Лидия Аркадьевна с первого взгляда возненавидела обеих жён своего обожаемого сына Игоря. Ни Карина, ни нынешняя, Вероника, по её глубокому и непоколебимому убеждению, не тянули даже на подобие достойной партии для её золотого мальчика. Сама женщина не могла рационально объяснить эту яростную, почти физическую неприязнь, которая поднималась комом в горле при виде снох. Но её материнское сердце кричало одно: «Игорек заслуживает принцессы, а не этих серых мышек!»
С первой справилась играючи, за какие-то семь месяцев. Технология была проста до безобразия: ежедневные рейды в спальню молодожёнов, «случайные» проверки холодильника и шкафов.
— Карин, милая, это что за бардак? — Лидия Аркадьевна с укором проводила пальцем по комоду, оставляя блестящую полосу на пыли. — Мужчина после работы должен приходить в уют, а не в свинарник. Игорек с детства к чистоте привык.
— Да это просто сегодня не успела… — начинала оправдываться Карина.
— «Не успела»! — фыркала свекровь, подцепляя ажурное бельё с дверцы шкафа. — А это на всеобщее обозрение зачем? Скромность нынче не в моде?
Ссоры вспыхивали мгновенно, как спичка. Карина не сдерживалась, кричала и на свекровь, и на мужа. Игорь метался между двух огней. Атмосфера в трёхкомнатной хрущёвке накалилась до предела, стены, казалось, vibrровали от немой вражды. Вскоре брак лопнул, как мыльный пузырь.
Со второй, Вероникой, пришлось менять стратегию. Новая сноха оказалась не промах: педантично чистая, с невозмутимым, как у буддийского монаха, выражением лица. Придираться к пыли было бесполезно. Тогда Лидия Аркадьевна развернула артиллерию сравнений.
За ужином, щедро накладывая Игорю салат, она томно вздыхала:
— Помнишь, Игорек, Карина какой бифштекс готовила? Сочный, с розовой прослойкой… Аж сок по тарелке. — Она бросала быстрый взгляд на Веронику, которая молча ковыряла вилкой в гречке. — Ну, не всем же дано быть хозяйкой. Главное, чтобы человек был хороший.
Игорь мрачно молчал, уткнувшись в тарелку.
— А фигура у неё какая была… — Лидия Аркадьевна продолжала, будто размышляя вслух. — Модельная. Вон, у Вероники кость широкая, это на всю жизнь. — И, видя, как сын напрягает челюсть, добавляла медовым голоском: — Ну что я, что я… Красота — страшная сила, но ненадёжная. Вы главное душой друг другу подходите.
Вероника в ответ лишь поднимала на неё свои спокойные, серые глаза и говорила без тени раздражения:
— Вы правы, Лидия Аркадьевна. У каждого свои достоинства.
Такое ледяное спокойствие сводило Лидию Аркадьевну с ума. Она ждала взрыва, слёз, скандала — хоть какой-то реакции! Но получала лишь вежливую, непробиваемую стену.
Однажды, когда сын задержался на работе, терпение лопнуло.
— Тебе не кажется, что ты его недостойна? — резко выпалила Лидия Аркадьевна, загораживая проход на кухню. — Он мог бы кого угодно найти! А ты… Ты что ему даёшь? Квартиру? Деньги? Умопомрачительную внешность?
Вероника остановилась, медленно вытерла руки о полотенце.
— Я даю ему покой. То, чего у него не было очень давно. — Произнесла она тихо, но чётко. — И прошу вас, не устраивайте истерик. Это вредит его давлению.
— Как ты смеешь?! — взвизгнула свекровь, от неожиданности теряя дар речи. — В моём доме указывать! Да я тебя…
Но Вероника уже вышла из кухни, оставив её одну трястись от бессильной ярости.
— Мам, нам нужно поговорить, — мрачно произнёс Игорь на следующее утро, застёгивая пиджак. — Мы с Верой будем снимать жильё. Уже нашли вариант.
Словно ведро ледяной воды вылили на голову. Лидия Аркадьевна обмерла.
— Что?! — её голос сорвался на фальцет. — Куда?! Это мой дом! Я всё для тебя! И ты меня на старости лет бросаешь? Ради этой… этой бесчувственной статуи?!
— Мама, прекрати! — впервые в жизни Игорь повысил на неё голос. Его лицо исказила гримаса боли и усталости. — Я не могу больше этого терпеть! Ты травишь мою жену! Каждый день, по капле! Я люблю тебя, но я сойду с ума! Мы уезжаем.
