25 декабря 1975 года генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев находился в охотничьем хозяйстве Завидово. Формально он работал над докладом к предстоящему XXV съезду партии. В реальности ему было тоскливо: дома не ладилось, проблемы с дочерью и сыном не давали покоя, поговорить толком не с кем. В Завидово собирался ближний круг помощников, среди которых Леонид Ильич чувствовал себя комфортнее, чем в собственной квартире.
Всего два дня назад, 23 декабря, Политбюро без него приняло объёмистое постановление «О мерах по подготовке и проведению Олимпийских игр 1980 года в городе Москве». Десятки страниц с распоряжениями, поручениями, сметами. Генеральный секретарь на заседании отсутствовал. И вот теперь, в тишине подмосковного леса, он продиктовал записку, которая могла перечеркнуть всё.
Адресат – Константин Устинович Черненко, руководитель его канцелярии, один из ближайших людей в окружении. Текст записки звучал необычно, почти растерянно:
«Как-то сложилось таким образом, что нами принято решение провести спортолимпиаду в СССР. Стоит это мероприятие колоссальных денег. Возможно, этот вопрос нам следует пересмотреть и отказаться от проведения олимпиады. Знаю, что это вызовет много кривотолков, но при решении этого вопроса, наверное, надо исходить из того, что на первый план выдвигаются вопросы о стоимости этого мероприятия. Некоторые товарищи подсказали мне, что есть возможность отказаться от этого мероприятия, уплатив какой-то небольшой взнос в виде штрафа».
Но этого Брежневу показалось мало. Он добавил ещё один аргумент – страх перед позором: «Кроме колоссальных расходов в этом деле есть и такой вопрос, что из опыта проведения подобных олимпиад в прошлом могут быть разного рода скандалы, которые могут очернить Советский Союз. Следует вспомнить при этом ФРГ и другие места. А в отношении Советского Союза думаю, что наши враги особенно постараются».
Брежнев имел в виду мюнхенскую трагедию 1972 года, когда палестинские террористы захватили и убили израильских спортсменов. Брежнев был уверен: если что-то подобное случится в Москве, последствия для страны будут катастрофическими.
Черненко получил записку, прочитал – и без Брежнева поднимать вопрос на Политбюро не решился. Потом нагрянули новогодние праздники. А затем генерального секретаря переубедили.
Кто именно? Человек, которого Леонид Ильич знал с детства.
Игнатий Трофимович Новиков родился 20 декабря 1906 года в рабочем посёлке Каменском Екатеринославской губернии – на две недели раньше Брежнева и в том же самом месте. Мальчишки вместе учились в Каменской мужской классической гимназии, потом – на вечернем отделении металлургического института. Институт, как потом выразился многолетний помощник Брежнева Виктор Голиков, «был не ахти какой, зато стал кузницей брежневских кадров».
Новиков строил электростанции, дорос сначала до министра, потом до заместителя председателя Совета Министров СССР. За строительство Кременчугской ГЭС получил звезду Героя Социалистического Труда. Участвовал в строительстве Асуанской плотины в Египте, восстанавливал Ташкент после землетрясения 1966 года. Более двадцати лет возглавлял всю строительную отрасль страны.
Именно Новиков стал председателем Оргкомитета «Олимпиада-80», созданного в марте 1975 года. И именно он нашёл нужные слова для Брежнева.
Был, впрочем, один человек в руководстве, которого никакие земляческие связи не могли переубедить. Главный идеолог партии Михаил Андреевич Суслов – тот самый «застёгнутый человек, который сам не жил и другим не давал» – оставался последовательным противником Олимпиады до самого конца. И сумел-таки отыграться – но уже после закрытия Игр.
А ведь Москва могла получить Олимпиаду ещё раньше. В 1970 году столица СССР подала заявку на Игры-76. В первом туре голосования Москва даже обошла конкурентов, но во втором проиграла канадскому Монреалю. В советском Спорткомитете были вне себя от гнева. Председатель комитета Сергей Павлов метал громы и молнии, а советская спортивная пресса развернула настоящую кампанию против МОК – «клуб зажравшихся аристократов и буржуев».
