Эту мысль в ответ на текст Алексея Чадаева я написал отчасти под влиянием книги Саввы Мажуко «Лабиринты благочестия» (упоминал её недавно).
Автор очень интересно рассуждает о, скажем так, сословных травмах Русской Православной Церкви, о том, что за последние сто лет доминировать в ней стало «крестьянкинское христианство» (то есть сохранённое при СССР, в основном, крестьянками, женщинами с деревенским менталитетом), и о том, что былая необразованность крестьян до сих пор находит свои отголоски в нетерпимости, искажённом понимании благочестия, а иногда и в явных грубости и хамстве, которые среди воцерковлённых верующих, увы, встречаются.
Добавлю от себя, что вижу это во всём нашем обществе-государстве.
Дабы соблюсти уважение к крестьянам (в том числе моим предкам), надо сделать ремарку, что крестьяне наверняка были разные, а невежество и грубость нравов у некоторых из них сложились по объективным причинам. Тут и необходимость выживать в суровых, высокорисковых условиях (отсюда консерватизм, предпочтение проверенного-привычного против нового-непонятного, вплоть до сопротивления выращиванию картошки), тут и постоянный тяжёлый приземлённый труд против высоких материй, воздушных замков, витания в облаках (отсюда презрение к барству, чиновничеству, даже духовенству, а потом интеллигенции), тут и угнетённое, эксплуатируемое положение (от крепостничества до раскулачивания) — всё это сформировало специфический, со многими психотравмами, не всегда дружелюбный характер русской деревни.
Так что рассуждения о сословиях — не снобизм, а подход к анализу: откуда что берётся в нашей жизни, чьи голоса звучат у нас в головах, кто чьи модели мышления-поведения унаследовал и в какой степени.
Разумеется, речь не о родственной, кровной, генетической наследственности, а о культурной преемственности, которая определяется воспитанием (семейными сценариями, как говорят психологи), окружением, информационным влиянием, социально-экономическими условиями, а также личным темпераментом, тягой к тому или иному образу жизни. Генеалогия людей дополняется генеалогией идей.
Если у современного предпринимателя бизнес не связан напрямую с высокими технологиями и большими системами (дороги, водопровод, электричество и интернет не в счёт, они просто Богом даны), — то такой предприниматель может быть близок по духу крестьянину, который на своей земле сам себе хозяин. Ему свойственна склонность к либертарианской логике: «Зачем мне государство, обязательное общее образование, налоги, пенсии и вот это вот всё, если я самодостаточен?»
С другой стороны, если гражданин работает с наукоёмкими технологиями, пользуется благами систем, встроен в сложные цепочки производства и обеспечения, — то такой гражданин начинает мыслить как горожанин, буржуа, промышленник, крупный капиталист, государственник. На своей земле он чувствует себя не крестьянином, а помещиком. С возможным превращением из землевладельца в заводовладельца. Для него, страшно сказать, этатистское государство-«машина» может стать естественным, целесообразным, оправданным.
Подобное я уже говорил здесь, здесь и здесь, эмоционировал о разницах русских менталитетов тут, тут и ещё тут (в самом конце) — но «Лабиринты благочестия» помогли мне сформулировать свои мысли точнее, взглянув на всё через призму сословности. В дополнение к марксистской теории классовой борьбы и моему выделению факторов солидарности.
Теперь, слыша о пресловутых традиционных ценностях, я внимательнее смотрю, традиции каких общественных слоёв, сословий, страт имеются в виду. А строя планы для себя и своей семьи, рефлексирую, чьи стратегии я перенимаю.
В «Лабиринтах благочестия» мне очень импонирует, что автор, не забыв о трагедиях церкви в советское время, отдал должное и заслугам советской власти в создании бессословного общества. А в бессословном обществе каждый может стать идейным наследником традиций и стратегий любого сословия. Лишь бы ресурсы соответствовать позволяли — роботы вместо слуг нам всем в помощь.