Анна узнала о появлении Кати в жизни брата из невнятного бурчания матери по телефону.
Голос в трубке звучал так, будто Маргарита Павловна говорила, плотно сжав губы, что, впрочем, почти всегда и было правдой.
— Дима какую-то девицу встретил. Из института, кажется. Ну, думаю, ничего серьезного, — фыркнула мать. — Подумаешь, очередная. У него их, считай, каждый месяц новая.
Аня молча покачала головой, прижимая телефон к уху плечом и продолжая мыть посуду.
«Очередная» у Димы была второй за последние три года, и первая отношения порвала сама, устав от его вечного сидения за компьютером.
Но Маргарите Павловне нужна была картина мира, где ее младшенький — неотразимый Дон Жуан, а все «девицы» — мимолетные фантазии, не стоящие ее материнского внимания.
— Мам, ну познакомься хотя бы с ней, — без особой надежды сказала Аня.
— Зачем? Все равно это не та, что нужна Диме, — фыркнула в ответ женщина.
Слова «не та» были ключевыми в лексиконе Маргариты Павловны. Они означали всё что угодно: неподходящая фамилия, неправильная профессия (слишком умная или недостаточно денежная), не тот рост, не тот взгляд.
Сама мать, впрочем, никогда не расшифровывала критерии «той самой». Это была великая тайна, доступная лишь ей.
Но Катя, вопреки всем прогнозам, никуда не ушла. Прошел месяц, другой, полгода.
Дима изменился. Он преобразился, перестал сутулиться, чаще выходил из своей комнаты-берлоги, заговорил о каких-то курсах.
Раньше брат всегда был тихим, замкнутым парнем, предпочитавшим виртуальные миры реальным, и эта перемена резанула Анну неожиданной надеждой.
Катя смогла расшевелить Диму, и Маргарита Павловна начала злиться и бунтовать.
— Опять к этой своей умнице побежал? — спрашивала она Диму, когда тот, надушенный и причесанный, выскальзывал из дома.
— Что она там нашла в тебе? Денег, что ли, хочет? — бросала мать сыну в спину.
Дима отмалчивался или коротко бросал: «Отстань, мам». Но давление нарастало.
Через год, в один прекрасный сентябрьский вечер, Дима позвонил Ане. В его голосе звучала смесь паники и счастья.
— Ань, мы с Катей… мы пожениться хотим, в марте.
Аня ахнула от радости и стала выспрашивать у брата подробности, а потом спросила шепотом:
— Маме сказал?
— Сказал.
— И?..
— «Она нам не подходит».
Началась классика жанра, как по учебнику. При слове «свадьба» Маргарита Павловна делала вид, что не слышит, переводила разговор на цены на гречку или внезапно вспоминала, что ей нужно срочно полить герань.
Когда Дима, набравшись духу, пытался завести разговор серьезно, она фыркала, закатывала глаза и демонстративно хлопала дверью.
Катю она упорно не замечала, как не замечают пустое место. Если Дима говорил «Катя звонила», мать бросала: «Кто? А, эта… Ну и что?».
Мать всем своим видом показывала презрение к девушке сына. Катя, со слов Димы, держалась с поразительным достоинством.
Она предлагала попробовать наладить контакт с будущей свекровью, приглашала ту в гости, передавала через Диму вежливые приветы.
Однако все ее попытки разбивались о каменную стену. Аня, чьи отношения с матерью после тяжелого детства были сведены к редким, вынужденным визитам, наблюдала со стороны с горьким пониманием.
Ее собственный первый брак разбился во многом, благодаря вмешательству матери.
Кульминация наступила в хмурый субботний день, за два месяца до намеченной свадьбы.
Маргарита Павловна, к изумлению Димы, сама позвонила и объявила, что «заскочит на чай».
Голос ее был неестественно радостным. «Надо же, наконец-то, познакомиться нормально, свадьбу обсудить», — говорила она.
Дима, окрыленный наивной надеждой, предупредил Катю. Они накрыли стол и купили торт.
Встреча началась с фальшивых объятий и колючего «ну, покажись на глаза, невестка».
А потом пошел час унизительных придирок. Анна позже слушала рассказ брата, и у нее холодело внутри. Она слишком хорошо представляла каждую сцену.
Маргарита Павловна, попивая чай, орлиным взором обследовала квартиру. Ее взгляд упал на длинные, вороньего крыла, волосы Кати.
— Катя, а ты чего такие космы отрастила? — голос был сладок, как сироп. — Красиво, не спорю. Но для них шампуня нужно — просто ужас. Расходы. Надо бы подстричь, практичнее будет.
Катя, сидевшая напротив, лишь слегка приподняла бровь.
— Я люблю длинные волосы, Маргарита Павловна. И свои шампуни я покупаю сама.
— Ну, пока сама, — многозначительно протянула мать. Потом ее взгляд выловил на кухонном столе пачку бумажных полотенец. — Ой, и бумагу эту вы какую-то дорогую покупаете! Совсем не экономно. Катя, нечего деньги моего сына на ветер пускать.