7 сентября 1973 года Политбюро приняло решение выдвинуть Москву кандидатом на проведение XXII летних Олимпийских игр.
Потом, когда стало ясно, во что обойдётся подготовка, все благодарили судьбу за проигрыш Монреалю. «Мы бы явно не успели к семьдесят шестому году», – признавали организаторы. Монреаль, к слову, действительно надорвался: долг в миллиард долларов город выплачивал тридцать лет.
Подготовка к Олимпиаде потребовала от Советского Союза того, что было ему совершенно несвойственно: рыночного мышления.
В составе Оргкомитета образовали управление экономической программы. Этих людей в шутку называли «наши миллионеры» – они должны были зарабатывать на Играх деньги. Само слово «спонсор» в советском обиходе не существовало. А лицензионная коммерческая деятельность – продажа товаров с олимпийской символикой – по тогдашним законам вполне могла квалифицироваться как спекуляция.
Тем не менее спонсоры появились. Adidas поставлял униформу, футбольные и гандбольные мячи. Британская фирма Rank Xerox предложила копировальные услуги – по тем временам ценнейший ресурс. Японская Sony обеспечила проекционные телеустановки, итальянская Olivetti – пишущие машинки, западногерманский Daimler-Benz – автомобили.
Стали выпускать продукцию с олимпийской символикой: часы без эмблемы стоили сто рублей, с эмблемой – сто пятнадцать – сто двадцать. Чеканили памятные монеты, выпускали марки. Концерн американского предпринимателя Арманда Хаммера Occidental Petroleum и французский банк стали официальными агентами Оргкомитета по продаже за рубежом олимпийских монет из платины, золота и серебра. Ради этой сделки Хаммер прилетел в Москву на собственном самолёте.
Отдельная история – с билетами. Обычные советские билеты на стадионы были бумажками, которые ничего не стоило подделать. Поэтому заказали билеты у компании Coca-Cola: с водяными знаками, олимпийскими кольцами, специальной защитой. Подделать их было невозможно. Более того, Coca-Cola не только изготовила билеты, но ещё и заплатила за это Оргкомитету семьсот тысяч долларов.
Первый секретарь Московского горкома партии Виктор Гришин, узнав об этом, пришёл в ярость. Обратился к начальству: мол, мало того что нам сделали эти билеты с чужой рекламой, так нам ещё и заплатили! Потребовал всё уничтожить, а деньги вернуть. К счастью, здравый смысл победил.
Строительный масштаб подготовки к Олимпиаде трудно переоценить. Весь гостиничный фонд Москвы до Игр составлял около сорока тысяч койко-мест. Причём значительная часть этого фонда приходилась на гостиницы с говорящими названиями: «Заря», «Алтай», «Восток» – ветхие, неприглядные, с общими удобствами в коридоре.
Гришин, глядя на решение Политбюро, которое обязывало Москву принять десятки тысяч иностранных туристов, задал резонный вопрос: «А где мы их размещать будем?»
К началу Олимпийских игр были возведены гостиницы «Космос» и «Измайлово» – крупнейший в Европе гостиничный комплекс из четырёх корпусов, открытый за месяц до старта Игр. На Олимпийском проспекте появился крупнейший в Европе крытый стадион многоцелевого назначения на сорок пять тысяч зрителей, рядом – плавательный бассейн. В Крылатском построили общегородской спортивный центр: гребной канал, велотрек, три кольца велотрассы, поля для стрельбы из лука. Был построен новый телецентр, пресс-центр, создан международный информационный центр.
Ремонтировали дороги, приводили в порядок дома. Москва менялась на глазах. Многие из этих сооружений исправно служат до сих пор – спустя более четырёх десятилетий.
Но далеко не всё шло гладко. С электроникой дела обстояли плохо.
