посмотрим, надолго ли тебя хватит одной в этой твоей победе.
Она вышла. Дверь закрылась с мягким щелчком. Звук этот отозвался во мне оглушительной, всепоглощающей тишиной. Я стояла, сжимая в руке холодные ключи, и смотрела на Максима.
Он не смотрел на меня. Он смотрел на закрытую дверь. Его лицо было каменным. Потом он медленно, как очень старый человек, повернулся и пошел в гостиную, к своему дивану.
Я осталась одна посреди прихожей. Победа обожгла ладонь. И фраза свекрови уже начала свое черное дело, прорастая внутри ледяными корнями страха. «Всегда будет пустым». Я выиграла битву. Но похоже, что проиграла все, что было дорого.
Она уехала. На следующий день приехал Олег, мрачный и молчаливый, забрал оставшиеся вещи. Он не зашел в квартиру, стоял на площадке, и я слышала, как он сказал Максиму, вынесшему коробки: «Ну ты и тряпка, брат. Совсем башку потерял». Максим ничего не ответил. Дверь закрылась, и в нашей жизни наступила та самая тишина, которой я так жаждала.
Но она оказалась не тишиной покоя. Это была тишина опустошенного поля после боя. Тишина ледяного, непробиваемого одиночества.
Все стало стерильно чистым. Больше ничьих платьев в шкафу, ни чужих духов в воздухе, ни приторного запаха тушеной моркови. Я могла оставить кружку на столе, и она стояла там до вечера. Никто не переставлял Сашины игрушки «правильно». Я выиграла свое пространство обратно. Каждый сантиметр был подконтролен. И он давил своей пустотой.
Максим окончательно переселился на диван в гостиной. Мы существовали параллельно, как пассажиры в вагонах одного поезда, которые больше не хотят разговаривать друг с другом. Он вставал раньше, готовил себе завтрак, будил Сашу. Иногда я слышала их сонный утренний шепот:
— Пап, а бабушка когда придет?
— Не скоро, сынок. Она теперь живет в другом месте.
— А почему?
— Так получилось.
Больше никаких объяснений. Просто «так получилось». В этой фразе была вся наша капитуляция.
Я приходила с работы, и мы ужинали втроем, если это можно было назвать ужином. Звучали только фразы вроде «передай хлеб» или «Саша, ешь аккуратнее». Потом Максим мыл посуду, я укладывала сына, а потом мы расходились по своим углам: он — к телевизору с выключенным звуком, я — в спальню, где теперь можно было раскинуть вещи на всю кровать, но спать от этого не становилось легче.
Дом, построенный на чужом несчастье, всегда будет пустым. Слова Тамары Ивановны, сказанные на прощание, оказались не проклятием, а констатацией факта. Ее несчастье — вдовство, страх, риск, долг. Мое несчастье — одиночество в детстве, жажда контроля, неумение просить о помощи. Мы столкнули эти несчастья лбами, и они разнесли в щепки то хрупкое, что называлось нашей семьей. Теперь в этой красивой, чистой, тихой квартире жили три одиноких человека.
Через неделю я наблюдала, как Максим пытается помочь Саше с моделью корабля. Он сидел, сгорбившись, и его пальцы, такие умелые на чертежах, неуклюже клепали мелкие детальки. Он сломал мачту. Раздался тихий щелчок, и он замер, глядя на обломок в руках с таким выражением безнадежности, что у меня сжалось сердце.
— Ничего, пап, — сказал Саша, гладя его по руке. — Мы склеим.
Но Максим просто покачал головой, встал и ушел в ванную. Я слышала, как течет вода. Он просто стоял там, за закрытой дверью. Я поняла, что он плачет. Бесшумно, чтобы никто не услышал. От беспомощности. От усталости. От того, что сломалось что-то важное, и он не знал, как это починить.
В тот вечер, после того как Саша уснул, я вышла в гостиную. Он сидел в темноте, освещенный только мерцанием экрана.
— Максим.
— М-м? — он не повернулся.
— Мы не можем так больше.
— Я знаю, — его голос прозвучал приглушенно. — Но я не знаю, как иначе.
Я села в кресло напротив, в темноте, где мы не могли видеть лиц друг друга. Так было легче.
— Я не просила прощения за те слова. И ты не просил. Мы оба были неправы. Ужасно неправы. Но я не хочу, чтобы наш сын рос в тихом, вежливом морге. Между двух людей, которые когда-то любили друг друга.
Он медленно повернул голову. В свете от экрана его лицо казалось изможденным.
— А что ты хочешь? — спросил он беззлобно, с искренним недоумением. — Чтобы мы сделали вид, что ничего не было? Я не умею. Я не могу просто забыть, как ты кричала на мою мать. Как ты выгнала ее. И я не могу забыть, что она сказала тебе. И что я… что я все это время скрывал от тебя. Мы разрушили все до основания, Алиса.