— Мама, Катя работает. И зарабатывает хорошо. Это наши общие деньги, и тратим мы их, как считаем нужным, — Дима сглотнул ком, предательски вставший в горле.
— Работает? Ну, преподает там что-то… на китайском, — Маргарита Павловна произнесла это слово, как будто это была какая-то неприличная болезнь. — Несерьезно все это.
Далее очередь дошла до косметики, скромно стоявшей на полочке в ванной («Для кого это ты там краситься собралась? Дома сидишь»), кондиционера для белья («Раньше стирали с хозяйственным мылом — и люди были здоровее!») и интерьера («Зачем вам этот диван? У Димы был прекрасный компьютерный стул»).
Дима сжимал кулаки под столом. Катя постепенно замолкала, отгораживаясь ледяной вежливостью.
Она отвечала односложно, и Анна мысленно восхищалась ее выдержкой. Сама бы она, наверное, уже давно взорвалась.
Но последнюю, самую чудовищную фразу, Маргарита Павловна приберегла под конец.
Она отставила чашку в сторону, сложила руки на коленях и произнесла с видом императрицы, издающей указ:
— Ну, а детей-то когда планируете? Я вам сразу скажу. Не торопитесь. Сначала Диме карьеру сделать надо. Да и мне пока внуки не нужны. Так что детей родите, когда я скажу.
В квартире повисла гробовая тишина. Катя побледнела. Дима видел, как дрогнули ее пальцы, сжимающие салфетку.
В его ушах зашумела кровь. Все накопившееся за месяцы, за годы терпения, вся ярость против этого вечного контроля, этой убийственной «заботы», поднялись комом в горле.
Он медленно поднялся. Голос его был тихим, но в нем звенела сталь, которую Анна никогда раньше не слышала.
— Мама, на сегодня твой визит окончен. Пожалуйста, одевайся и уходи.
Маргарита Павловна опешила. Она ожидала скандала, слез Кати, чего угодно — но не этого холодного, непререкаемого тона.
— Как это уходи? Я еще не все сказала!
— Ты сказала более чем достаточно. Всё. До свидания.
Он подошел к прихожей, взял ее пальто и молча протянул. Минуту они просто стояли и смотрели друг на друга: сын — с непоколебимой решимостью, мать — с нарастающей, бессильной яростью.
Она что-то пробормотала, выхватила пальто и шмыгнула, громко хлопнув дверью.
А через час зазвонил телефон у Анны. В трубке вопил истеричный, знакомый до боли голос:
— Представляешь?! Он выгнал! Собственную мать выгнал! Эта… эта стерва его против меня настроила! Он мне на дверь показал! Из-за какой-то девицы!
Аня долго молчала, слушая браный поток слов матери, а потом спросила:
— Мам, а что ты собственно хотела? Ты пришла в их дом и стала учить жить, критиковать его невесту, указывать, когда им детей рожать. Чего ты вообще ожидала?
— Я мать! Я имею право! Я желаю ему добра! — завизжала Маргарита Павловна. — А она его сгубила! Забрала!
— Она его сделала счастливым, — тихо, но четко сказала Аня и положила трубку.
Свадьба была назначена на март. Но однажды вечером Дима и Катя приехали к Ане в гости. Они выглядели усталыми, но спокойными.
— Мы все обдумали, — сказал Дима, держа девушку за руку. — Никакого пышного банкета с танцами под караоке и попытками усадить мать за один стол с Катиными родителями. Это будет ад.
— Мы просто хотим расписаться, — тихо добавила девушка. — Тихо, спокойно. Только самые близкие. А потом купить билеты и уехать на две недели туда, где тепло и нет телефонов.
Аня посмотрела на них и поняла, что это единственно верное решение. Они не сбегали, а просто начинали свою жизнь.
Ту самую жизнь, в которой не было места для ядовитых замечаний, указов о рождении детей и тотального контроля под маской заботы.
— Я вас отлично понимаю, — сказала Аня. — И я полностью на вашей стороне. Когда?
— В марте, но не в тот день, что был в приглашениях. Мы их отменим. Просто выберем день и пойдем в ЗАГС. А маме… — Дима на секунду замолчал, — маме мы сообщим постфактум. Когда уже будем за тысячи километров отсюда.
Брат проговорил эти слова без злорадства, с бесконечной усталостью. Анна понимающе ему кивнула.
За окном темнело. Где-то там, в своей квартире, Маргарита Павловна, наверное, до сих пор кипела от возмущения, строя планы, как вернуть «заблудшего сына» в дом, под свое крыло.
Но ее время указаний закончилось. Ее Димочка вырос. Он выбрал свою жизнь, свою любовь и свою семью.
Когда-то бывший мальчик больше не собирался ждать чьего-либо разрешения, чтобы быть счастливым.
Особенно — того единственного разрешения, которое никогда и ни за что не было бы дано.