Электронику закупали за границей. А когда разразился бойкот, поставки заблокировали. Технику приходилось доставлять втридорога, через посредников, окольными путями. Это было и грустно, и дорого – но без неё обойтись было нельзя. Зато после Олимпиады страна совершила скачок в области телекоммуникаций, преодолев, по словам участников, «несколько десятилетий».
К марту 1980 года, за несколько месяцев до начала Игр, из девяноста семи олимпийских объектов было введено в эксплуатацию лишь сорок восемь. Сметная стоимость оказалась вдвое больше, чем записали в 1977 году, и впятеро больше первоначальной. Многое доделывалось в последний момент – буквально за считанные недели до церемонии открытия.
Ввод советских войск в Афганистан в декабре 1979 года стал той самой катастрофой, которой Брежнев так боялся четырьмя годами ранее – только пришла она совсем не с той стороны. Президент США Джимми Картер немедленно потребовал бойкота: «Советский Союз должен заплатить цену за то, что он сделал. Мы обязаны показать Советам, что они не имеют права вторгаться в соседние страны».
20 января 1980 года Картер объявил, что если в течение месяца советские войска не покинут Афганистан, он будет рекомендовать перенос Олимпиады из Москвы.
Олимпийским играм обычно предшествует сессия Международного олимпийского комитета. Зимой 1980 года она проходила в Лейк-Плэсиде, где одновременно шли зимние Олимпийские игры. Советская делегация, прилетев в аэропорт, сразу увидела огромный плакат: зелёный танк, танкист наполовину высунулся из люка и смотрит вперёд, а вместо пушки – пять олимпийских колец.
Картер прислал вместо себя госсекретаря Сайруса Вэнса. Обычно глава принимающего государства произносит на сессии МОК комплиментарную речь в адрес олимпийского движения, олимпийских ценностей. Вэнс же, едва поднявшись на трибуну, начал с места в карьер: агрессия, нападение, война, Афганистан, советская политика...
Советскому представителю предупреждение пришло за минуты до начала. «Не ходите на церемонию открытия, – сказали ему. – Только что распространили текст речи Вэнса. Она будет оскорбительной».
Когда текст зачитали, первый вице-президент Олимпийского комитета СССР Виталий Смирнов вышел из зала красный, с влажными глазами. Но дальше произошло то, чего мало кто ожидал.
Президент МОК лорд Килланин объявил голосование по вопросу о судьбе московской Олимпиады.
МОК проголосовал единогласно – включая членов комитета от Соединённых Штатов Америки – за сохранение Игр в Москве. Килланин заявил: МОК не может разрешить политические проблемы мира, но призывает правительства всех стран встретиться для разрешения разногласий.
После голосования двое руководителей Американского олимпийского комитета пришли к Новикову в номер. Разговор не клеился. Новиков слушал, хмурился. Потом встал, достал бутылку водки, разлил по стаканам. Поднял свой и произнёс:
– Я пью за то, чтобы, когда это пройдёт, мы могли ещё более спокойно встретиться и сделать всё, чтобы никогда больше ничего не помешало развитию гуманных принципов олимпийского движения.
Американцы посмотрели на стакан водки как на пожизненный приговор. Но Новиков опрокинул свой залпом. Американцы выпили. И ни слова о бойкоте больше не прозвучало. По крайней мере, в тот вечер.
Тем не менее официально бойкот состоялся. К нему присоединились более шестидесяти стран. ФРГ, Япония, Норвегия отказались приехать. Некоторые страны воспользовались ситуацией: «Мы приедем, но вы оплатите проезд и проживание». На это тоже пришлось пойти. В итоге приехали представители восьмидесяти одной страны – вместо ста сорока, на которые рассчитывали.
Тень мюнхенской трагедии 1972 года висела над Москвой с первого дня подготовки.
