О любимчиках, насилии и раннем всемогуществе
В семьях, где есть «любимые» и «нелюбимые» дети, насилие редко остаётся частным событием.
Даже если бьют одного, травмируются все, кто присутствует.
Родителям часто кажется, что «любимчики» смотрят и радуются.
Иногда радость действительно есть — как мгновенная разрядка тревоги: это не я.
Но если быть внимательными, рядом с этой радостью всегда заметны страх и напряжение.
Ребёнок, наблюдающий насилие, неизбежно идентифицируется сразу с двумя позициями:
— с тем, над кем издеваются,
— и с тем, кто причиняет боль.
Идентификация с агрессором здесь не признак жестокости, а попытка психически выжить.
Цена этой идентификации — тревога и вина.
Особая сложность возникает в эдиповом периоде (примерно 3–6 лет).
В этом возрасте ребёнок переживает интенсивные фантазии устранения конкурирующего родителя:
девочка — матери,
мальчик — отца.
Если в этот момент другой родитель реально бьёт или унижает «соперника»,
фантазия и реальность совпадают.
И тогда ребёнок может бессознательно решить: это произошло из-за меня.
Так формируется ощущение всемогущества:
мои желания имеют разрушительную силу.
Но всемогущество никогда не существует само по себе —
оно всегда сопровождается огромной виной.
Ребёнок оказывается в ловушке:
он чувствует себя причастным к насилию,
боится собственного желания
и одновременно боится агрессора, с которым вынужден идентифицироваться.
В таких семьях травмируется не только тот, кого бьют.
Травмируется сама структура психического:
желание связывается с разрушением,
близость — с опасностью,
а любовь — с угрозой вины.
И это не «семейная динамика»,
а ранний опыт, который потом долго будет искать выход —
через страх, симптомы или повторение.