— Может, это и нужно было? — тихо сказала я. — Разрушить, чтобы увидеть, что было под этим. Не крепкий фундамент, а сгнившие сваи. Твои долги. Моя мания контроля. Ее страх остаться ни с чем. Мы все строили из этого какую-то уродливую пародию на семью.
Он молчал.
— Я не зову ее обратно, — четко сказала я. — Не сейчас. И не в этом дом. Здесь слишком много яда. Но я не хочу, чтобы Саша терял бабушку. И… я не хочу, чтобы ты терял мать. Пусть даже она такая, какая есть.
Он смотрел на меня во тьме, и я почувствовала, как в воздухе впервые за долгое время появилось что-то, кроме тяжести. Слабый, еле уловимый проблеск.
— Что ты предлагаешь?
— Я не знаю, — честно призналась я. — Я знаю только, что нельзя остановиться на этом. На твоем диване и моей опустошенной победе. Нужно начинать делать шаги. Даже если они будут кривыми и неловкими. Даже если будет больно.
На следующее утро было воскресенье. Максим повел Саша в бассейн, как они и договаривались. Я осталась одна. Я обошла всю квартиру, комнату за комнатой. Зашла в бывший кабинет. Там пахло теперь только пылью. Я открыла окно, впустила холодный осенний воздух.
Потом подошла к комоду в спальне. В верхнем ящике, в шкатулке для бижутерии, лежали две связки ключей. Одна — наша, основная. Другая — запасная, от той самой первой однушки, которую мы продали, чтобы сделать первый взнос на эту. Я взяла обе связки. Они холодно звякнули в ладони.
Я подошла к окну в гостиной. За окном плыли серые облака, желтели листья на деревьях в парке. Где-то там, в съемной комнате у подруги, жила Тамара Ивановна. Наверное, тоже смотрела в окно. И думала о сыне. И о внуке. И ненавидела меня.
Я не испытывала к ней ни любви, ни прощения. Только усталое, тяжелое понимание. Мы были двумя сторонами одной медали под названием «несчастье». Она — сторона страха и цепляния. Я — сторона гнева и отвержения.
Сашка скучал. Это было единственное, что не вызывало сомнений. И это было единственное, что имело значение в этот момент. Не примирение. Не капитуляция. Первый шаг к долгой, мучительной, взрослой работе над ошибками, которые уже не исправить, но можно попытаться больше не совершать.
Я достала телефон. Набрала номер, который знала наизусть, но никогда не звонила первой. Сердце колотилось, подступая к самому горлу. Раздались длинные гудки. Я уже было подумала, что она не возьмет трубку, что оборву.
Щелчок.
— Алло? — ее голос звучал настороженно, устало.
Я сделала глубокий вдох, сжимая в одной руке холодные ключи от прошлого, а другой прижимая телефон к уху.
— Тамара Ивановна, это Алиса.
На той стороне воцарилась мертвая тишина.
— Сашка скучает, — сказала я прямо, без предисловий. Слова давались с огромным трудом, каждое было как камень. — Если хотите… можете завтра зайти. Погулять с ним в парке. Я буду на работе. Максим… Максим будет дома.
Я не сказала «приходите в гости». Я сказала «зайти» и «погулять». Это была не капитуляция. Это была временная и очень четко очерченная нейтральная территория. Всего лишь час в парке. Под присмотром отца. Без моего присутствия. Без права переступать порог квартиры.
Молчание на том конце затянулось. Потом я услышала сдавленный вздох.
— Хорошо, — коротко сказала она. Без «спасибо». Без эмоций. Просто констатация. — В котором часу?
— В четыре.
— Ладно.
И она положила трубку.
Я опустила телефон. Вышла на балкон. Воздух был холодным и колким. Я разжала ладонь и посмотрела на две связки ключей, лежащие на моей коже. Одни — символ моей сегодняшней, горькой победы. Другие — символ нашего общего, такого хрупкого вчера.
Шаг был сделан. Не в прошлое. Не к старой лжи и долгам. А в будущее, которое было пугающе туманным, сложным и не обещающим быстрых решений. Но это было будущее, в котором мы, наконец, перестали лгать. Себе и друг другу. И только с этой страшной, голой правды можно было пытаться строить что-то новое. Если, конечно, у нас хватит на это сил. И смелости не разбежаться в разные стороны.
Я зажала ключи в кулак. Они были холодными. Но в них уже не было ледяного ужаса. Была только тяжелая, взрослая решимость. Дом опустел. Но тишина в нем теперь была не мертвой, а выжидающей. Затаившей дыхание перед долгим и трудным разговором, который только предстояло начать.