Вопросами безопасности московских Игр занимался начальник 5-го управления КГБ генерал Филипп Денисович Бобков – доверенное лицо Юрия Андропова. Ещё в 1977 году в 5-м управлении был создан специальный 11-й отдел, задачей которого стало «осуществление оперативно-чекистских мероприятий по срыву подрывных акций противника и враждебных элементов». Безопасность на объектах Игр обеспечивали бойцы легендарной группы «Альфа».
Главную опасность, как ни парадоксально, ждали от «собственных друзей» – палестинцев и других ближневосточных радикалов. По дипломатическим каналам КГБ и МИД обратились к руководителям арабских государств «с просьбой об оказании всемерного содействия нашей стране в проведении Олимпийских игр в духе принципов гуманизма и мира между народами». Проще говоря – «поклонились в ножки и попросили не делать гадости тем, кого мы неизменно поддерживаем». Руководство Организации освобождения Палестины дало гарантии: никаких террористических акций на территории СССР в период Олимпиады не будет.
Для проверки зрителей на входах установили рамки металлоискателей – частично закупленные в США, частично собственного производства. Поначалу их настроили слишком чувствительно: звенело на металлические пряжки ремней, на зубные коронки. В первые дни у входов выстраивались километровые очереди. Потом отрегулировали.
КГБ подготовил альбом с установочными данными на три тысячи известных участников международных террористических организаций и разослал его всем заинтересованным органам. Контроль был тотальным. Один иностранный корреспондент неосторожно написал, что, сидя в зрительских рядах рядом с ложей Брежнева, мог бы «спокойно его уложить», будь он снайпером. Публикация вызвала бурю. КГБ потребовал пересадить всех журналистов на противоположную трибуну. Организаторы еле отстояли прежнюю рассадку.
Отдельный казус произошёл с вертолётом. Для трансляции велогонки нужна была воздушная съёмка. Разрешение на полёт вертолёта над Москвой согласовывали три года. И вот в день велогонки раздаётся звонок из Кремля: «Ваш вертолёт летает над Олимпийской деревней! Что вы делаете? Если он не улетит, мы будем его сбивать!»
Организаторы похолодели. Стали выяснять – их вертолёт стоит на земле. А кто тогда летает? Оказалось, главный редактор литературно-драматических передач телевидения решил снять сюжет об олимпийской архитектуре Москвы и спокойно заказал вертолёт – за три дня, а не за три года, как положено. Обошлось.
Время проведения Игр – с 19 июля по 3 августа – определили на основе данных гидрометеорологических наблюдений в Москве за сто лет. Статистика обещала тёплую сухую погоду. Но в день открытия метеорологи доложили Новикову: к четырём часам дня – как раз к началу церемонии – над Москвой будет гроза.
Козловский вспоминал: «Когда мне надо было выезжать с Новиковым на стадион, я зашёл за ним и застал его сгорбленного, совершенно убитого. "Игнатий Трофимович, что случилось?" – "Случилось самое плохое – мне позвонил председатель Госкомгидромета и сообщил, что как раз во время открытия над Москвой будет гроза"».
Новиков дал команду: раздать плащи в ложе членов МОК и зонты-трости – в правительственной ложе. Брежнева привезли прямо из Крыма, где он отдыхал. Генеральный секретарь был ещё достаточно бодр, растроган до слёз масштабом того, что увидел. Сидел в прессе ложе вместе с лордом Килланином и Новиковым.
Без пяти минут четыре тучи разошлись, выглянуло солнце, и началась церемония. Девушки в древнегреческих одеждах вышли на поле. В этот момент кто-то из сопровождения тронул Новикова за плечо:
– Игнатий Трофимович, снимите плащ.
– Ни за что! Пока я в плаще – никакого дождя не будет. И жена пусть не снимает!
Дождя не было. В дневнике Брежнева осталась единственная запись об Олимпиаде – лаконичная, как военная сводка: «19-ое июля. Суббота. Открытие Олимпиады. Олимпиада прошла хорошо, дождя не было».