— Так это она настраивает тебя против родной матери! — запричитала Лидия Аркадьевна, хватая его за рукав. — Я же вижу, какая она хитрая! Молчит, как партизан, а тебе в уши нашептывает!
— Она ничего мне не нашептывает! — рявкнул Игорь, одёргивая руку. — Я сам всё вижу! Слышу! Мне стыдно, мама! Понимаешь? Стыдно за тебя! Мы будем приезжать, но жить — отдельно.
Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью. Лидия Аркадьевна осталась стоять посреди комнаты, оглушённая, с бешено стучащим сердцем. Всё. Она проиграла. Этой стерве удалось вырвать его из-под её крыла.
Бешеная, слепая ненависть затмила разум. Нет, так просто она не сдастся! Пусть собирает свои пожитки и катится к чёрту! Прямо сейчас!
В прихожей стоял стремянка. Вероника хранила свои зимние вещи — дорогие свитера из ангооры, шерстяные платья, шапки — на верхней полке кладовки, куда Лидия Аркадьевна без подставки не дотягивалась. «Выкину всё это на пол! Пусть ползает, собирает!» — лихорадочно думала она, с силой раскатывая стремянку.
Она взгромоздилась на верхнюю ступеньку и с остервенением стала сгребать всё вниз. Тёплые вещи падали мягкими комками. Последней, в дальнем углу, лежала коробка с вязаными варежками и шарфами, подаренными, видимо, ещё Верониной бабушкой. Лидия Аркадьевна потянулась за ней, сделала неосторожный шаг в сторону… Стремянка, стоявшая на скользком паркете, дрогнула и съехала в сторону. Раздался короткий, придушенный крик, оглушительный грохот падающего металла — и затем тишина, нарушаемая только тяжёлым, хриплым дыханием.
Монотонный белый потолок больничной палаты. Гипс, от кисти до колена, невыносимая тяжесть и тупая, ноющая боль. Лидия Аркадьевна лежала, уставившись в одну точку. «Дура, старая дура… Надо было просто накричать на неё, а не лезть, как обезьяна…» — винила она себя, смакуя каждую секунду того рокового падения.
Дверь скрипнула. В палату вошла Вероника. Несла огромный, пышный букет белых хризантем и гербер. А следом, бледный и осунувшийся, — Игорь.
— Мама… Боже, как ты? — голос сына дрогнул. Он бросился к койке, осторожно взял её здоровую руку. — Врач сказал, сложный перелом… Нога на вытяжении месяц будет, потом реабилитация.
— Не умерла, — хрипло бросила Лидия Аркадьевна, отводя взгляд. Испытывать стыд перед сыном было хуже, чем боль. — Что… квартира ваша? Уехали уже?
Игорь переглянулся с женой. Вероника молча поставила цветы в вазу на тумбочку.
— Мам, пока ты не встанешь на ноги, ни о каком съезде речи нет, — твёрдо сказал Игорь, поглаживая её руку. — Мы остаёмся. Вера будет помогать. Я договорился о работе из дома часть недели.
В груди у Лидии Аркадьевны что-то ёкнуло — облегчение, смешанное с горьким торжеством. Травма, страдание — но они остаются! Она снова держит их под контролем!
Они посидели ещё минут двадцать, Игорь рассказывал о работе, о новостях. Вероника молчала, лишь поправляла подушку и наливала воду. Когда стали прощаться, Игорь наклонился, поцеловал мать в щёку:
— Держись, мамуля. Завтра приду с утра.
Он вышел. Вероника задержалась на секунду у двери, поправила одеяло. И тихо, так тихо, что можно было принять за шум в ушах, произнесла:
— Не волнуйтесь, мама. Всё наладится.
Дверь мягко закрылась. Лидия Аркадьевна застыла, уставившись в пространство. «Мама…» Этого слова она не слышала от неё НИКОГДА. От Карины — да, в начале, показно. Но от этой… От этой ледяной, непрошибаемой Вероники…
В голове закружился вихрь мыслей. Может, она испугалась? Пожалела? Или это насмешка? Нет, в голосе не было насмешки. Была… усталость. И что-то ещё.
Она повернула голову к букету. Белые, чистые цветы. Как саван. Или как знак перемирия.
Боль в ноге была мучительной, унизительной. Но в душе, среди обломков её гордыни и злобы, проклёвывался странный, хрупкий росток. Они не уехали. Она назвала её мамой. Месяц впереди — долгий, болезненный. Всё может измениться.
«Терпение… — подумала Лидия Аркадьевна, закрывая глаза. — Всё перетрёт. И ненависть тоже».