В Олимпийской деревне на юго-западе Москвы отвели сто семь гектаров земли. Построили восемнадцать шестнадцатиэтажных домов, большой спортивный комплекс, культурный центр, торгово-бытовой центр. Открыли кафе-мороженое, павильон «Русский чай», молочный бар, магазины, в которых внезапно появились товары, о существовании которых рядовой советский гражданин не подозревал: кока-кола, фанта, жевательная резинка, импортные сигареты, диковинные соки с трубочками.
Это запомнили все. Московская Олимпиада стала первым массовым столкновением советского человека с бытовой стороной «загнивающего Запада» – и столкновение это оказалось не в пользу отечественного прилавка.
За полгода до начала Игр директор Олимпийской деревни обратился в ЦК с деликатным вопросом: как быть с религиозными потребностями иностранных спортсменов? В культурном центре выделили три комнаты по сто квадратных метров: одну для христиан, другую для мусульман, третью для иудаистов и буддистов. Подобрали двадцать «проверенных» священнослужителей. Но из-за бойкота многие конфессии оказались не представлены. Служили в основном католики – и те немного.
А за стенами Олимпийской деревни и стадионов продолжалась другая жизнь. В ночь с 24 на 25 июля, в разгар олимпийского праздника, в своей квартире на Малой Грузинской умер Владимир Высоцкий.
Олимпийская Москва была закрытым, контролируемым городом. Информацию о смерти народного кумира «наверху» решили замолчать – слишком рискованно в дни Игр. Информацию опубликовали лишь две газеты – «Вечерняя Москва» и «Советская культура», причём крохотными некрологами. Главному редактору «Вечерки» это, по некоторым свидетельствам, стоило должности.
Но скрыть смерть Высоцкого от народа было невозможно. Весть разнеслась мгновенно – по «сарафанному радио», через зарубежные радиоголоса, которые, несмотря на «глушилки», доходили до аудитории.
_______________________________________
Разыгрывались двести три комплекта медалей по двадцати одному виду спорта. Советская команда завоевала восемьдесят золотых, шестьдесят девять серебряных и сорок шесть бронзовых – абсолютный триумф. Причём, по свидетельствам организаторов, спортсменов сознательно «придерживали»: кураж был такой, что могли выиграть значительно больше, но не хотели, чтобы со стороны казалось, будто хозяева «забирают всё».
Для кубинской команды бокс значил примерно то же, что хоккей – для советской. Кубинцы завоевали восемь золотых, семь серебряных и пять бронзовых медалей. В финальных боях по боксу, которые по регламенту приходились на последний день Игр, негласно прошла команда «поджать советских». В тяжёлом весе кубинцы одолели советского боксёра – судейским решением.
В раздевалке после боя стояла гробовая тишина. Боксёры понимали, что их засудили. Понимали, что они сильнее. Им было жалко месяцев изнурительной подготовки. А тренерам было жалко всего, что было в них вложено. «Ну так бывает, – говорили потом, пожимая плечами. – Спорт. Политический фактор. Для Кубы бокс – это святое. Братская Куба. Ладно, отдали».
В легкой атлетике олимпийские рекорды были превышены шестьдесят два раза, в тяжёлой атлетике – восемьдесят два, в плавании – тридцать семь, в велоспорте – сорок шесть. Несмотря на бойкот, спортивный уровень Игр оказался выдающимся.
Но главным моментом московской Олимпиады стало, конечно, не это. Главным стала церемония закрытия – и улетающий Мишка.
Специально для финальной церемонии композитор Александра Пахмутова и поэт Николай Добронравов написали песню «До свидания, Москва». Первоначально от них ждали дежурного номера – торжественного, пафосного: «Здравствуй, одна Олимпиада, до свидания, другая». Пахмутова и Добронравов сочли тему скучной.
Но тут вмешался Афганистан, бойкот – и режиссёр церемонии Иосиф Туманов пришёл к ним снова с другой просьбой: «Напишите просто прощание с Олимпиадой. Прощальную песню». Идея понравилась куда больше.
У них было две просьбы: никому не показывать песню до исполнения и никому не рассказывать, что Мишка улетит. Это держалось в полной тайне даже от участников церемонии.
Льва Лещенко пригласили записать песню «на всякий случай». Ему не объяснили ни про Мишку, ни про детали церемонии. Туманов сказал лишь: «От тебя нужен сентимент. Какая-то грустная мелодия. Это будет, очевидно, какое-то расставание». Лещенко записал песню «по наитию, от начала до конца».
Один из руководителей Оргкомитета пытался отменить полёт Мишки. Обратился к Новикову с запиской: «Устраивать полёт Миши абсолютно неправильно. Мишка – лесной житель, летать ему не пристало. Запускать медведя в небо нелепо. И это опасно: если он лопнет и упадёт на поле стадиона, будет очень обидно и позорно. Пусть лучше Мишка уползёт в берлогу, которую можно устроить где-нибудь на стадионе».
Новиков настоял на полёте.
Когда огромный надувной медведь, покачиваясь на связке воздушных шаров, поднялся над стадионом «Лужники», плакали все – и на трибунах, и в правительственной ложе, и иностранцы, и советские люди. Лещенко видел лица зрителей, которые нисколько не стесняясь своих слёз, плакали в голос.
Сам Новиков, вспоминал Козловский, «покинул ложу, чтобы успокоиться. Впрочем, он не стыдился своей реакции. Наблюдать гаснущий олимпийский огонь спокойно было невозможно».
А когда церемония закончилась, кто-то из присутствующих спросил: «Игнатий Трофимович, неужели уже конец?»
Повисла пауза. Потом голос: «Дай команду – пусть начнут всё сначала!»
______________________________
С наградами после Олимпиады вышло скверно. Списки на награждение подали длинные – сотни людей работали сутками. Но наверху их сократили в пять-десять раз. Тех, кого представляли к высоким орденам, награждали медалями за трудовую доблесть.
Самого Новикова ждал удар. Он должен был получить вторую звезду Героя Социалистического Труда – заслуженную награду, признание невероятного труда. Первую звезду ему вручили ещё в 1961 году, за строительство Кременчугской ГЭС. Но Суслов вычеркнул представление.
Брежнев позвонил своему старому другу:
– Игнатий, ты не обижаешься, что тебе будет орден Октябрьской Революции?
И Новиков ответил – искренне, без игры:
– Для коммуниста это честь – иметь орден Октябрьской Революции.
После Олимпиады Новиков ещё несколько лет оставался зампредом Совмина. Но в 1983 году, после смерти Брежнева, его сняли с должностей и отправили на пенсию. Обязали покинуть государственную дачу. Так главный строитель страны, человек, который возводил ГЭС и восстанавливал разрушенные города, стал обычным пенсионером в скромной двухкомнатной квартире у станции метро «Фрунзенская».
Сейчас на этом доме висит мемориальная табличка: «В этом доме жил председатель оргкомитета Олимпиады-80 в Москве Новиков Игнатий Трофимович». Родные говорили: в конце жизни Олимпиада стала для него подарком судьбы – абсолютно новый проект, который украсил его жизнь и наполнил её особым содержанием.
Те, кто пережил Олимпиаду-80, вспоминают не столько рекорды и медали, сколько ощущение – физически осязаемую волну гордости за свою страну. За то, что удалось. Что, несмотря на бойкот, несмотря на огорчение от неприезда сильнейших спортсменов из десятков стран, это событие стало мировым. Его нельзя было обойти. Его нельзя было не заметить.
Открытие и закрытие, церемонии и соревнования – всё было сделано, как говорили потом, «с русской широтой и невероятным талантом».
Дорогие читатели. Благодарю вас за внимание. За ваши добрые комментарии. Желаю здорового долголетия, счастья вашим близким, любимым детям. С любовью к вам.